XXI. Что-то меняется, что-то – неизменно

Иисус прошел через сад, одетый в мягкие сизые сумерки, и ненавязчиво постучал в дверь мастерской дочери. – Открыто, – раздался приглушенный ответ. Он толкнул дверь. Аромат роз, наполнявший сад, сменился знакомым запахом свежей краски – запахом искусства, труда и вдохновения. В подсвечнике на сложном поворотном механизме, который Иисус встроил в стену еще восемь лет назад, оснащая мастерскую всем необходимым, догорала восковая свеча. Доротея сидела в кресле, подобрав ноги и уткнувшись лицом в колени, и выбившиеся из свободно заколотого пучка каштановые с медью локоны змеились по изумрудному хлопку ее платья. – Солнышко, тебе нужно отдохнуть, – мягко сказал Иисус. – Идем в дом. У нас с мамой уже готов ужин. – Я не пойду, – отозвалась Доротея, не поднимая головы. Она не спорила – она констатировала факт. – Ноги – отваливаются. Руки – отваливаются. Если я встану – развалюсь, и тебе придется меня склеивать, как дерево для моих панелей. – Вдохновение? – понимающе спросил он. – Вдохновение, – гордо и чуточку театрально-обреченно подтвердила она. – Что ж… – Иисус сделал выразительную паузу, нарочито изобразив задумчивость. – Раз идти ты не можешь, самое время нам вспомнить твое детство, – в его ласковом голосе зазвучали почти заговорщицкие нотки, точно они вдвоем изобретали особенно веселую шалость. – Поиграем в лошадку? Доротея чуть приподняла голову и даже приоткрыла один глаз. – А пирог – с инжиром? – уточнила она. – С инжиром, – с улыбкой заверил он. – Что ж… – в тон отцу протянула Доротея, чуточку оживившись. – Ради пирога с инжиром я удержусь в седле. Иисус подошел к ее креслу и присел на корточки, чтобы она могла, не вставая, забраться ему на спину. Доротея доверчиво обняла отца за шею и всем весом легла ему на спину – так опираются на несокрушимую скалу, зная, что она не дрогнет. Это было нечто большее, чем уверенность, – это было абсолютное отсутствие сомнения. Спину обожгло так, словно рубцы от железнозубых плетей были свежими, словно они вот-вот раскроются, пропитывая кровью его хитон и изумрудное платье Доротеи. Но эта боль была ожидаема и желанна, ибо была платой за то, чтобы быть отцом. Иисус мягко подхватил Доротею под коленки и плавно выпрямился. В стигматах провернулись знакомые тупые кинжалы, невидимые и жестокие. Со спины, казалось, содрали кожу. Но ни то, ни другое никогда не становилось помехой. И никогда не станет. Он вышел в объятый вечерней прохладой сад. Доротея, уютно устроившись щекой на его плече, дышала медленно и ровно, почти как во сне. Совсем как в тот вечер…

***

Это было спустя несколько дней после нападения разбойников. Раны по-прежнему причиняли боль, но оказались достаточно легкими, чтобы убедить Агнес в их несерьезности, а пятилетнюю Доротею и вовсе оградить от этого знания. Они возвращались с городского праздника. На пустеющие улочки медленно опускалась бархатистая летняя ночь. Доротея шла между родителями – одна ее ладошка лежала в мягкой, теплой ладони матери, другая тонула в бережной и сильной пробитой руке отца. Она восторженно щебетала о выступлениях бродячих артистов, с умильной серьезностью отмечая, что ей понравилось, а что нет, о песнях рапсодов, в которых быль и небыль смешались воедино, точно молоко с мёдом, о египетском заклинателе змей, словно вышедшем из древнего маминого свитка, и, конечно, о тающих во рту восточных сладостях. Но вот восторг Доротеи стал иссякать, уступая место усталости, естественной для ребенка после целого дня новых впечатлений. Она зевнула и потерла запястьем слипающиеся глаза, не выпуская родительских рук. Иисус не стал ждать, пока она заснет на ходу. Присел на корточки, привычно подставив спину: – Забирайся, солнышко. Доротея, снова зевнув, обхватила ручонками его шею. Свежие раны в боку и в плече пронзило острой болью, когда в них впились ее ладошки и коленки. Привычный монотонный жар в оставленных плетьми рубцах всколыхнулся жестоким ярым пламенем, когда она прижалась к его спине. Но он лишь удостоверился, что она держится крепко, и аккуратно, чтобы сонная Доротея не свалилась с его спины, выпрямился, бережно придерживая ее под коленки. По лицу Агнес пробежала тень тревоги. Пусть она не могла знать о боли в давно заживших рубцах, скрыть от нее повязки на свежих ранах было бы невозможно. Иисус успокаивающе улыбнулся ей, делясь собственной уверенностью, без слов, одним лишь взглядом заверяя: «Всё в порядке. Я справлюсь». Агнес еле заметно кивнула, доверяя его силе. Конечно, он справится. Как и всегда. Иначе не взял бы на руки их ребенка. Она нежно поправила волосы почти уснувшей дочери. Затем взяла под руку мужа, вновь превращая их троих в неразрывное целое. И они неспешно двинулись к дому через засыпающий городок. И пусть по телу растекалась жгучая боль от множества ран, свежих и старых, а повязки, надежно скрытые под одеждой, медленно пропитывались кровью, Иисус был счастлив ощущать дыхание дочери на своей щеке и легкую ладонь жены на своем локте. Был счастлив служить опорой им обеим.

***

Он шел через сад ровным твердым шагом. Ни дрожи мышц, ни сбившегося дыхания. Тропинка плавно вилась меж розовых кустов. Рубцы на спине горели, точно к ним приложили каленое железо. Каждый шаг отдавался волной тупой боли в пробитых стопах и ладонях. И это была самая сладкая, самая осмысленная боль. Увидь их кто-нибудь сейчас – решил бы, что оба не в своем уме. Где это видано: немолодой отец несет взрослую дочь, как малого ребенка! Но за Доротеей, Агнес и Иисусом давно закрепилась репутация «странного семейства». Их это ничуть не тяготило, скорее забавляло. И если сегодня они дадут соседям новый повод для сплетен, то у них самих лишь появится новый повод для смеха. Иисус обогнул раскидистый грецкий орех. Он посадил это дерево спустя год после свадьбы, когда закончил строить их дом – дом, подходящий не только для пары, но и для семьи. Орех рос быстро, и Агнес полюбила читать в тени его роскошной кроны в утренние часы, когда солнце уже высушило ночную росу, но еще не насытило воздух сухим зноем. Доротея же, едва начав дотягиваться до нижних ветвей, полюбила устраивать игры прямо на дереве. Ее излюбленная игра звалась «Папа, лови!».

***

Она будто нарочно старалась застать его врасплох. Когда он провожал знающего заказчика, продолжая начатый в мастерской разговор о свойствах древесины. Когда выходил в сад размять спину и вдохнуть свежего воздуха после особенно долгой и сложной работы. Когда, сталкиваясь с самыми горькими и жестокими проявлениями людской ограниченности, позволял себе краткие моменты тихой задумчивой усталости. – Папа, лови! – радостно кричала десятилетняя Доротея – и спрыгивала с низкой ветки прямо на спину отцу. В ней не было и тени сомнения в его реакции. Ее поведение не было вызовом. Доротее просто не приходило в голову, что он может не успеть ее поймать. Раз папа здесь – значит, он обязательно поймает. На то он и папа. Иисус всегда ловил. Шрамы, оставленные плетьми, вспыхивали жестокой рвущей болью, точно их заново раздирали изогнутые железные зубья. Но он лишь привычно-бережно подхватывал дочь под коленки и спрашивал деловито: – Куда едем? – К маме, за инжирным пирогом! – радостно возвещала Доротея, крепко обнимая его за шею. И Иисус нес ее на спине через сад – к Агнес, у которой всегда находился для дочери ее любимый пирог со спелым инжиром.

***

Из окна кухни шел тонкий сладкий аромат обещанного инжирного пирога, который Агнес пекла каждый вечер, пока Иисус готовил мясо и резал овощи. – Ну и семейка… – раздался шепот у забора. – Разбаловал плотник дочку, теперь до самой смерти с ней нянчиться будет, – вторил ему другой. Доротея тихо хихикнула в плечо отцу. – Буду, – спокойно подтвердил Иисус, обращаясь больше к дочери, чем к сплетникам. Эти пересуды сопровождали их уже не первый год.

***

– Пап, лови! – кричала пятнадцатилетняя Доротея прямо посреди улицы, пребывая в особенно приподнятом настроении после завершения работы над сложной многослойной картиной, покупки необычной вдохновляющей диковинки у заморского торговца или просто потому что солнце светит и жизнь прекрасна. И Иисус подхватывал уже почти взрослую дочь, с разбегу запрыгнувшую ему на спину, и чувствовал, как рубцы обдирает железными когтями знакомая рвущая боль, и его мир был в эти мгновения таким же светлым, прекрасным и добрым, как мир его взрослеющей девочки. Агнес глядела на них с той же нежной счастливой улыбкой, с какой когда-то наблюдала, как Иисус бережно вытирает липкий инжирный сок с подбородка совсем еще крохи Доротеи. Она брала мужа под руку, и так они все вместе шли домой – совсем как десять лет назад. Встреченные по дороге соседи бросали на них косые взгляды, но Доротея, Агнес и Иисус лишь смеялись, обсуждая картины и стихи, диковинные безделушки и инжирные пироги, и прочие простые и сложные радости, из которых складывалась их жизнь.

***

К тому моменту, как Иисус подошел к дому, рубцы на его спине раскалились до того, что, казалось, Доротея может о них обжечься. Не знай он наверняка, что это лишь его собственные ощущения, – пожалуй, испугался бы за дочь. Но то была всего лишь привычная, обманчивая боль, и его спина оставалась для Доротеи такой же безопасной, какой была пять, десять, пятнадцать лет назад. Он аккуратно, не теряя равновесия, толкнул коленом дверь и вошел в дом. Пронес Доротею в кухню, с осторожностью минуя дверные проемы, следя за тем, чтобы она не ушиблась случайно о косяк. И наконец бережно опустил ее на стул. – Ну вот мы и приехали, – ласково сказал он, выпрямляясь без тени видимой усталости, хотя спина горела так, словно его заново высекли железнозубыми плетьми. Затем с напускной серьезностью оповестил Агнес: – Я обещал Доротее пирог с инжиром за то, что она не выпала из седла по дороге. – О, – Агнес тоже напустила на себя нарочито-серьезный вид. – Что ж, думаю, это заслуженная награда. Но прежде ужин. Она придвинула к дочери горшочек с томленой бараниной и блюдо с овощами. Доротея с преувеличенным усилием отлепила подбородок от ладоней, которыми подпирала голову, то и дело клонившуюся от усталости, и принялась за еду. С каждой ложкой нежного мяса, приготовленного терпеливыми пробитыми руками отца, с каждым кусочком сладкого инжирного пирога, испеченного теплыми заботливыми руками матери, Доротея оживала. Усталость переставала быть опустошающей и становилась осмысленной, даже приятной. Чуткая забота и безусловное внимание родителей служили ей несокрушимым напоминанием: она – не только вымотавшаяся художница, исчерпавшая свои силы в порыве вдохновения; она – их Доротея, которую любят не за талант, а за само ее существование. И это осознание неизменно исцеляло любые творческие муки.