XXVII. Маковое поле

С нападения прошло несколько дней. Доротея не выходила за калитку, предпочитая проводить время в саду и в своей мастерской. Никто не указывал ей на это, никто ее не торопил. В конце концов, такое случалось и прежде – не потому что Доротея и раньше бывала всерьез напугана, но просто потому что труд художницы время от времени требовал тишины. Оттенки новой картины, над которой она теперь работала, были глубже, сложнее, но не темнее обычного. Сама же Доротея стала тише, задумчивей, но ее улыбка – редкая и оттого еще более драгоценная – день ото дня становилась всё более искренней и живой. Медленно, как пробиваются из-за горизонта один за другим лучи восходящего солнца, возвращалась к ней прежняя беспечность. Доротея оживала – едва заметно, но неуклонно. А Агнес, Иисус и Гелиодор с терпением и любовью создавали для нее пространство безопасности и принятия, в котором оживать было легко. – Удивительно теплая осень, – будто бы невзначай обронил Гелиодор, по уже сложившейся традиции зайдя утром к Доротее, прежде чем начать рабочий день. – Не поверите, но в полях снова зацвели маки. – Маки? Сейчас? – Доротея удивленно вскинула брови. – Природа удивительно устроена, солнышко, – мягко отозвалась Агнес. – Сначала шли дожди, теперь снова тепло – вот маки и решили, что уже весна. И зацвели. – Я хочу посмотреть, – тотчас оживилась Доротея, откладывая незаконченный набросок сангиной. – Хочешь, погуляем там сегодня? – осторожно предложил Гелиодор. – Да, пойдем прямо сейчас, – глаза Доротеи зажглись радостным предвкушением – впервые за минувшие дни. Долгих сборов не требовалось. Доротея набросила расшитый цветами полночно-синий плащ поверх привычного хлопкового платья и вместе с Гелиодором вышла за дверь, пообещав родителям вернуться к обеду. – Кажется, ей лучше, – с надеждой сказала Агнес. – Она вернется, свет мой, – твердо пообещал Иисус, целуя жену в висок. – Вот увидишь.

***

Маки – крупные, алые – покачивались на ветру, впитывая солнечный свет, вновь воссиявший после дождей. Доротея и Гелиодор, держась за руки, шли через устланное живым алым ковром поле. Они почти не говорили. Просто наслаждались прогулкой, свежестью ветра, горьковато-сладким ароматом с нотами мёда и миндаля, поднимающимся от нагретых поздним осенним солнцем цветов. Просто были рядом – и этого было довольно. Доротея задумчиво провела кончиками пальцев по бархатистым маковым лепесткам, колышущимся у ее колен. – Я испугалась, – тихо сказала она. – Знаю, – мягко ответил Гелиодор, ласково сжав ее ладонь. – Это всё как будто не со мной происходило… не с нами. Странное чувство. – Твой разум защищает тебя. Это нормально. Доротея подняла на него взгляд, серьезный, но живой. – Ты защищал меня. И я знала, что защитишь. Это не было благодарностью. Это было нечто куда более ценное – утверждение истинного порядка вещей. – А ты доверилась мне. И мы справились. Гелиодор говорил правду: попытайся Доротея вырваться, вмешаться, и он, быть может, не смог бы ее уберечь. Доротея улыбнулась уголками губ: – Справились. И они пошли дальше по колышущемуся маковому морю. Доротея собирала цветы, и алые маки пламенели на фоне ее полночно-синего плаща. Не кровью – жизнью. Один цветок она, обломав слишком длинный стебель, смеясь, сунула за ухо Гелиодору. – Тебе к лицу, – Доротея улыбнулась теперь уже совсем по-настоящему. Она поправила цветок, и ее пальцы скользнули по его щеке. Гелиодор замер, наслаждаясь прикосновением и ее смехом. Потом наклонился, тоже сорвал мак и бережно заправил его за ухо Доротее. – Тебе тоже, – тихо сказал он. И, помедлив, добавил серьезно: – Я счастлив, что ты снова улыбаешься. Так они и шли вдвоем, рука об руку, коронованные маками, и впервые за минувшие дни душу Доротеи не омрачала тень пережитого ужаса, словно, будучи высказанным, страх потерял свою силу. Они уже возвращались, сделав широкий круг через маковое поле, когда путь им преградил ручей. После дождей он разлился, и каменистый брод скрылся под быстрой прозрачной водой. Не говоря ни слова, Гелиодор бережно подхватил Доротею на руки. Она не сопротивлялась. Лишь тихо рассмеялась, будто для нее не было ничего естественнее, чем оказаться в его объятиях, обвила его шею свободной от цветов рукой и уткнулась в его плечо, пряча лицо от ледяных брызг. Гелиодор чувствовал, как боль горячими волнами расходится от едва начавшей заживать раны, как выстреливает по руке, пронзая до самых кончиков пальцев. Но боль не имела значения и не имела власти. Важны были лишь смех Доротеи, ее ладонь на его шее и то, что она не промочит ноги. Гелиодор невозмутимо шагнул в ледяную воду, даже не поморщившись от обжегшего ноги холода, сделал несколько шагов через ручей и аккуратно поставил Доротею на ноги на противоположном берегу. И, встретившись с ней взглядом, увидел в ее глазах теперь уже не просто узнавание, что засветилось в них в день их первой встречи на рынке, но нечто еще более вечное и незыблемое: подтверждение реальности, единственно верной для них обоих. Они по обыкновению распрощались у калитки. Доротея возвращалась домой с букетом маков. Возвращалась к родителям, к запаху красок в мастерской, к горячему обеду, ждущему в печи. Возвращалась исцеленной.