XXVIII. Дом, обретенный друг в друге

Близилась зима. На смену алым макам пришли нежные безвременники цвета весенних сумерек и бархатисто-багряные анемоны. Дожди теперь случались чаще, а солнечные дни стали мягкими и прозрачными. Вечера были напоены влажной прохладой, и, провожая Доротею домой по ранним сумеркам, Гелиодор укутывал ее в свой простой плащ поверх ее расшитого. После пережитого доверие меж ними окрепло, стало глубже и спокойнее. К Доротее окончательно вернулась прежняя жизнерадостность, и Гелиодор с облегчением замечал, что она не боится ни узких улиц, ни темных вечеров. Доротея же искренне полагала, что бояться ей нечего – ведь рядом был он, уже раз доказавший готовность защищать ее любой ценой. Это случилось в один из редких солнечных дней. После прогулки в холмах они вышли на окраину, где городок встречался с полями. Доротея отстала на несколько шагов, а когда Гелиодор обернулся, его вопросительный взгляд встретил ее лукавую улыбку. – Гелиодор? – с заговорщицким видом позвала Доротея. – Да? – осторожно отозвался он. – Лови! И она прыгнула ему на спину, точно дикая кошка. Гелиодор поспешно подхватил ее под коленки, стараясь думать о равновесии, а не о том, что впервые касается Доротеи столь фривольно, чуть ли не интимно. Почти зажившее плечо прострелило резкой болью, но его руки не дрогнули. – Удобно? – с улыбкой спросил он, выпрямляясь. – Очень, – довольно отозвалась Доротея, устраивая подбородок на его плече. Так они и направились к ее дому. Редкие встречные соседи качали головой. Одни укоризненно, другие – пряча улыбку. В спину летели уже привычные шепотки: – Ты посмотри на дочку плотника… – Как дитя малое! – Сперва на отце ездила, теперь нового «конька» себе нашла… – А он-то ей всё позволяет! – Поостерегся бы лекарь – так ведь и не слезет… Доротея и Гелиодор встречали замечания сплетников тихим снисходительным смехом, не прерывая разговора и не меняя положения. Лишь последнего Гелиодор удостоил коротким взглядом и с преувеличенной серьезностью ответил: – Очень на это надеюсь. Аккуратно толкнув коленом калитку, Гелиодор пронес Доротею через сад и остановился на развилке. – Куда едем? – спросил он. – В мастерскую, – решила она. Гелиодор покорно повернул к мастерской и осторожно поставил Доротею на ноги возле двери, постаравшись, чтобы его ладони не скользнули по ее бедрам. Доротея откинула за спину слегка растрепавшиеся кудри. Глаза ее искрились незамутненным беспечным счастьем, на губах играла легкая беззаботная улыбка. В лучах раннего заката медь в ее волосах сияла еще ярче. Гелиодор в который раз залюбовался ею и не пытался этого скрыть. То, что Доротея проделала путь от полей до своей мастерской на его спине, казалось Гелиодору бесценным до сакральности и в то же время столь естественным, точно они прогуливались таким образом каждый день. Доротея мягко потянула его за руку, и Гелиодор послушно последовал за ней в мастерскую. На трехногой подставке возле окна сохла картина – маковое поле, расцветшее глубокой осенью. Гелиодор видел, как оно рождалось – день за днем, слой за слоем, лепесток за лепестком. И глубоко ценил доверие Доротеи, позволявшей ему видеть каждый этап работы над картиной – не с торжественным требованием оценки, а как часть пейзажа ее жизни. Однажды Доротея рассказала Гелиодору, что мастерская ее отца всегда открыта для тех, кого он любит, – так и в ее мастерской нет тайн для тех, кого любит она. Доротея говорила об этом так просто, что Гелиодор едва поверил своим ушам. Неужто она признавалась ему в любви – так легко, без трепета и волнения? Осознавала ли, что значат для него ее слова? Впрочем, Гелиодор тотчас понял, что признание не было намеренным: Доротея просто говорила, что думает и чувствует. А следом пришла другая мысль: говорил ли он сам хоть раз, что любит ее? Прямо – ни разу: не желал своим признанием обязывать ее на ответное до тех пор, пока не попросит ее руки; пока не услышит, что она согласна стать его женой. Лишь тогда можно будет говорить о любви – когда взаимность будет подтверждена не только его, но и ее желанием соединить жизни и сердца. Гелиодор не задумался, что Доротее, выросшей в любви, Доротее, которой любовь служила такой же данностью, как воздух, его любовь была столь очевидна, что едва ли она хоть на миг усомнилась, любит он ее или нет. Что она видела любовь в каждом его восхищенном взгляде, каждом заботливом жесте. Что его любовь давно стала столь же незыблемой частью ее мира, как мерный скрип отцовского рубанка, сладкий аромат материнских роз и запах красок в собственной мастерской. В мастерскую Доротеи Гелиодор всегда входил как гость. Не напрашивался на приглашение, не проявлял излишней инициативы. Искренне интересовался искусством Доротеи, но никогда не требовал для себя причастности к этому искусству сверх ее желания. Оттого стократ ценнее была эта причастность. Гелиодор знал, что Доротея может на долгие часы запирать дверь мастерской, чтобы поработать в одиночестве. Тогда даже родители не тревожили ее, уважая моменты сосредоточенности и вдохновения. Со временем Гелиодор научился у Агнес и Иисуса не волноваться за Доротею в такие дни. Научился незыблемому знанию: дверь всегда будет открываться. – Ты подарила макам третье цветение, – тихо сказал Гелиодор, глядя на законченную картину. – Вечное. Мастерскую заливал нежно-розовый закатный свет – совсем как в тот день, когда впервые сплелись их руки. Казалось, то было вечность назад – самую счастливую вечность, какую только можно представить. – Вечное… – эхом отозвалась Доротея. Гелиодор встретил ее внимательный взгляд. Это было нечто большее, чем изучающий взгляд художницы. Это был взгляд-присвоение. Ладонь Доротеи мягко легла на его шею, и на мгновение Гелиодор перестал дышать. Ее губы коснулись его губ. В саду за окном заливались черные дрозды. Медленно тускнел нежный закатный свет. Доротея в своей мастерской целовала своего избранника. Этот поцелуй, первый для них обоих, случившийся вопреки всем устоям до произнесения брачных обетов, пах мёдом и гранатом, красками и горьковатыми травами, теплом заката и полевыми цветами. В противоположность уверенности Доротеи, Гелиодор отвечал на поцелуй с трепетной бережностью, точно касался хрупкого цветка. Он не позволял себе больше, чем позволяла себе она, не притягивал ее ближе, лишь мягко перебирал пальцами ее медные локоны. Таким они запомнили этот вечер – ярким, но нежным, запретно-сладким, но чистым, как роса на розовых лепестках. Ее губы на его губах. Его руки в ее волосах. Ласковое тепло раннего предзимнего заката. Нежные трели дроздов в кроне орехового дерева. И чувство дома, обретенного друг в друге.