Трещина

      До спектакля остаётся пара часов. Сидя на стареньком табурете, я понемногу готовился к выступлению, параллельно считая трещины в досках. Мне было слишком лень репетировать, или заниматься какой-либо другой ерундой, поэтому я время от времени распевался и дрыгал ногами в воздухе в попытке скоротать время.       Пьеро стоит у зеркала. В те времена он почти не гримировался, а лишь изредка поправлял белила на щеках, пытаясь придать и без того бледному лицу мраморную текстуру.       Бригелла спорит с реквизитором. Улыбается, но взгляд у него цепкий, внимательный. Он давно понял правила игры у взрослых, и научился у них выигрывать. Иногда мне кажется, что однажды этот театр перейдёт именно в его руки, потому что Бригелла пусть и был довольно циничным, но его невероятный ум и лидерские качества делали его попросту неподражаемым человеком.       Пульчинелла ходит из угла в угол и бормочет текст. Затем он смотрит на меня достаточно долго, и корчит подобие ухмылки. Я скосил глаза в ответ, и сделал губы трубочкой. Другу не понравилось увиденное, и он, раздраженно хлопнув себя по лицу, вновь отвернулся, и продолжил репетировать текст.       Я нахожу взглядом Мальвину. Она сидит напротив своего трюмо, как обычно, идеальная, пока Смеральдина, её личная служанка, расчёсывает Мальвинины длиннющие голубые локоны. Спина девушки прямая, руки спокойные... Она идеально выучила свою роль. Не нужна ей никакая репетиция.       Артемон с собачками расположился от неё неподалёку. Он делает вид, что занят делом, но я знаю: если что-то пойдёт не так, он будет рядом первым. Заметив мой изучающий взгляд, парнишка лениво мне подмигивает своим "белёсым" глазом и широко улыбается, словно щенок, который ждёт, что его назовут "хорошим мальчиком".       Изабелла и Фламиния разминаются у стены. Каждое их движение — точное, выполненное сотни раз. Иза сумела догнать свою напарницу по номеру, и теперь подобных акробаток не сыскать во всей округе. Подобные трюки, в конце-концов, смотрелись гораздо гармоничнее именно в паре.       Я делаю глубокий вдох, когда по моей ещё не прикрытой тканью шее ловко скользят чьи-то тонкие пальчики.       — Где же твой замечательный воротник, дорогой? — выдыхают мне прямо в ухо, и я таю, узнавая голос своей любимой. Коломбина ловко набрасывает на меня ворот от костюма, и аккуратно завязывает шёлковую ленточку сзади.       — Я без тебя не стал и грим наносить, всё ждал... — быстро шепчу в ответ я, наслаждаясь красотой этой задорной девчушки. Моя "служанка" шутливо хлопнула меня по руке, потянувшейся к её лицу, и отпрянула.       — Синьор, вы, однако, лентяй! — наигранно возмущалась она, и, схватив баночку с чёрной тушью, принялась рисовать у меня на лице какие-то шутовские узоры.       — Ah, pigro... Sono una persona stupida e pigra in amore...— я пою вполголоса, глядя в её глаза. Коломбина смеётся, взъерошив мне волосы, и невесомо касается губами моего виска, дабы ненароком не смазать свой труд.       — Так красиво поёшь, Арлекин... — бормочет она с улыбкой. — Скорее бы уже вечер... Хочу слушать твои песни лично для меня вечность.       И я счастливо улыбаюсь. О наших отношениях знают только актёры нашей труппы. Если синьор Карабас узнает о подобном, даже боюсь знать, что будет, но пока мы умеем играть и притворяться, то всё будет хорошо.       Через каких-то пару мгновений нам предстоит идти на сцену. Алые занавеси откроются, и наши зрители увидят прекрасную сцену, украшенную в венецианском стиле. Первым долгом на сцене пред всеми предстанет Пьеро в образе гондольера, и смешно усевшийся в бутафорную гондолу. Позади него Симон и Мартин, одетые в накидку-тельняшку, добавляли ему и без того нелепой комичности. Затем на сцену выйдет Пульчинелла, игравший его злого брата, мечтающего отобрать у гондольера его бизнес, а затем и жену — Мальвину...

***

      Спектакль прошёл более чем удачно — зал рукоплескал нам, выкрикивая слова одобрения. Люди аплодировали долго и громко, словно не хотели отпускать нас обратно за кулисы. Я, весь покрытый испариной от тяжести своего костюма, без устали кланялся публике, и в какой-то момент поймал букет оранжевых роз, прилетевших прямо мне в руки. Хотелось поскорее подарить его Коломбине.       Постепенно люди стали вставать со своих мест и покидать зал, но среди гостей был человек, которого я прежде не видел. Он выделялся пышностью одежды и чересчур уж большой "тушкой" на фоне простых зрителей.       Медленно стала закрываться занавесь, скрывая нас всех от любопытных взглядов. Музыка умолкла, и тишину тут же нарушили усталые вздохи. Актёры лениво оглядывали друг друга в образах персонажей, прежде чем вернуться в гримёрку и смыть с себя "временные" лица. Однако, прежде чем кто-либо покинул закулисье, путь нам преградил Дуремар, оперевшись локтем об дверной косяк.       — Синьор Карабас приказал всем оставаться на своих местах, — с помпезной важностью в голосе сообщил он. Артемон, стоявший к выходу ближе всего, досадно заскулил, хватаясь за виски.       — Мне срочно надо в туалет, — пробубнил он, плюхаясь на холщовый мешок рядом с лестницей. Рядом опустился Пьеро, который, сыграв главную роль, устал больше всех, и вяло протёр своё лицо от пота и грима носовым платочком.       — Может кто-то из нас оплошал, и теперь нас должны отругать? — предположил Пульчинелла, косясь в сторону Изабеллы. Девушка досадно топнула ногой.       — Да? Вот пусть и отчитает сразу виноватого, а мы все пойдём отдыхать! — ядовито бросила она. Пульчинелла закатил глаза.       — Предлагаю просто дождаться синьора Карабаса, — спокойно предложила Мальвина, снимая с себя шляпку со страусинным пером. — Может он наоборот, похвалить собрался...       "ДА-ДА, СИНЬОР, РАЗУМЕЕТСЯ!"       Голос Карабаса Барабаса звучал вальяжно, с напускной гордостью. Мы переглянулись меж собой. О ком шла речь?       — Я бы хотел взглянуть на того, с пятнами, и на кучерявую, в фиолетовом... Вот тот, что злого играл, тоже приглянулся... — донеслись до них обрывки фраз идущего по коридору незнакомого им человека.       Актёры тут же встали в ряд по росту, как обычно это бывает у них на репетициях. Ещё десяток тяжёлых шагов по дубовому полу, и за кулисами показался Карабас, а следом за ним вошёл тот самый толстый незнакомец из зала.       — Артемон, Фламиния, Пульчинелла, — заслышав свои имена, каждый из ребят делал шаг вперёд, не сводя внимательные взгляды с нового человека. — Познакомьтесь, это дон Балоардо. Он хочет провести с вами пару часов, пообщаться и посмотреть, на что каждый из вас способен.       — Но, синьор Карабас, разве нам не стоит для начала привести себя в порядок? — выдавил из себя Артемон, которого, я более чем уверен, такой расклад событий вовсе не устроил. Но "отец" был настроен более, чем решительно. Если бы я только знал, чем это маленькая incontro могла обернуться нам в дальнейшем...       — Потом, Артемон, всё потом. — Карабас сграбастал всех троих в кучу и подтолкнул их в сторону обрюзгшего мужчины. — Идите вместе с ним в комнату приёма гостей. — Затем, обернувшись на нас, он нервным движением пригладил бороду и бросил: — Все остальные свободны.       Так, трое из нас стали первыми, кто почувствовал на себе ту самую "трещину".

***

      Два часа тянулись бесконечно. Мы ждали в своих комнатах, отдыхали, и спорили о пустяках, перебирая реквизит, который никому не был нужен. Я вёл себя громче обычного, и всё время прислушивался, будто мог услышать что-то сквозь стены. В какой-то момент Изабелле это стало действовать на нервы, и она прикрикнула на меня, а затем быстро извинилась, сказав, что очень волнуется за подругу. Бригелла, не учавствоваший в сегодняшнем спектале по причине простуды, хмуро наблюдал за всеми нами из своего угла, время от времени покручивая в руках недоеденную грушу.        Наконец, они вернулись, но заходили в гримёрку по-одному. Пульчинелла был бледен сильнее обычного, но держался молодцом. Он сразу нацепил на себя свою привычную надменную маску. На наши расспросы, что же там происходило, он лишь отмахнулся, сказав, что синьор просто восхищался их актёрской игрой. Что было странно, он не стал перетягивать всё внимание на себя, хотя я предполагал, что он сказал бы что-то вроде "Артемон и Фламиния зря пришли, они не дотягивали до моего уровня". И постоянно потирал запястье, прикрытое длинным белым балахоном.       Фламиния вернулась следующей. Изабелла тут же заключила подругу в тёплые объятия, но та отмахнулась от неё, и сообщила, что слишком устала после шоу, и ей очень хочется спать.       Артемона мы ждали дольше всех. Та же отговорка была и от дрессировщика, и на этом все дружно решили отстать от и без того выжатых после выступления коллег, и лечь спать.

***

      Артемон отчего-то стал странным. Я не могу назвать день или час, когда стал это наблюдать за ним, но происходило нечто необъяснимое. Сначала ты думаешь, что человек просто устал, потом — что он не в духе, а потом ловишь себя на том, что ждёшь, когда он снова станет прежним… и не дожидаешься.       Он больше не улыбался по-настоящему. Только иногда, будто вспоминал, как это правильно делается. Уголки губ поднимались слишком наигранно, а глаза оставались пустыми. Когда с ним заговаривали, он вздрагивал, словно его окликали из сна, и на мгновение терялся: смотрел на собеседника так, будто не сразу понимал, где находится. Руки у него иногда подрагивали.       Он стал путаться в словах. Начинал фразу уверенно, а заканчивал её шёпотом или вовсе замолкал, словно мысль внезапно обрывалась. Иногда он просто кивал, даже если вопрос требовал прямого ответа. Пудели больше не бегали за ним гурьбой. Они всё ещё его бесприкословно слушались, но держались настороженно, будто чувствовали перемену. Животные всегда чувствуют.       Я делал вид, что не замечаю. Так проще. В театре мы все умеем притворяться. Этому учатся быстрее, чем танцам и песням. Но по вечерам, когда сцена пустела, а кулисы становились темнее, мне казалось, что угроза, нависшая над нашим маленьким театром, становится всё больше...       Я не знал, что сказать, и не знал, как помочь. И впервые понял, что шут — плохая профессия, когда смех больше не спасает, а помочь смерть как хочется...

***

      И лишь одна Коломбина не давала мне упасть духом. Через месяц после тех событий, в очередном спектакле Карабас утвердил её на роль моей возлюбленной "понарошку", и велел пошить ей костюм, соответствующий моему.       До её дебюта оставалось совсем немного времени, а Коломбина всё никак не могла усидеть на месте. Я смотрю, как она кружится перед зеркалом, перебирая юбки, и цветастое платье задорно звенит бубенчиками и шуршит.       — Не дёргайся, — говорю я, усаживая её на табурет. Она фыркает, но слушается. Я рисую ей грим сам. Аккуратно, медленно, стараясь не испортить ни линию, ни это мгновение. Краска ложится густо, подчёркивая её огромные глаза и упрямую улыбку. Коломбина пахнет мылом, пылью сцены и кардамоном. Вывожу странные круги вокруг её глаз чёрным контуром - словно рисую маску, но она не соединяется, а лишь окольцовывает область вокруг глаз.       — Ты дрожишь, — замечаю я.       — Я не от страха, ты не думай, — отвечает она. — Это радость, и я просто счастлива, что ты рядом...       Я улыбаюсь и продолжаю работу. В такие минуты мне кажется, что я — баловень судьбы, и год ухаживаний за этой девушкой определённо стоил каждого потраченного на неё усилия.       Когда я отхожу, чтобы взглянуть со стороны, Коломбина поднимается, расправляет платье и кланяется мне нарочито низко, почти по-дурацки.       — Чуть что, если отвлекусь, — говорит она, — будешь виноват ты.       — Тогда я буду горд, — отвечаю я. — А людям будет смешно...       И она целует меня, сладко накрывая мои губы своими, и через секунду безумно улыбается через поцелуй.

***

      Это безумие мы вплели в наш огонь, что постоянно горел в нас во время выступлений. Сегодняшнее не было исключением, ведь мы сыграли просто блестяще! Наш номер с Коломбиной вышел крышесносным, страстным и особо сильно понравился зрителям, ведь аплодисменты звучали каждую секунду нашего танца. Я чувствовал её ритм, чуть раньше, чем она успевает сделать шаг. Всего пара аккордов, и в какой-то момент зал перестаёт существовать — остаёмся только мы и музыка. Моя партнёрша проживает роль на сцене, всецело доверяясь мне, кружащему её по скрипучему полу сцены.       Когда занавес закрывается, она восторженно хватает меня за рукав и слегка трясёт из стороны в сторону.       — Видел? Всем понравилось!       — Видел, — отвечаю я, и заключаю её в объятия. Она кладёт свой подбородок мне на плечо и хихикает, а в её голове уже явно роится миллион мыслей о том, чтобы стать полноценной актрисой.       За кулисами опять шумно, душно, пахнет гримом и потом. Кто-то снимает парик, кто-то спорит, кто-то уже строит планы на ужин. Коломбина крутится перед зеркалом, поправляя прядь волос, и я вдруг ловлю себя на мысли, что хочу запомнить именно этот момент, или запечатлеть её на бумаге, словно художник. Такие она чувства во мне вызывает...       Однако идилия длилась недолго. Совсем близко послышались уже ненавистные всем шаги и голос синьора Балоардо, и Карабаса, что в очередной раз рассыпался в улюлюканьи перед этим чванливым существом.       — Он здесь, — говорит кто-то вполголоса.       Я оборачиваюсь. Синьор стоит у входа в закулисье, облокотившись на трость. Всё тот же — жирный, сальный, довольный собой. Однако он не торопился. Его взгляд лениво скользит по актёрам, и каждый молится про себя, чтобы на этот раз уж наверняка не выбрали его.       Я делаю шаг ближе к Коломбине. Она этого не замечает.       — Артемон, — произносит Карабас, заставляя дрессировщика псов вздрогнуть от ужаса. — Ты очень приглянулся нашему новому другу. Не окажешь честь побыть его компаньоном вновь?       Артемон мелко задрожал. Мне захотелось подбежать к нему, спрятать от всего мира, заступиться за друга... Предложить забрать себя взамен его. Я не знаю, что там произошло, но если с ним сделают то же самое, не уверен, что парнишка сможет это выдержать...       Он медлит секунду, а потом кивает. Я уже знаю, что будет дальше, и от этого меня просто воротит изнутри.       — И ты, — добавляет синьор, указывая тростью на самого старшего из нас. — Золотой мальчишка.       Бригелла моргает.       — Я?.. — он неловко смеётся. — Синьор, вы, должно быть, ошиблись…       — Нет, — отвечает тот спокойно. — С тобой хотелось бы познакомиться поближе.       — А зачем Артемон? — вдруг подаёт голос Мальвина. — Он ведь уже…       Я хватаю её за руку, но у меня получается слишком резко, и я жалобно смотрю на неё в надежде, что девушка поймёт.       — Не надо, — говорю тихо. — Пожалуйста.       Она смотрит на меня, и в её глазах впервые мелькает понимание, но и дикий, животный страх. Впервые в жизни в тот вечер я увидел его у, казалось бы, своей самой непоколебимой подруги. Синьор наклоняет голову, разглядывая её внимательнее.       — А эту… — тянет он. — Оставим на потом. Давайте вот эту, в цветастом платье, уж больно красиво девочка кривляется. Пусть споёт и мне пару песенок.       Моё сердце делает слишком болезненный удар. Я знаю, что это значит, ведь все видели, что происходит после этих «пару часов». Люди после возвращаются другими. И вдруг меня накрывает паника, но я просто беспомощно начинаю озираться по сторонам в поисках поддержки.       Перевожу взгляд на Артемона, который смотрит перед собой остекленевшим взглядом. Смотрю на Бригеллу, но он всё ещё улыбается, не подавая виду, что его пугает неизвестность, а моя наивная дурочка лишь пожимает плечами и смело идёт впереди всех, громко и гордо шурша пачками своей юбки.

***

      И тут я решился на очень смелый для нас всех шаг: поговорить с Карабасом о всей этой ситуации, и изменениях в поведении актёров после каждого такого визита. Пока они были вместе с Балоардо в какой-то тайной комнате, о существовании которой мы даже не подозревали, я направился прямиком в кабинет "отца".       Но на что же я рассчитывал? Карабас решил, что ничего не случилось, и отрицал очевидные вещи.       Я стоял в его кабинете и чувствовал себя лишним предметом, вроде тумбочки, которую забыли выкинуть. Он говорил о завтрашней репетиции, о реквизитах, о том, что Коломбине стоит быть осторожнее с импровизациями. Его голос ровный, почти доброжелательный. Он даже улыбался мне той самой улыбкой, которой когда-то встречал нас в детстве.       — Всё в порядке, — говорит он, не глядя на меня. — Гости иногда бывают… требовательными. Видишь ли, гостям нравится проводить с вами приватные встречи. Это повышает популярность театра в узких кругах общества. Это часть нашего дела, Арлекин.       Дела. Слово цепляется в голове и не отпускает.       — Но Артемон уже… — начинаю я и запинаюсь. Мне не хватает слов, чтобы договорить. — И в прошлый раз…       Карабас наконец поднимает взгляд, но я не замечаю в нём злости, или раздражения. Скорее некую усталость, и что-то ещё, неуловимое, незнакомое мне доселе...       — Ты слишком много думаешь, мой мальчик. — говорит он мягко. — Твоя работа — играть. С этим ты справляешься блестяще.       Я чувствую, как что-то внутри меня начинает сопротивляться.       — А если им станет плохо? — спрашиваю я. — Если…       — Довольно, — перебивает он.       В этот момент дверь распахивается. Дуремар, как всегда, появляется неслышно, что неудивительно, ведь он стоял за ней всё это время.       — Синьору нужно работать, — говорит он сухо, беря меня под локоть. Его пальцы цепкие, неприятные и скользкие. — И тебе тоже.       — Я не закончил, — пытаюсь возразить я, но меня уже тянут к выходу.       — Ты закончил, — отвечает он и почти вежливо выставляет меня за дверь.       Позади меня тут же раздался щелчок — заперлись изнутри. Больше ответов сегодня не получить... Я стою в коридоре, глядя на тёмное дерево, и осознаю, что этот разговор закончен. Теперь предстоит понять, что происходит с актёрами самостоятельно. Ведь должен быть какой-то выход из ситуации, так ведь?