Пелена

      С тех событий прошла неделя. Целая проклятая неделя, которая сказалась на мне больше, чем на всех остальных. Утопая в своих переживаниях, я и не заметил, как перестал нормально есть и спать. Очередная подготовка к репетиции меня вымотала до предела, и от темных кругов под глазами не спасал уже даже грим.       — Ты опять не спал, — говорит Коломбина, не поднимая глаз от зеркала. Она возится с волосами дольше обычного, нервными движениями закалывая пряди шпильками.       — Спал, — лгу я, но тут же добавляю. — Просто… плохо.       — Угу. «Плохо» у тебя теперь каждый день.       Я сажусь на край стола и наблюдаю за ней. Она выглядит… слишком нормально. Никак не могу понять, это ли паранойя играет со мной злую шутку, или Коломбина настолько преуспела в актёрском мастерстве? Никак не могу уловить влияния на неё того, что произошло в тот день в тайной комнате.       — Карабаса до сих пор нет, — говорю я, ожидая от неё реакции. Коломбина чуть заметно напрягается, но тут же пожимает плечами.       — Но он ведь уехал только вчера вечером... Ты же знаешь, у него всегда появляются неотложные дела.       — И до сих пор не вернулся, — настойчиво добавляю я. — Где же он мог так надолго запропаститься?       — Значит, так надо.       Она улыбается мне в отражении зеркала. Улыбка у неё слишком наигранная, сценическая. Я то знаю этот трюк — она появляется, когда нужно, чтобы тебе поверили.       — Он чего-то недоговаривает, — бормочу я. — Узнать бы только, что...       Коломбина бросает на меня быстрый взгляд.       — Ты осторожнее, шут. На тебя и так уже косо все смотрят.       — Пусть смотрят, — фыркаю я. — Я не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды.       В этот момент в гримёрку заходит Пульчинелла, и пространство тут же наполняется суетой и тихим ворчанием под нос. Игнорируя наше присутствие, он подлетает к ящику с головными уборами и хаотично начинает перебирать их, выкидывая ненужные на пол. Мы молчим, игнорируя его, и, к моему удивлению, он подал голос первым:       — Если Карабас действительно «уехал по делам», то можно просто оставить всю эту чушь с твоими подозрениями, и немного отдохнуть от всей этой суеты.       Коломбина резко захлопывает шкатулку с украшениями.       — Ого, Пульчинелла?! Это что, умная мысль, прозвучавшая из твоих уст? — язвительно тянет служанка, нарочито хмурясь.       — Замолчи, Коломбина, — огрызается он. — Уж очень много на себя берёшь. Уж не думаешь ли ты, что после одного номера ты у нас актрисулькой стала?       — Ты бы с таким рвением свои роли принимал. — не унимается девушка. Я ненавижу эти перепалки между ними. Всегда ненавидел... Как я мог встать конкретно на чью-то сторону, когда они оба значат для меня так много?       Внезапно в коридоре раздаётся голос Дуремара, и ребята резко затихают.       — Вот видишь, — злобно шипит девчонка, тыкая пальцем в опешившего от её наглости коллегу. — Если он нас застанет за руганью, то отстранит от ролей!       — Нет, Коломбина, с тобой не о чем разговаривать. Ты больна... — он стискивает зубы, пытаясь совладать с эмоциями, и, наконец, одерживая над ними верх, он поворачивается ко мне.       — Ты ведь что-то задумал, да?       — Да, но мне было бы проще, если бы хоть кто-то из вас рассказал сразу всю правду...       — Не хочется об этом говорить, но знай... Что бы ты не задумал, я с тобой.       — Вы оба ненормальные. — выдыхает Коломбина, и выходит из комнаты. В глубине души я понимаю, что мне нужно идти за ней, но ноги будто не слушаются меня. Вскоре, следом за ней выходит и Пульчинелла, оставляя меня один на один со своими мыслями.

***

      Глубокой ночью меня накрывает голодный спазм, и понимание, что если не поесть сейчас, то можно попросту упасть в обморок и больше не проснуться. И вот, какое-то время спустя, я стою на кухне и роюсь в буфете, надеясь на чудо. После вскарабкивания на лавочку моему взору открылся вид на сухой хлеб и что-то, что некогда можно было назвать сыром. Я уже собираюсь закрыть дверцу, когда за спиной раздаётся резкий грохот.       Я оборачиваюсь слишком быстро и замечаю Артемона, в темноте запнувшегося на мешке с картофелем. Рядом валялась разбитая вдребезги масляная лампа.       — Прости, — сипло выдыхает он, и меня пробирает до дрожи от изменившегося до неузнаваемости голоса столь родного мне человека. — Я… не хотел пугать.       Я тут же подбежал к нему, и помог подняться. Артемон жалобно фыркнул, потирая ушибленное место, и, оперевшись на меня, кое-как встал на ноги. В помещении было достаточно темно, но света, проникающего к нам с улицы, хватило, чтобы я мог различить осунувшееся лицо парня, и рубашку, что висела на нём как на вешалке.       — Ты… — хотел уж было я начать его допрашивать, и тут же осёкся. — Я не знал, что ты тут.       — Я тоже, — отвечает он и криво улыбается, однако улыбка длится всего мгновение. И вот мы молчим минуту, две... Кажется, это слишком долго для людей, которые раньше могли болтать часами.       — Есть будешь? — спрашиваю я наконец и протягиваю ему хлеб. Он кивает, осторожно берёт у меня зачерствелый кусок и делает вялый укус. Моментами мне казалось, что у него сейчас начнутся рвотные позывы: так плохо он прожевывал каждый кусок.       — Ты как? — спрашиваю я притворно-будничным тоном, чтобы хоть как-то разбавить неловкую паузу.       — Нормально, — отвечает он слишком быстро.— Правда.       Я киваю, делая вид, что верю ему, но находится рядом с ним в таком состоянии было слишком. Столько времени коллега избегал контакта со всеми нами, что все уже смирились с его изменениями в поведении, да и отстали со своими расспросами. Ну а мне... было совестно давить.       — Пойду уже, наверное, — бормочу, отступая к выходу. — Поздно уже. Ты… если что — я рядом.       Но, почти дойдя до двери, слышу у себя за спиной чересчур резкое:       — Арлекин.       Замираю.       — Не уходи, — говорит он тихо. — Пожалуйста.       Пришлось возвратиться. Это ведь наверняка тот самый момент, когда я наконец смогу понять, что происходит, и как можно всё исправить.       Мы садимся за стол. Он долго смотрит на свои руки, будто не уверен, что они всё ещё принадлежат ему, а затем неуверенно сжимает мои пальцы.       — Там… — начинает он и запинается. — В-всё началось в той комнате. Она всегда закрытая, помнишь, К-Карабас говорил туда не соваться...       Я ничего не говорю, и даже не киваю; так боязно нарушить ход его мыслей...       — Тот мужчина заставлял нас… — Артемон морщится, словно от боли. — Делать разные вещи. Сначала — выполнять смешные трюки. Говорил, что это такая игра. А потом…       Он сжимает кулаки, от чего костяшки его пальцев белеют. Я лишь крепче сжимаю его ладонь, давая понять, что он услышан, и в безопасности.       — Он трогал нас, — произнёс он наконец, безжизненно глядя в одну точку перед собой. — Проверял, как далеко сможет зайти, а ещё говорил, что так он поможет нам раскрыть свою чувственность и потенциал. А потом выпил вина... И стал творить ужасные вещи... Он стал заставлять Пульчинеллу сидеть на его коленях и просто... Он...       — Всё хорошо, Артемон, ты можешь не продолжать, — будто в лихорадке шепчу я, слишком уж сильно потирая его руку своей. Казалось, мир вокруг запылал адским пламенем, настолько это всё звучало мерзко... Но Артемон только помотал головой, смахивая непрошеную слезу, и продолжил:       — Я пытался быть сильным, — продолжает он. — Ради всех нас... Думал, если я выдержу, он… он оставит остальных в покое.       Он смеётся коротко и горько.       — Я ошибался, Арлекин. В первый раз он посадил меня на цепь и заставил гавкать и выполнять все те трюки, что выполняли мои псы. Если ему не нравилось, как я извивался, он бил меня по рёбрам ногами. Кричал, что хороший артист может изобразить кого угодно... А потом он... Ещё что-то достал из кармана, проглотил и будто озверел... Я... Он заставил меня л-лизать свои руки и обувь...       — Артемон… — выдыхаю я, но он качает головой.       — Не надо. Не утешай меня. Просто… знай. — Он поднимает на меня глаза, но в них больше нет эмоций — только дикая усталость. — Если он снова придёт — не суйся на глаза. Он сломает тебя.       Я встаю и, не спрашивая разрешения, заключаю его в крепкие объятия, и чувствую как слёзы полились из глаз, мгновенно впитываясь в его чёрную рубаху. Но он не вздрагивает, не отталкивает меня, а лишь льнет в ответ. В тот момент я был готов поклясться, что моё сердце было разбито, и параллельно хотелось забрать всю боль, что испытывал этот человек.       — Почему? — всё-таки спрашиваю я, аккуратно смахивая с лица коллеги белёсые пряди.— Почему… это вообще случилось? Мы же просто актеры… Спокойно жили свою жизнь, никому не мешали, и не делали ничего плохого!       Артемон закрывает глаза от усталости, и отворачивает от меня лицо, и я наконец отпускаю его.       — Ты неправильно задал вопрос, — исправляет парень едва слышно. — «Кто позволил этому случиться?» — вот, что имеет значение.       — Это был Карабас? Но...       — Теперь, когда ты знаешь правду, не веди себя иначе, прошу. Делай вид, что всё как обычно, это для нашего же блага...       Теперь моя очередь отворачиваться. Слёзы от осознания предательства, горькие пуще прежних, уже невозможно было удерживать в себе. Я затрясся в беззвучном плаче, крепко прикусив губу, и зарыл лицо в своих же ладонях. Как отец мог поступить так с нами?       — Поговори с Фламинией, если мне не веришь, — добавляет он, и осторожно положил холодную руку на мою спину. — Она пережила более ужасные вещи, нежели я. Но не дави на неё... она держится из последних сил. И ещё… Через две недели фестиваль сбора урожая, не забыл ведь?       Я чуть слышно всхлипываю и киваю. Огромный городской фестиваль. Каждый год туда съезжается вся знать, чужие труппы, и, конечно, влиятельные люди. Для Карабаса это шанс прославиться ещё громче.       — После него нас ждёт что-то подобное, как в прошлые разы, ведь публика гораздо больше, но я понял, как этого можно избежать.       — Избежать чего?       Впервые за столько времени Артемон не запинался и не дрожал. Его голос звучал уверено, как в старые добрые. Он поднимает глаза, и в них горит странная искра.       — Встреч.       — Ты предлагаешь не пойти? — удивлённо выдыхаю я. — Это же главное событие года, Карабас мечтает о нём ещё с прошлой осени!       — Пойдём, и выступим, но есть одно "НО". Чем ярче мы выступаем, тем дороже нас можно продать. На фестивале ведь будут не только зрители. Там будут такие же знатные люди, как Баолардо, и даже хуже.       У меня холодеет внутри.       — Ты предлагаешь… что?       Он говорит почти беззвучно:       — Сыграть плохо.       — Ты издеваешься?! — восклицаю я в сердцах, и тут же осознав что это было слишком громко, продолжаю уже тише: — Нас накажут.       — Накажут, — спокойно соглашается он. — Срежут жалование, поставят в дзанни, отстранят на время. Но не тронут, не поведут «на частные встречи». — Он делает паузу. — Посредственность не продаётся, Арлекин.       — Ты хочешь, чтобы мы сами себя угробили?       — Я хочу, чтобы мы остались целыми, — отвечает он устало. — Хотя бы на время.       Я провожу рукой по лицу. Всё это звучит как полный бред, обречённый на провал.       — Карабас заметит, он не простит нам оплошности. Особенно мне... Он ведь даёт мне самые сложные трюки, и самые тяжелые роли. Как я могу оплошать?       — Тогда сделай это осторожно, — пожимает плечами дрессировщик. — Двигайся не в ритм. Добавь в свои реплики чуть дольше паузы... Или, ну... неровный прыжок какой-нибудь сделай. Сделай всё, чтоб это не выглядело идеально.       Он смотрит на меня так, будто доверяет мне нечто сокровенное, что действительно сможет нас спасти. Я возвращаю этот взгляд не моргая, прикидывая, какие последствия повлечёт за собой такая выходка.       — А если не… — я не договариваю.       — Тогда, — он резко перебивает меня, нервно дёрнув головой. — Мы хотя бы будем знать, что пытались.       После этого он, покачиваясь, встаёт, придерживаясь за край стола, а затем бесшумно выдыхает и уходит.       И вот, я остаюсь один и наконец понимаю смысл его слов: Артемон предлагает предлагает стать менее яркими, желанными, и заметными... Для шута это равносильно смерти. Но, возможно, для человека это и есть способ выжить. Кто же я, если не человек? Ведь, если меня сломают, не останется ни того, ни другого...

***

      Если бы кто-то сказал мне пару дней назад, что Карабас будет раздавать нам яблоки в карамели и бархатные ленты — я бы расхохотался. А он стоял посреди зала, весь сияющий, в новом плаще, и в театре эхом раздавался только его голос.       — Мои звёзды! — гремел он, хлопая в ладони. — Фестиваль близко! Мы покажем им, что такое настоящий театр!       У ног Карабаса Барабаса сундук с огромным количеством подарков, которые перепали всем: девочкам — всевозможные сласти, шёлковые платочки, а нам, парням, нечто тематическое, связанное с интересами каждого. Даже дзанни, реквизиторы, костюмерши, нянечки — все получили монеты и угощение.       — Вы — моя гордость, — говорил он мягче обычного, гладя каждого из нас по голове. — Я был строг к вам, но строг ради вашего же блага.       Я поймал себя на том, что улыбаюсь. В воздухе, казалось, витала теплота и добро. Карабас наконец всё понял, и исправился!       — Арлекин, подойди, — Карабас протянул мне руку, в которой лежал небольшой, аккуратно обмотанный свёрток. — Это для тебя, мой мальчик. Ты должен блистать.       Я осторожно распаковал шуршащую бумагу, и от увиденного мои губы расплылись в ещё более широкой улыбке. Это были аккуратные кожанные перчатки.       — Спасибо, они чудесные… — сказал я почти растерянно, и поднял взгляд на Карабаса. Он положил тяжёлую ладонь мне на плечо.       — Ты мне как сын, о котором я всегда мечтал. Такой идеальный, такой весёлый, и всегда блистательный! И тебя ждёт ещё больше подарков!       И вот тогда внутри что-то окончательно растаяло. Но странно было другое. Никто из наших словно не радовался по-настоящему. Фламиния и Изабелла кротко, по-очереди поблагодарили его — и тут же умолкли. Мальвина, сжимающая в руках ожерелье, представляющее из себя прозрачные капельки, неуверенно вертела его а руках, не понимая, стоит ли ей это надевать. Бригелла неловко переминался с ноги на ногу. Да и у остальных была реакция ничуть не лучше.       — Разве это не чудесно? — прошептал я Пьеро, который осторожно водил пальцами по своей новенькой гитаре.       — Чудесно, — ответил он, и тяжело выдохнул, откладывая её в сторону. — Конечно, чудесно...       К вечеру в театре пахло карамелью и новыми тканями. Карабас ходил между нами, смеялся, хлопал по спинам, обещал новые роли, гастроли, новые перспективы.       — После фестиваля нас ждёт иная жизнь! — провозгласил он. — Слава, достаток, признание!       Я верил. По крайней мере, хотел верить. Разве может человек, который угощает дзанни сладостями, и платит костюмерам больше обычного, быть чудовищем? Разве может тот, кто называет нас своими детьми, желать нам зла?       Я смотрел на друзей и не понимал их напряжения. Всё ведь было хорошо, разве нет?       Поздно вечером я задержался за кулисами; мне нужно было навести порядок в ящике с новым реквизитом. Увлёкшись делом, я и не заметил безмолвного Карабаса стоявшего у сцены. Он не видел меня, оттого и мог позволить себе перестать улыбаться. Он смотрел на пустую сцену так, словно о чём-то думал. Во тьме театра его огромная фигура смотрелась грозно, и немного жутковато, мне мне нечего было бояться, поэтому я продолжил бесшумно перекладывать маски из ящика в мешки. Через какое-то время к нему подошёл Дуремар с лампой, и что-то прошептал, на что Карабас ответил ему уже не тем тёплым голосом, который звучал днём.       — Пусть наслаждаются, пока могут, — произнёс он сухо. — Благодарные — значит покладистые.       Я замер, маска выпала у меня из рук. Звук получился слишком громким, и через пару мгновений рядом со мной оказался Дуремар, настойчиво освещающий мне лицо. Следом за ним подошёл и Карабас, на лице которого была вся та же добродушная улыбка.       — А, Арлекин! Всё ли готово к завтрашней репетиции?       — Да, синьор.       — Ты тут за реквизиторов отдуваешься что-ли?! — недовольно проворчал помощник Барабаса, никак не убирая проклятую лампу от моего лица. Раздражённо отвадив её от своих глаз, я отрицательно мотнул головой, и сложил последнюю маску.       — Этим негодяям явно слишком много платят, раз актёры, вместо того чтоб по ночам спать, выполняют их работу! — никак не унимался он. Карабас вдруг положил руку на его плечо и мужчина тотчас же умолк.       — Иди, Арлекин, — кивнул мне синьор в сторону выхода. — Тебе надо хорошо высыпаться, много отдыхать и есть, если мы хотим, чтобы именно ты стал звездой нашего театра.       — Д-да, синьор, я буду... — запинаясь, обещаю я. Какая-то недобрая искра горит в глазах "отца", и мне впервые в жизни хочется уйти от него подальше... И я удаляюсь, не понимая, как мне реагировать на услышанное и увиденное сегодня. В тот день пелена, что застилала мои глаза, была ещё слишком плотной.