Фальшь

      Утро в театре всегда начиналось с запаха свежего травяного чая и однообразной мелодии.       Пьеро приходит на репетицию всегда первым. Он садится за старое фортепиано, проводит пальцами по клавишам, и играет тихую гамму. Звук быстро расползается из под его пальцев, наполняя пустой зал жизнью и некоторым смыслом.       Я слышу его ещё из коридора. Мелодия у него всегда одна и та же — будто он делает вступление к началу каждого дня. Когда я вхожу, он даже не оборачивается, ведь знает каждого из нас по звуку шагов.              — Доброе утро, Арлекин, — произносит он, продолжая играть свою излюбленную мелодию.       — Опять сочиняешь тоску зелёную? — шутливо кидаю я, стаскивая с себя куртку.       — Я не сочиняю. Она сама приходит ко мне каждое утро, вот только не зелёная, а рыжая, — он улыбается уголком губ, и нарочно берёт высокую ноту, отчего ему становится ещё смешнее.       Мальвина появляется позже всех, и по её сегодняшнему настроению видно, что она решила взять на себя руководство репетицией. С ней было приятно работать, ведь девушка всегда безошибочно знала, кто на что способен, и предел сил каждого из нас. Если бы не театр, я бы на её месте стал известным учёным, или хотя-бы учительницей.       — Синьоры, синьориты, — кивает она каждому из присутствующих, снимая перчатки. — Репетицию начнём через пять минут. И прошу вас сегодня не валяться на полу без надобности.       — Это не "валяться", — громко возмущается Пульчинелла, высовываясь из-за кулис. — Это художественное падение!       — Художественное падение было вчера, когда ты чуть не наступил на хвост Симону, — отвечает Мальвина, вызывая у всех небольшой смешок. — Сегодня попробуем художественную дисциплину.       Бригелла прыскает со смеху так, что ему даже приходится придержать свою шапочку одной рукой.       — Слышал? Даже сейчас ты ведёшь себя как недисциплинированный idiota! Признай, что оплошал!       — Я всегда был дисциплинированным! — оскорбляется тот, полностью высовываясь из-за занавеси. — Просто по-своему...       Мальвина, в прошлом будучи строго воспитанной, никогда не позволяет себе громкого и "неприличного" смеха, но изредка уголки её губ могут дрогнуть в улыбке, выдавая хорошее чувство юмора за маской идеальности.       Она распределяет нас по парам, и когда Пьеро начинает играть вальс, не проходит и пяти минут, как она не выдерживает, и тут же делает замечания всем по очереди.       — Вечно ты недовольна, синевласка! — восклицает Пульчинелла, и, внезапно подлетая ко мне, берёт за руку и делает Пьеро жест, чтобы он продолжил играть. Наш "маэстро" тут же ударяет по клавишам, играя какую-то задорную мелодию, которую подхватывают и другие, начиная притаптывать в такт, но в центре сцены кружимся только мы, веселя ребят. Лучший друг ведёт меня в этом танце, и на финальном аккорде наклоняет меня над полом. Коллеги начинают смеяться и хлопать в ладоши, и затем смотрят на Мальвину, ища в её взгляде одобрение.       — Это было неплохо, — говорит она, подбирая подол платья. — Но в следующий раз без глупостей. Нам нужно готовиться к фестивалю...       — Это невозможно, — гордо заявляет Бригелла, не давая ей договорить. — Глупости — наша основная профессия.       Музыка меняется, и мы продолжаем. Пьеро сегодня играет легче, и живее чем обычно. Изабелла тут же подхватывает ритм, кружится вместе с Бригеллой. Остальные разбиваются на пары, и танцуют вместе с ними. Пульчинелла на этот раз подхватывает Фламинию, пытается повторить её шаги, и, конечно же, путается.       — Левая нога! — раздражённо кричит ему Мальвина.       — Это и есть моя левая! — огрызается он.       — Тогда почему она ведёт себя как правая?!       Смех вновь разливается по сцене. Мелодия становится тише, и внезапно Бригелла подхватывает Мальвину за руку, кланяется нарочито глубоко:       — Позвольте украсть вас на один танец, синьорина строгость.       — Я не танцую с такими плутами, — отвечает она, но руку не отнимает, и отчего-то широко улыбается. Всего на секунду Мальвина становится просто девушкой, а не идеальным образом, которого она придерживается даже вне спектаклей.       Пьеро замечает это. Его пальцы сбиваются на одну ноту, и фальшь режет нам слух. Он тут же исправляется, но я слышу это, и хмыкаю, сразу понимая, что произошло с нашим грустным клоуном.       Медленно, но в уверенном темпе наша репетиция превратилась в балаган. Пульчинелла падает — уже действительно случайно — и стонет так трагично, будто его пронзили шпагой.       — Я погиб! Передайте моей шляпе, что я её любил! — дурашливо пошутил парень, хватаясь за сердце.       — Шляпа тебя не любила, — сухо замечает Бригелла. — Она терпела.       — Все мы терпим... — едва слышно произносит Пульчинелла, и на секунду в его голосе мелькает что-то серьёзное. Музыка понемногу замедляется. Пьеро уходит в мягкий, почти грустный мотив. Мальвина, до этого танцевавшая свою любимую партию, замирает в центре сцены.       — Ты изменил тональность, — замечает девушка, подходя к фортепиано вплотную.       — Так вышло, — пожимает плечами он, даже не глядя в сторону синевласой коллеги, и продолжает играть незамысловатую музыку.

***

      Когда репетиция заканчивается, Пьеро остаётся у инструмента. Я задерживаюсь, и подхожу к другу, чтобы предложить ему пойти позавтракать вместе с нами. Пьеро обычно пропускал завтрак, предпочитая посвящать это время игре на инструментах, но мне отчего-то хотелось, чтобы мы проводили время вместе подольше.       — Красиво ты играл, — хвалю я, взъерошив его прилизанные волосы.       Он лишь безэмоционально смотрит на клавиши.       — Ты слышал?       — Что?       Он зажимает одну ноту. Ту самую, которая звучала глухо, чуть ниже, чем должна.       — Одна клавиша расстроена, — говорит он. — Это конечно не критично, но если не исправить — вся мелодия со временем станет неправильной.       Я понимаю, что он говорит не о фортепиано, и, впервые за долгое время, мне хочется, чтобы он ошибался.

***

      Репетиция окончена, а это значит, что пришло время завтракать. В столовой громко бренчат тарелки, нянечки ругаются вполголоса, Смеральдина, как старшая дзанни, спорит с одной из поваров, почему же в сахарнице снова соль.       Я оглядываю столики, ища тот, который не занят, так как за каждым может поместиться только двое. Вот, Бригелла уже умудрился отобрать у кого-то булочку; Пьеро сидит с чашкой чая и меланхолично помешивает её серебряной ложечкой. Артемон и Мальвина сидят рядышком, и девушка осторожно поправляет ему воротник, параллельно объясняя ему какие-то азы в танцах. Дрессировщик особо в этом не смыслит, но слушает её с великим интересом, тепло улыбаясь такой заинтересованности в своей работе.       Я, положив на стол свою порцию, по привычке плюхаюсь рядом с Пульчинеллой, который как всегда сохранил мне место.       — Если ты опять уронишь соусницу на мой костюм, — грозно предупреждает он, не поднимая головы. — ... то я скажу всем, что ты спишь с открытым ртом.       — Я не сплю с открытым ртом.       — Спишь, и храпишь. Я слышал.       — Это был "художественный" храп, — я произношу его любимое слово, на что он фыркает и раздраженно протыкает горошину вилкой. Я тянусь за вареньем, и тогда слышу разговор за соседним столом. Изабелла и Фламиния сидят у окна, спиной к остальным. Их головы склонены друг к другу слишком близко.       — …он вернётся, — бормочет Фламиния. Голос у неё ровный, но дрожащие пальцы сжимают ложку так, что та монотонно позвякивает о чашку.       — Он уже предупреждал, нянечка зачитывала мне его письмо, — отвечает Изабелла, и прячет лицо в ладонях. — Через неделю, говорит, ждёт встречи...       Внутри неприятно щемит, но я ничего не говорю, а лишь поднимаю глаза на своего соседа. Пульчинелла продолжает есть, но этот разговор явно заинтересовал и его. Его ухо едва заметно повёрнуто в их сторону.       — Карабас не станет снова… — доносятся до них обрывки их фраз, но из-за какафонии в столовой ничерта не слышно.       — Станет, — громким шёпотом перебивает Изабелла. — Если...       Нет, немыслимо! Они говорят о синьоре так, будто… будто он чужой человек. Будто он не тот, кто дал нам кров, еду, и славу, и заменил всем родного отца!       — Они опять преувеличивают, — шепчу я на ухо собеседника, но он не отвечает. — Ты слышал, как они про него отзываются? — продолжаю я. — Как будто он…       — Как будто что? — раздражённо спрашивает он, звякнув вилкой по столу. Я замолкаю, потому что дальше Фламиния произносит то самое злосчастное имя.       — Балоардо не просто так платит, — произносит она. — Теперь ты от него не отвяжешься...       Чувствую, что у меня потеют ладони. Изабелла медлит с ответом.       — Может… может, это был последний раз? В конце-концов, мы не... — вдруг ложка в руке у Фламинии замирает в последний раз, и она понимает, что они обе наговорили слишком много лишнего. Между ними повисает тишина, и тут до меня доходит что мы попались. Я готов был поклясться, что девчонки несправедливы. Мне хочется вскочить, подойти к ним, сказать — «Вы несправедливы! Он заботится о нас! Он подарил вам платья, устроил нам праздник!» Но в голове всплывает Артемон. Его дрожащие пальцы, синяки на запястьях и пустой взгляд.       Наконец, закончив с завтраком, Изабелла встаёт, поправляет волосы. На лице у неё безупречная улыбка, не выдающая абсолютно никакого волнения. Фламиния поднимается следом, и они проходят мимо нас.       — И вновь доброе утро, мальчики, — говорит Иза, делая лёгкий книксен. Пульчинелла, не ожидавший столь неожиданного обращения к своей персоне, захлебнулся чаем, и громко прокашлялся.       — Не подавитесь, — добавляет Фламиния с привычной насмешкой, после чего девушки, не дождавшись нашего ответа, удаляются. Мне уже было не до них, так как я раздраженно разглядывал мокрое пятно ягодного чая на своей любимой куртке. Кажется, кое-кого ждёт взбучка.

***

      Мы не договаривались шпионить заранее; это вышло как-то само. После завтрака я погнался за Пульчинеллой, чтоб устроить ему трёпку за испорченный верх, но завидев Дуремара юркнувшего в тёмный поворот коридора, мы опешили. В руках он сжимал толстенную папку в коричневом переплёте.       — Видел? — шепчу я, как только мы скрылись за небольшой деревянной балкой.       — Я слепой, по-твоему? — фыркает Пульчинелла, и, оперевшись на моё плечо, перевешивает голову. — Крадётся, как подпольная крыса. Задумал что-то, гад...       Мы переглядываемся, и, разумеется, идём следом. Может, этот болван сам себя выведит на чистую воду?       — Если нас поймают, — бормочет он, — я скажу, что ты меня принудил.       — Но ты ведь сильнее меня физически, как я мог тебя принудить?       — Психологически.       Мы идём на цыпочках. Точнее, я иду на цыпочках. Пульчинелла идёт так, будто происходящее — очередная пьеса. Он драматично прищуривается, и озирается каждые пять секунд, параллельно задевая всё углы длинными рукавами своего балахона.       Дуремар сворачивает к служебной лестнице.       — Он пошёл к кабинету Карабаса? — удивлённо шепчу я. Это был риторический вопрос, но мой спутник этого не понял, и отрицательно помотал головой.       — Нет, это было бы слишком очевидно. Он любит тайные маршруты, мерзкий крысёныш.       — Тебя так подбешивают его уши?       — Меня так подбешивает его существование в целом.       Мы прячемся за ширмой с костюмами. Я осторожно выглядываю. Дуремар останавливается у неприметной двери в конце коридора. Прежде чем отпереть её ключом, висящим на своей шее, он оглядывается, и от неожиданности я резко втягиваю голову обратно. Пульчинелла, который опирался об меня обеими руками, чуть не падает, но вовремя удерживается на ногах и больно щипает меня за бок.       — Если ты дёрнешься ещё раз, — шипит он, — я лично отдам тебя цирку в подарочной упаковке.       — Обещаешь? А с бантом?       — С надписью «не возвращать».       Мы снова выглядываем из нашего укрытия, но Дуремар уже исчезает за дверью. Наступила гробовая тишина.       — Ecco qui, — тихо говорит Пульчинелла. — Архив! Там уж точно должна быть какая-то информация!       — Ты предлагаешь вскрыть её?       — Я предлагаю подумать, — отзывается он, и садится на пол, скрестив под собой ноги. — А у тебя есть идея?       — Украсть ключ. — предлагаю простой и надёжный план, от которого мой друг хмурится и удивлённо моргает.       — У кого? У Дуремара? И как ты это планируешь сделать?!       — Очарую его. — отшучиваюсь я, но Пульчинелла смотрит на меня так, будто впервые за годы понял, что дружит с идиотом.       — Твоя харизма действует только на женщин и слабохарактерных зрителей. — мямлит он наконец, прижимая пальцы к виску.       — Значит, надо очаровать так, чтобы он стал и тем, и другим.       Он хлопает себе по лбу ладонью, но почти сразу же издаёт короткий смешок. Глаза Пульчинеллы заблестели азартным блеском, а это значит, что он готов сворачивать со мной горы и пойти хоть к чёрту на кулички.       — Ладно, — говорит он. — План такой: ты отвлекаешь, отдаёшь мне ключ, и отвлекаешь его снова, а я буду искать...       — Почему я отвлекаю?       — Потому что если отвлекать буду я, это закончится скандалом и увольнением. Возможно, даже моим.       — Ты преувеличиваешь.       — Я всегда прав.       И в этот момент…       — Арлекин! — голос звонкий, как колокольчик. Мы оба вздрагиваем, и оборачиваемся. Коломбина выскакивает из-за поворота — в новом платье, с рассыпанными по плечам лентами. Завидев меня, девушка расплывается в улыбке.       — Вот ты где! — она подбегает ко мне и хватает за рукав. — Я тебя ищу по всему театру, глупый!       Пульчинелла медленно закатывает глаза, и снова оборачивается.       — Конечно, — бормочет он. — Конечно ей приспичило именно сейчас.       — Мы заняты, zucchero — шепчу я ей, мягко целуя тыльную сторону её ладони. — Очень важное расследование.       — Ты шпионишь, — уточняет она, как-то скептически изогнув бровь, и скрестив руки на груди.       — Я наблюдаю... Это очень важное дело!       Не давая мне опомниться, дзанни вдруг смеётся — легко, беззаботно, и крепко обнимает меня. Мне так приятно придерживать её в своих руках. Коломбина ощущается, как тёплый маленький котёнок. Хотел бы я ей об этом сказать, да до моего слуха долетает скрип зубов этого остолопа.       — Я скучала, — тихо говорит она. — Ты вечно где-то пропадаешь. То репетиции, то заговоры... А потом что? Всю Италию спасать будешь?       — Но это правда важно, как ты не понимаешь? — возражаю я, однако девушка прижимает к моим губам указательный пальчик, приказывая замолчать.       — Потом поиграете в детективов, angelo mio. Сейчас ты идёшь со мной; мне срочно нужно показать тебе свой новый танец!       Коломбина настойчиво тянет меня за руку. Я оглядываюсь на Пульчинеллу, который весь сжался в один маленький комок нервов, и не хотел даже дышать в нашу сторону.       — Продолжим позже? — непринуждённо уточняю я.       — Конечно, — произносит он слишком спокойно. — Иди, танцульки танцуй свои, дела подождут...       — Чёрт, не начинай. — тяну руку к плечу друга, чтобы развернуть его к себе, но он грубо меня отталкивает.       — Я не начинаю, а заканчиваю это дело! — резко отвечает он, и отталкивается от стены. — Ты всегда отвлекаешься, Арлекин. Всегда. А потом удивляешься, почему всё вокруг рушится.       — Это несправедливо. Я имею право побыть наедине со своей подругой!       — Справедливость оставь в пьесах, Арлекин. В жизни всё по-другому.       Он проходит мимо нас, нарочно задевая меня плечом. Коломбина наивно моргает, глядя ему вслед.       — Я что-то не так сделала?       Я качаю головой, но внутри неприятно ноет. Пульчинелла злится не из-за неё, а потому что он прав. Я снова выбираю смех и веселье вместо правды. И всё же, когда Коломбина берёт меня за руку и тянет в репетиционный зал, я покорно позволяю себя увести.