Перед бурей

      День накануне фестиваля выдался приятно тёплым. Солнышко ярко освещало старинные улочки. Детвора, что попадалась по пути, играла в догонялки.Туда-сюда сновали рабочие и торговки. Жизнь во Флоренции шла своим чередом.       Нянечки вели нас обратно из ателье — Мальвина аккуратно несла в руках свои новые платья, Изабелла раздражённо стряхивала с плеча меловую пыль, Бригелла вертелся, жалуясь, что портной «пытался убить его воротником».       — Если я задохнусь на фестивале, то пусть меня хотя б посмертно не хоронят в этом мешке из под картофеля!       — Тошно, — отозвалась Изабелла, злобно зыркнув в его сторону. — Ты достал ныть уже.       — Ты сама но-       — Лючия, пожалуйста! — девушка вдруг остановилась, жалобно обращаясь к нашей няне. — Скажите Бригелле помолчать!       Я громко усмехнулся, наблюдая за их перепалкой. До чего ж иногда может глупо вести себя наш старшенький! Настроение было замечательным, поэтому, весело засвистев, я слегка ускорил шаг. Мальвина шла чуть позади, мурлыча мелодию в ритм моему свисту. Осенние листья, что кружили в воздухе, путались в её длинных голубых волосах, и мне вдруг подумалось, что она выглядит слишком кукольной для нашего шумного театра.       Хотел уж я было что-то сказать ей про волосы, да позабыл. Внезапно до наших ушей дошла нежная музыка, исходившая с площади. Звук был старый — как дерево, как медные петли на сундуке, как... сам мир. Он плыл по воздуху, зазывая остановиться, и послушать хоть на миг. Пройдя в сторону мелодии, мы удивлённо заозирадись по сторонам, ища виновника, захватившего всё внимание.       Под раскидистым платаном, стоял человек с шарманкой. Потёртая куртка, тёплая шапка, лицо — усталое, но спокойное. Он крутил ручку медленно, с какой-то бережностью, одновременно улыбаясь всем прохожим. Перед ним уже собралась небольшая толпа зевак, которые остановились там сами не понимая зачем. Дети перестали дёргать матерей за юбки. Пожилой торговец, что умаялся торговать рыбой, присел на край фонтана. Даже уличный пёс улёгся, положив морду на лапы.       Музыка была… добрая. Она отличалась от той, которую играл Пьеро. Я поймал себя на том, что затаил дыхание, и широко улыбнулся происходящему. Мои друзья, точно так же, как и я, зачарованно вслушивались в чудесную мелодию, которая всё лилась и лилась из чудесного аппарата.       А рядом с музыкантом, под деревом, в тени, на траве лежал ещё один человек — плотник, судя по одежде. Он мирно дремал, прислонившись к стволу, будто эта музыка была для него колыбельной.       — Кто это?.. — тихо спросила Мальвина, дёргая меня за рукав. Я не знал этого человека, но одно я понимал наверняка. В его игре не было ни страха, ни угождения. Он не искал одобрения толпы, и не делал это ради славы, а всего-лишь... Играл, чтобы выжить, выбираясь на эту злосчастную площадь наверняка уж каждый день, чтоб заработать хоть пару сольдо...       Мелодия постепенно умолкла, и музыкант скромно снял перед толпой прохудившуюся шляпу. Люди зааплодировали, а кто-то даже бросил ему монету. Шарманщик улыбнулся и помахал этому человеку рукой. Сразу после этого нянечки погнали нас дальше. По пути я заметил, как Мальвина осторожно сняла из волос застрявший лист и опустила его на ладонь.       — Он счастлив, как ты думаешь? — вдруг спросила она, поворачиваясь ко мне. Я оглянулся через плечо и в последний раз рассмотрел мужчину под деревом, который всё ещё дремал рядом с шарманщиком.       — Не знаю, — честно ответил я. — Но он свободен, и это немалого стоит.       Вскоре мы вернулись домой, но музыка шарманки ещё долго звучала в голове. И в тот день я впервые задумался о том, каково это, быть свободным. Мы ведь попали в театр не по своей воле... Вынуждены были стать артистами, и слушаться Карабаса. А шарманщик был просто собой, и музыка сопровождала его тогда, когда пожелает душа.

***

      Вечером театр будто выдохся. После целого дня репетиций, примерок, замечаний Карабаса и непрерывной музыки всё стихло — только сквозняк шевелил ставни, да где-то в глубине сцены лениво покачивались декорации.       Коломбина сидела на краю подмостков, свесив ноги в оркестровую яму. Она была одета в свой привычный рабочий передник, с распущенными волосами и усталым взглядом. Дзанни досталось не меньше нашего — завтра им придётся без устали подправлять нам грим, одевать и раздевать, следить, чтоб мы хорошо поели, не потерялись, и прочие дела, которые не успевали доделывать нянечки.       Мы с ней заранее договорились увидеться ещё утром, и когда я увидел её на месте, просто пришёл и сел рядом, прильнув головой к её плечу.       — Ты сегодня всех спасла, — шепчу я, глядя на её руки. На пальцах — следы краски и сажи. — Если бы не ты, Бригелла бы сегодня остался с оторванным рукавом.       Она тихо фыркнула, но я почувствовал, что этот звук получился сквозь улыбку.       — Не преувеличивай. Я просто делаю своё дело.       — Поправочка, — ответил я. — Лучше тебя никто не делает своё дело, и именно поэтому без тебя всё развалится.       Она слегка отстранилась, чтобы взглянуть мне в глаза. У самой в них безграничная нежность.       — А ты волнуешься? — спросила она вдруг. Я пожал плечами, и переплёл наши пальцы.       — Я? Конечно. Я же шут. Мне положено трястись и волноваться так, чтобы публика думала, что это часть номера.       Она улыбнулась, но улыбка была нервной.       — Я не про фестиваль. Я про... нас.       Вот тогда у меня внутри что-то ёкнуло. Мы оба знали, о чём речь. Весь день мы переглядывались чаще, чем нужно. Случайно касались руками, слишком долго задерживали взгляд друг на друге... Сдерживать себя в последнее время становилось всё сложнее и сложнее.       Осторожно касаюсь её лица одними кончиками пальцев. Она была холодная, словно сделала из стекла.       — Коломбина, я… — голос предательски дрогнул. — Мне хочется, чтобы ты была счастлива... Это наполняет меня смыслом, понимаешь?       — Это взаимно, — её улыбка стала ещё шире. — Знаешь, я ведь не актриса. Не умею красиво проживать чувства, как это делаешь ты... Правильно ли я всё делаю?       Я осторожно убрал прядь волос с её щеки. Дал ей время отстраниться — если захочет, но она просто замерла, бегая взглядом от моих глаз до губ, и обратно.       Поцелуй был неловким. Мы оба чуть не стукнулись носами, я тихо выругался, на что она рассмеялась прямо в мои губы. Притягиваю её ещё ближе, и чувствую как служанка дрожит всем телом, но явно не от холода... И как у меня внутри всё сжимается, будто перед выходом на самую важную премьеру.       — Всё хорошо? — шепнул я, касаясь губами тонкой белоснежной шеи. Она кивнула, прижавшись только ближе. Её подрагивающие руки мягко опустились на мои плечи, и я услышал тихий стон. Чувства захлестнули с головой. Понимаю, что если сейчас не остановиться, то мне просто снесёт крышу.       — Арлекин, я... Ты... Я никогда не... до тебя... — девушка захлёбывалась в собственных стонах, пока мои руки блуждали по её телу, исследуя её, пытаясь понять, как сделать ей приятнее.       — Я тоже, — резко признаюсь я, на что она вдруг счастливо хихикает, и целует меня так, словно я вручил ей самый желанный подарок на свете. Мы были двумя слишком юными, слишком влюблёнными душами, которые безоговорочно решили прожить хотя бы эту ночь по-настоящему, без каких-либо ролей. Завтра меня ждёт фестиваль, знать, аплодисменты, взгляды... Но сейчас — только она, и она единственная, что имело значение в этой жизни.       Коломбина не отпустила меня, а я не спешил останавливаться. Сцена под нами поскрипывала, как старый корабль, и я вдруг подумал, что мы с ней сидим посреди моря, а вокруг — только темнота и слабый свет из коридора.       Коломбина провела пальцем по моей оголённой груди. Такой жест разжёг пламя души ещё сильнее. Как можно свести человека одним лишь касанием? Ответ на это знала лишь она одна, что бесстыдно пользовалась этим.       — Ты всегда такой романтичный, синьор шут? Или эта роль создана только для меня?       — Ах, Коломбина, такую пьессу не получится придумать ни у кого на всём свете... — отчего-то в момент этой близости я решил ответить слишком театрально. Рассердит ли её моя любовь к работе даже сейчас? — И всё же, ваш покорный слуга готов исполнить для вас любую роль...       Она усмехнулась, но пальцы только крепче сжались на моих плечах.       — Тогда, — призналась она, окончательно стягивая с меня рубашку. — Исполни роль моего любовника...       — Будет исполненно, il mio bel mascalzone,— шепчу я, и, следуя её примеру, избавляю девушку от одежды. Коломбина всё так же дрожит, отчего-то стыдливо прекрывает ладонью нагую грудь. Я наклоняюсь к ней, и целую в руку.       Она вздрогнула, но почти сразу же расслабилась. Мне хотелось, чтобы она чувствовала себя безопасно, правильно... Не заставляла себя заниматься подобным. Внезапно, Коломбина убрала ладонь, и смущенно улыбнулась, когда заметила искреннее восхищение в моих глазах. Не давая мне опомниться, она аккуратно толкнула меня в плечо. Поддаюсь ей... Чувствую, что эта "игра" станет моей самой любимой в жизни. Добившись того, чтоб я оперся локтями в пол, чертовка оседлала мои бёдра. Перед глазами всё поплыло, и я уже не осознавал, что застонал слишком громко — громче положенного.        Дзанни это позабавило; она наклонилась ко мне, и поцеловала уже увереннее. Мы не торопились, растягивали эти моменты как можно дольше, целуясь, и поглаживая тела друг друга. В какой-то момент её дыхание сбилось, и она уткнулась лбом мне в грудь.       — Скажи мне что-нибудь смешное, — попросила она шёпотом.       — Сейчас? В такой момент?       — Да. Иначе я расплачусь.       Я усмехнулся.       — Хорошо. Если ты сейчас слезешь с меня, то можно будет устроить новый фокус со шляпой.       — Это как?       — Это если я прикроюсь ниже пояса шляпой, и отпущу её, то она там зависнет.       — Идиот! — она громко рассмеялась моей плохой шутке, да так, что забыла, в какой мы сидели позе. Смех перешёл в вздох, и вскоре она обняла меня крепче, немного успокаиваясь.       — Арлекин, давай сделаем это... я хочу, чтобы ты был моим первым.       — Ты уверена?       — Уверена.       Коломбина внезапно резко качнулась вперёд, предварительно зажав мне рот рукой... Кажется, для маленькой дьяволицы было достаточно прелюдий, потому что она стала действовать решительнее, и всё торопилась сорвать с меня последние предметы одежды.       Я уложил её на спину, нависая сверху. Такая прекрасная, с размазанным по её лицу моим же гримом, растрепанными русыми волосами... За кулисами что-то скрипнуло — может, то были старые балки, может, ветер. Но мне было спокойно.       — Арлекин… — прошептала она, впервые произнеся моё сценическое имя так, будто это не кличка, а что-то родное. — Если вдруг всё станет хуже… ты не станешь отталкивать меня?       — Я всегда буду рядом, пока ты мне позволяешь.       С уголка её глаз потекла маленькая слезинка, а во взгляде Коломбины было больше веры, чем я заслуживал. То были слёзы не от грусти. Кажется, она стала осознавать, насколько сильны чувства, и она тянулась к ним, тянулась ко мне, словно я один способен освятить ей путь во тьме.       Мы долго не говорили, просто замерли в одной позе, переплетя пальцы. Иногда она целовала меня в щёку, в уголок губ. Я гладил её волосы, ощущая, как она постепенно перестаёт дрожать. Впервые за долгое время мне не хотелось шутить, доказывать, защищаться. Хотелось быть рядом. И всё.       Наконец, она кивнула мне, и я послушно подался вперёд. Затяжной стон, звучащий как легато эхом раздался в пустом зрительном зале, и я невольно усмехнулся. Даже во время близости моя дурочка оставалась собой...       За стенами театра ветер гонял осенние листья. Тихо поскрипывали старые доски сцены. Двое были так заняты друг другом, как не заметили, что в этих любовных ласках пролетела вся ночь, и вернулись они в свои комнаты только под утро.

***

      Я проснулся от звука колоколов, и бесконечной болтовни своих коллег, что гурьбой вломились в нашу спальню. В театре стояла такая сосредоточенность, будто мы готовились к бою, а не к спектаклю. Сквозь окно пробивался холодный, прозрачный свет, и в нём пылинки кружились, как конфетти, забытое после праздника.       — Где Арлекин?       — Арлекин!       — Вот он! — нашедший меня на верхней койке Пульчинелла подскочил к кровати, и грубо сорвал с меня одеяло. — Фу-у, выглядишь ужасно! Тебе б умыться!       — Ты пропустил всю репетицию, — Бригелла возмущенно скрестил руки на груди. — Всё нормально?       — Может, дадим ему одеться? — спокойно предложил Пьеро, и протянул мне праздничный наряд и маску, что сделали нам специально для фестиваля. Парни согласно закивали, и выбежали.       Встаю, и медленно ковыляю к зеркалу, висящему у нас в комнате. Действительно, Бригелла не врал. От моего грима не осталось и следа: красная краска с губ смазалась по подбородку и щекам, а вместо пудры остались одни лишь подтёки и дорожки от пота. Наверное, в таком виде мне нужно было играть пугало, а не шута, но прошлая ночь... Как же мне было хорошо!       Скалюсь себе в зеркале, прежде чем умыться водой из кадки, что стояла на табурете под зеркалом. Сегодняшний день уж точно ничего не испортит!       Когда я вышел, в коридорах уже шуршали ткани, скрипели сундуки и хлопали двери. Такая суета обычно бы раздражала, но сегодня всё казалось таким правильным... Войдя в гримёрку, озираюсь вокруг, и нахожу взглядом Пьеро. Он сидел у подоконника, в одной белой рубашке, ещё без костюма. Пальцы его осторожно сжимали маску. Рядом лежала аккуратно сложенная его белая накидка и колпак.       — Ты репетируешь или молишься? — хихикнул я, садясь рядом с ним на корточки. Пьеро скептически изогул бровь.       — Ну уж точно не распеваюсь, — тихо ответил он, и тут настал его черёд усмехнуться. Я чуть было не прикусил собственный язык от неожиданности, но вовремя взял себя в руки и ответил такой же улыбкой.       — Не завидуй, клоун, — заносчиво проговорил Бригелла, который, напротив, уже был полуодет. — Однажды и на твоей улице праздник наступит!       — Где мой второй рукав?! — вдруг донёссся до нас вопль Пульчинеллы, который до этого нервозно перебирал ворох ткани в сундуке. — Я отказываюсь блистать с одним плечом!       — Тебе и одного достаточно, — бросил Артемон, проходя мимо. Он выглядел безупречно собранным. Чёрный костюм сидел строго и достаточно элегантно для дрессировщика собак. На секунду стало завидно, что самый лучший костюм в этом сезоне достался не мне, но, вспомнив, что пришлось пережить этому человеку совсем недавно, судорожно выдыхаю и выкидываю из головы ненужные мысли. Он был достоин большего.       — Вы б скорее уже заканчивали с этими глупостями... — подмечаю я, накидывая на плечи плащ. — Скоро выходить...       Через какое-то время, мои друзья наконец собрались, и мы решили заглянуть в соседнюю комнату, к девчонкам. В комнате к них стоял непередаваемый запах парфюма, масел и дорогих тканей. У самого большого зеркала стояла Мальвина. Нянечка осторожно вплетала в её голубые волосы ленты цвета холодного золота. Платье, что выбрала актриса, было небесное, с тонкой серебряной вышивкой. Она смотрела на своё отражение не моргая, и, только когда приметила нас, выглядывающих из-за двери, тепло улыбнулась и расслабила плечи.       — Ты сияешь! — прокричал я, пугая нянечку. Лючия выронила из рук расчёску и что-то тихо пробурчала себе под нос.       Чуть поодаль стояла Изабелла поправляя складки на своём платье. Глубокий розовый оттенок только подчёркивал её стройный силуэт, и она, прекрасно это зная, часто пользовалась этим, надевая наряды лишь этого оттенка.       — Сегодня нас будут много рассматривать, — монотонно произнесла она, не глядя на меня. — Карабас сказал, что мы должны произвести фуррор.       Другие служанки тоже были тут, помогая девочкам собраться побыстрее, да и готовились к торжеству сами. Смеральдина всё крутилась возле сундука с украшениями, выбирая, какие монетки повесить себе на пояс. Они тихо звенели при каждом её шаге — эта деталь её образа всегда восхищала меня. Всегда обожал всё громкое и звенящее.       Моя Коломбина сидела в глубине помещения, скучающе рассматривая свои башмачки. При виде меня она тут же засияла, и, подскочив на ноги, подбежала и заключила в объятия.       — Успела соскучиться, маленькая негодница? — мурлыкнул я ей на ухо, и тут же отпустил, дабы не смущать наших коллег, и особенно нянечек. Последние особо любили разносить сплетни, поэтому в их присутствии мы старались держаться скромней.       — Позволь, я надену на тебя маску? — прошептала она. Я только кивнул и протянул её в умелые руки дзанни. Она тихо выдохнула, и встала позади меня. Холодная поверхность дерева идеально села поверх моей настоящей кожи. Слышу, как шёлковые ленты, что крепились к ней, туго затянулись у меня на затылке, а затем, дополняя образ, на мою голову уложили тяжелый колпак с двумя бубенчиками на концах.       — Ты — шедевр! — воскликнула девушка, отходя от меня. С маской я вошёл в роль, и быстро поклонился своей возлюбленной, вызывая у неё весёлый смешок.

***

      Когда все были готовы, Дуремар собрал нас в коридоре. Карабас появился позже всех, и один только взгляд на него дал нам понять, где пропадал отец. Он был просто великолепен. Тёмный сюртук, тяжёлые перстни, взгляд — гордый, сияющий. Он прошёлся по залу, останавливаясь у каждого, смахивая с плечей невидимые соринки, и расправляя каждую складку на наших костюмах.       — Великолепно... Прекрасно! Сегодня вы должны покорить сердца всего города!       Его голос звучал торжественно. Я хотел поверить ему... Хотел, чтобы это утро было именно тем, чем кажется: началом триумфа. Но, прежде чем мы покинули театр, я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы сегодня кто-нибудь увидел меня настоящего, без маски. Так мне будет спокойнее.