По следам хлебных крошек

      В последнее время, когда я закрываю глаза, то вижу её руки.       Тёплые руки Коломбины, пахнущие мылом и немного — печной золой. О, моя муза... Душа этого места, когда оно ещё не было склепом... Знала бы, как я тоскую, с ума бы сошла.       В тот день, когда её выставляли вон, я был на сцене. Слышал шум в коридоре, а затем её резкий, прерывистый вдох, но я продолжал репетировать сальто. Было так страшно сорвать номер... Я был трусом в пёстром трико. Но больше всего меня убивает то, что я не сказал ей простого «прощай».       Где-то в этом городе она теперь просыпается не от звука театрального гонга, а от кашля чужого мужчины. Она накрывает на стол человеку, который видит в ней служанку, а не ту яркую искру, что зажигала моё сердце. Она смотрит в окно, и, может быть, её глаза всё ещё ищут на горизонте шпиль нашего театра, а я... здесь. Живой труп.       Чаще всего сожалею о каждом несказанном слове. О том, что не обнял её крепче в последний раз за кулисами. О том, что не ушёл вместе с ней в тот же миг. Между нами — стены, расстояние, кольцо на её пальце и моя бесконечная, грызущая тишина.       Теперь я один. Промежуточное звено, обрубок старой жизни, который всё ещё дышит пылью прошлого.       А ещё я часто вспоминаю, как Пульчинелла смотрел на меня в ту последнюю ночь. Он ведь звал. Ждал, что я пойму. А я струсил. Снова.

***

      Сегодня Карабас уехал по делам, и театр наконец затих. Бригелла заперся у себя, пересчитывая медяки, а я стоял у окна и смотрел на город.       Он кажется мне огромным лабиринтом из серого камня. Но где-то там — они.       Если я останусь здесь ещё на одну ночь, без действия, то просто сойду с ума. Наверное, начну смеяться и не смогу остановиться, пока мои лёгкие не разорвутся.       Неизвестно, куда увезли мою Коломбину, или куда запропастился Пульчинелла, но отчего-то чувствую своим долгом найти их... ведь никогда не бывает слишком поздно, так?       Глаз дёргается. Я прижимаю ладонь к веку.       — Хватит, — шепчу самому себе, словно безумец. На выходе не беру с собой ничего, кроме старого плаща, чтобы скрыть пёстрые ромбы костюма, ведь все без разбора знают актёров нашего театра. Уж слишком яркими получаются в последнее время наши шоу.       На этот раз шаги считать не пришлось. Просто открыл дверь, и вышел в сад, словно по-настоящему свободный человек.       Сначала я планирую найти след Пульчинеллы. Он громкий, шумный... не мог же такой человек исчезнуть! А потом мы найдём её вместе. Мне просто необходимо хотя-бы попрощаться...       Я делаю шаг за порог. Холодный воздух бьёт в лицо, и впервые за долгое время мне не хочется зажмуриться. Каждый шаг по мостовой отдавался в ушах сухим щелчком. Крошечный город, зажатый между горами и морем, жил так, будто нас никогда не существовало. Рыбаки тащили сети, пахло жареной сардиной и дешевым кислым вином. Жизнь текла мимо — шумная, вульгарная, настоящая.       А я искал её взглядом... Вглядывался в каждое окно с геранью, замирал у каждой лавки, где торговали тканями. Где-то здесь она, моя Коломбина, склоняет голову над шитьем. Может, она сейчас на кухне, и мука пачкает ее щёки, а я прохожу в десяти шагах, отделённый от неё каменной кладкой и чужим именем. Ни намёка. Ни одного знакомого жеста в толпе. Город проглотил её, переварил и выплюнул в чью-то чужую спальню, не оставив мне даже запаха её кожи.       Ладно, она. Коломбину можно найти через простых горожан. Кто-то, да будет знать, где недавно сыграли свадьбу. Сложнее было с Пульчинеллой. Он был всегда слишком неординардым, и, зная его, я прикинул, что он может быть абсолютно везде. А посему я обошёл все таверны в порту, заглядывал в самые гнилые переулки. Я искал глазами белую рубаху или этот характерный, горделивый силуэт, но улицы были пусты. Никто не слышал его скрипучего смеха, и не видел человека, который смотрит на мир так, будто готов в любой момент плюнуть ему в лицо.       Отчаяние билось в висках ритмично, словно собственный пульс. Глаз дёргался так сильно, что левая часть мира постоянно подпрыгивала. Я прислонился к шершавой стене собора. Холодный камень не давал утешения.       Я ведь сбежал. Совершил то, о чём мы так давно шептались по ночам. И что теперь? Я стою посреди праздной толпы, в своем дурацком трико под плащом, и я — никто. Без них я просто кусок разукрашенного ничтожества, который зачем-то продолжает дышать.       «Ты их не найдешь», — шептал голос внутри, подозрительно похожий на голос Бригеллы. — «Она забыла тебя. Он сдох под мостом. Возвращайся в клетку, паяц. Там хотя бы дают похлёбку за побои».       Нет!       Пальцы сжимаются в кулак до белых костяшек. Нужно продолжать искать...       Я повернул в сторону рынка. Там, среди воров и гадалок, всегда остаются какие-нибудь полезные слухи, благодаря которым они оба обязательно найдутся. Даже если мне придется перевернуть каждый камень в этой дыре.       Вдруг у одного из прилавков со старым тряпьем я замер. На грязном ящике лежала гладкая, треснувшая маска. Белая, с длинным носом.       У меня перехватило дыхание. Я шагнул к прилавку, и земля под ногами качнулась. Маска лежала среди ржавых ключей, обрывков кружев и надтреснутых блюдец. Она была грязной, с глубокой трещиной на лбу, но это была его маска. Я узнал бы этот излом носа из тысячи других — Пульчинелла сам подпиливал его края ножом, чтобы маска сидела удобнее.       Я протянул руку, но торговка — иссохшая, как вяленая плотва, старуха с глазами цвета застоялой воды — накрыла её своей костлявой ладонью.       — Красивая вещь, — прошамкала она, скаля жёлтые зубы. — Редкая. Маски актёров всегда в цене.       — Откуда она у вас? — мой голос прозвучал как хруст сухого хвороста. Глаз дёрнулся, зрение на мгновение помутилось. — Кто принёс её сюда?       Старуха склонила голову набок, присматриваясь к моему лицу, к гриму, который я так плохо стёр, к моим дрожащим пальцам. Она почуяла запах театра — запах страха и дешёвых белил.       — Ишь, плюгавый взялся! — раздражённо произнесла она. — Тот, кто её носил, больше не говорит. Нашли у старой колокольни живого, но пустого. Как будто из него вытрясли душу, а маску он сам швырнул в грязь.       Я обессилено выдохнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Хочешь знать, куда его унесли? У правды есть цена, шут, — она подалась вперёд, и от неё противно запахло горькими травами и сыростью. — У тебя нет золота, я вижу. Но у тебя есть кое-что получше. Твой смех.       Я нахмурился, не понимая.       — Мой смех?       — Тот самый, — она хищно прищурилась. — Я слышала, как вы, куклы Карабаса, умеете смеяться, когда вам разбивают кости. Мне нужно это. Рассмеши меня так, чтобы я забыла о своей боли, и я скажу тебе, в каком подвале гниёт твой дружок. Но помни: если ты фальшивишь — я прокляну твой след, и ты никогда не встретишь его.       Я замер. Вокруг шумел рынок, кричали зазывалы, звенела посуда, а я стоял перед этой ведьмой, чувствуя, как внутри нарастает та самая ледяная пустота. Смеяться по заказу? Смеяться, когда сердце разлетается на осколки?       Я посмотрел на треснувшую маску. Пульчинелла бы сейчас сплюнул. Он бы нашёл самую едкую, самую грязную шутку в мире.       Я глубоко вдохнул, расправил плечи и… моё тело должно было начать извиваться в привычном танце, а горло — исторгнуть тот самый звонкий, фальшивый хохот, за который Карабаса посыпали медяками.       Старуха ждала. Она жадно подалась вперед, ловя губами воздух, готовая впитать мою радость, как губка. Но карусель в моей голове крутилась слишком быстро.       Вот Пульчинелла подкладывает дохлую крысу в сапог Дуремара, и мы, задыхаясь от беззвучного смеха, прячемся в корзине с грязным бельем. Вот он, ворча и проклиная всё на свете, перевязывает мне вывихнутое плечо, прикладывая мокрую тряпку и называя меня «безмозглым куском дерева». Вот он кривит рот в своей неподражаемой ухмылке, когда я в сотый раз рассказываю ему о Коломбине...       Эти моменты были сокровищем. Они были единственным светлым, что у меня оставалось. Но сейчас они не давали огня, а лишь давили на грудь неподъемным весом.       Я открыл рот, но вместо смеха из меня вырвался лишь жалкий всхлип. Слезы обожгли щеки, смывая остатки грима, прорезая белые борозды на лице. Я не мог. Это было выше моих сил — торговать памятью о нём ради того, чтобы найти его тело.       Старуха выпрямилась. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные глыбы.       — Слабак, — выплюнула она, и в её голосе зазвучала настоящая, черная злоба. — Ты даже не шут. Ты просто мешок с мокрыми опилками. Убирайся.       Она начала загребать свои побрякушки обратно в ящик, накрывая маску Пульчинеллы грязной мешковиной.       — Нет! Постойте! — я бросился к прилавку, пытаясь ухватиться за край ткани. — Я... я попробую еще раз! Пожалуйста!       Но след остывал прямо у меня на глазах. Старуха оттолкнула мою руку, и я почувствовал, как невидимая нить, связывавшая меня с другом, истончается до предела. Город снова стал чужим. Шум рынка оглушил меня, превращаясь в нестройный гул, в котором тонули мои мольбы.       Вместе с нею из под пальцев ускользала возможность зацепиться хоть за что-то действительно полезное... Я упал на колени в рыночную грязь, глядя на то место, где только что лежала треснувшая белая маска Пульчинеллы.       — Да ты не обращай внимание, — гаркнула мне торговка, что сидела за соседним придавком. — Герда как всегда любит людей пугать... У реки она нашла эту маску, пока рядом никого не было, и хвастает всем с утра.       Я дважды моргнул, медленно поднимая голову кверху. Старуха лгала. Её слова были лишь трупным ядом, который она вливала мне в уши, чтобы подороже продать кусок треснувшего дерева.

***

      Я брёл вдоль берега весь день. Ветер просушил мои раны, а песок забивался под грим, превращая лицо в грязную корку. Город заканчивался здесь обломками лодок и тиной.       А потом я увидел его.       Он висел на поваленном бревне, зацепившись за острый сук краем белой рубахи. Вода лениво толкала его в бок, словно пытаясь разбудить. Это не был Пульчинелла — тот острый на язык, язвительный и живой хитрец, который всегда знал, как обмануть судьбу.       Это было разбухшее, уродливое нечто. Вода сделала его плоть рыхлой и серой, как остывший пепел. Лицо… того лица, что я знал, больше не существовало. Ткань рубахи потемнела от тины, а розовый пояс, который он так щегольски затягивал, теперь впивался в мёртвую плоть, разделяя тело пополам. Маски на нём конечно не было. Его истинное лицо, обнажённое перед небом, казалось бесконечным криком, застывшим в мутной воде.       Я упал на колени в мокрую гальку, и меня вывернуло наизнанку.       Зачем я пришёл сюда? Что я искал? Проклятая любознательность, проклятая надежда! Я заклинал небо, чтобы время повернулось вспять. Лучше бы я остался в театре. Лучше бы я верил в сказку о его свободе. Я бы представлял, как он сидит в какой-нибудь залитой солнцем таверне в другом городе, пьёт вино и смеётся над Карабасом. Я бы жил этой ложью, и она согревала бы меня холодными ночами в гримёрке.       А теперь у меня была правда. Холодная, скользкая, пахнущая гнилью и речной тиной.       Свобода Пульчинеллы оказалась вот такой — утонуть, и зацепиться за корягу у границы города, где тебя даже не закопают.        Мой глаз больше не дёргался. Он замер, застыл, как и всё внутри. Я понял, что Коломбину искать нельзя. Если найду её и увижу такую же пустоту или смерть, то просто перестану существовать.       Встаю, слегка пошатываясь. Пёстрые ромбы моего костюма под плащом казались насмешкой над этим серым миром. Мне хотелось разрыдаться, но я был даже не в состоянии снять тело с коряги...       В конце-концов, разворачиваюсь и бреду обратно: туда, где ждали плеть, запах пота и фальшивые аплодисменты. Это было сродни возвращения в клетку, однако реальность за её пределами оказалась намного страшнее любой пытки Карабаса.       Я вошёл через чёрный ход, стараясь не шуметь. Театр встретил меня привычной сыростью и запахом пыльной мешковины. Здесь было темно, и эта темнота впервые показалась мне милосердной — она скрывала то, во что я превратился за этот день.       Умыться? Ага, сейчас. Речная грязь, засохшая на щеках, казалась мне единственной памятной вещью, оставшейся от Пульчинеллы. Я, не снимая плащ, прокрался в наш угол за кулисами, где на охапках старой соломы и тряпья сидели остальные.       Никто из актёров не спал.       Артемон полулежал, привалившись спиной к ящику с реквизитом. Мальвина сидела рядом, обхватив колени руками. Пьеро застыл в тени со своей лютней.       Я не сказал ни слова. Просто рухнул на пол рядом с Артемоном и прикрыл глаза рукой. Мои суставы ныли, а перед глазами всё ещё стояло то белое, разбухшее лицо. О чём он думал в последние секунды? Жалел ли? Отчего-то мне кажется, что ни капли...       Артемон шевельнулся. Он медленно повернул голову в мою сторону. Его пальцы дрогнули; и дрессировщик втянул воздух — жадно, коротко, как часто делал это в последнее время. Сразу уловил тот запах, который я с собой принёс... Солёная вода, гниль и безнадёжность, и смрад смерти, который я принёс на своих рукавах.       Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было вопроса «Нашёл ли ты его?». В его взгляде было осознание того, что именно я нашёл.       Артемон медленно положил свою ладонь мне на затылок. Его рука была горячей и твёрдой. Он не спрашивал разрешения, а просто пригнул мою голову к своему плечу, закрывая меня от остального миру.       Мальвина тихо охнула и подвинулась ближе. Она тоже протянула руку и коснулась моего колена. Её пальцы дрожали. Пьеро вышел из тени и сел с другого бока, создавая вокруг меня живое кольцо.       Мы молчали какое-то время.       В коридоре послышался тяжёлый грохот кареты и грубый голос Карабаса, распекающего кучера. Хозяин вернулся.       Снова заскрипели половицы под его неподъёмным весом. Но мы не вскочили. Мы сидели вчетвером, вцепившись друг в друга в этой проклятой темноте. Я зарылся лицом в жакет Артемона, и впервые за день мой глаз перестал дёргаться.       — Пульчинелла свободен, — прохрипел я в пустоту, и это была самая страшная ложь, которую я когда-либо произносил.       Артемон лишь крепче сжал мою шею, и я услышал, как в его груди зарождается низкий, глухой рокот. Это было прощание.       Мы были вместе. Четверо сломанных игрушек в закрытом ящике. И теперь мы знали: выхода из театра нет.