Отец, наш родной...

      Я думал, что хуже уже не будет, но когда увидел Артемона, то сразу понял: Карабас не просто ломает нас. Он стирает саму человеческую природу.       Артемон всегда был нашей опорой. Тот, кто некогда укрощал хаос, теперь шаг за шагом сам становился его эпицентром. Его предавало собственное тело. Всё, что с ним происходило, было осколками его личности, которые он больше не мог удержать вместе. Это был предел. Его чувства обострились до животного уровня, потому что человеческий разум уже не справлялся с перегрузкой.       В последнее время Артемон начал вздрагивать от малейшего шороха. Поначалу это было почти незаметно: просто лёгкое движение плеча на резкий звук, незначительная заминка. Но страх, поселившийся в стенах театра, начал прорастать сквозь него, как сорняк сквозь мостовую.       Когда Карабас с грохотом захлопывал дверь, Артемон дёргался всем телом. Когда Бригелла заводил свою очередную проповедь о послушании, у Артемона так сильно сжимались челюсти, что на скулах перекатывались желваки. А потом мы достигли точку невозврата. Как это началось? А просто, во время обычных репетиций...

***

      — Хорошо сегодня выступил, — мягко заметил Пьеро после прогона. Артемон обернулся, его губы растянулись в улыбке... и вдруг он быстро, по-собачьи высунул язык. Это было секундное, нелепое движение, инстинктивный жест щенка, получившего одобрение. Мы застыли. В воздухе повисла звенящая пауза. Он сам замер, медленно убирая язык, и в его глазах отразилось такое непонимание и ужас перед собственным телом, что мне захотелось отвернуться.       Позже, во время репетиции драки, кто-то толкнул его чуть сильнее обычного. И вместо ругательства или вдоха мы услышали... скулёж. Глухой, низкий звук, шедший откуда-то из самой глубины груди. Я подошёл к нему, стараясь не делать резких движений.       — Ты в порядке?       Артемон резко втянул носом воздух — коротким, жадным рывком.       — Всё… нормально, — выдавил он.       Согласные в его словах прозвучали с едва уловимым, вибрирующим рычанием. Артемон не притворялся. Это было тело, которое отказалось подчиняться разуму. Человеческое в нем медленно отступало под натиском загнанного зверя. Я видел этот взгляд раньше — у псов на рынке, которых годами держат на короткой цепи и бьют за малейшую провинность. Они не злые и не сломленные. Они просто всегда готовы к удару.       В ту ночь я долго не мог уснуть. Счёт шагов не помогал. Я всё думал об этом рычании. Если даже Артемон, наш самый крепкий щит, начал превращаться в зверя, то что останется от остальных?       Утром, перед самой премьерой, я застал его собаками в подсобке. Он сидел на полу в полной темноте.       — Артемон? — тихо позвал я.       — Он идёт, — прошептал он, не оборачиваясь.       — Кто? Карабас? Ещё ведь рано...       — Запах, Арлекин. Он уже в коридоре.       Я прислушался. Тишина. Но через минуту за дверью действительно послышался тяжелый шаг Карабаса и ехидное хихиканье Бригеллы. Я перевёл ошарашенный взгляд на друга. Артемон методично, движением, доведенным до автоматизма, гладил пуделя по загривку. Собака и человек дышали в унисон — тяжело, с надрывом, будто только что закончили долгий бег по пересеченной местности.       — Ты слышишь шаги раньше остальных, — сказал я тихо, словно подтверждая увиденное. Он кивнул, не поднимая глаз.       — И запах.       — Какой запах?       Он втянул воздух ноздрями — резко, как зверь на охоте.       — Когда он злится. От него несет кислым потом и старым железом.       Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холод.       — Ты не должен становиться псом, Артемон, — произношу я дрожащим голосом. В этом простом предложении было столько абсурда... Он поднял голову, и в его взгляде не было обиды, только странное, жуткое недоумение.       — А кем тогда? — спросил он.       Я не нашел, что ответить, потому что в этом проклятом театре все давно позабыли свои настоящие предназначения. Мы были «Красавицей», «Нытиком», «Шутом», «Рыцарем» и «Любимчиком». Всего лишь функциями, в случае потери которой ты становился никем.       С того дня я перестал смеяться рядом с Артемоном. Мой новый, безумный смех, который я использовал как щит против Карабаса, здесь был неуместен.       Когда он вздрагивал, я начинал говорить нарочито медленно и низко. Когда в его голосе проскальзывало невольное рычание, я не отводил взгляд, и не делал вида, что ничего не произошло. Я просто принимал это как новую форму его речи.       А когда он скулил от боли после особенно тяжелой репетиции, я просто клал руку ему на плечо, чтобы он понимал, что не одинок.       — Дыши, — говорил я шепотом, чувствуя под ладонью напряжение его мышц. — Ты не на арене. Мы не в цирке... просто в коридоре.       И иногда это срабатывало. Его плечи опускались, рычание затихало, и на мгновение передо мной снова оказывался человек, а не загнанное животное.       Мальвина и Пьеро тоже всё поняли. Мы создали вокруг Артемона невидимую стену. Когда Карабас входил в зал, мы не ждали, пока он выберет жертву, а сами заполняли пространство шумом, движением, декорациями — лишь бы отвлечь его внимание от Артемона. Мы стали его стаей, которая не кусает, а защищает своего вожака, потерявшего опору.       Мальвина, всегда такая хрупкая, вдруг нашла в себе силу, о которой никто не подозревал. Она садилась рядом с Артемоном, и её голос становился для него тем самым маяком, который не давал ему окончательно уйти в темноту звериного инстинкта.       Пьеро на какое-то время перестал писать стихи, и научился вырастать на пути у Карабаса именно в тот момент, когда Хозяин заносил руку. Он отвлекал его неуклюже, осторожно, прощупывая почву.       Мы сидели вместе по вечерам. Без света и без грима... Просто тела, греющие друг друга в холодном закулисье.       — Я становлюсь… странным, — прошептал Артемон, после того как в очередной раз потянул носом воображаемый запах. — Прости.       Я посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, но я сжал их в кулаки.       — Нет, Артемон. Ты просто устал быть единственным, кто нас защищает. Теперь наша очередь.

***

      Но наступил очередной вечер перед спектаклем. Карабас стоял у занавеса, сжимая в руке новую плеть — тонкую, из черной кожи.       — Сегодня, — прошипел он, глядя на Артемона, — ты выйдешь на манеж без собак. Будешь сам выполнять их команды. Зритель хочет экзотики.       Я увидел, как у Артемона задрожали руки. Он вновь почувствовал этот запах. Кислый пот и старое железо.

***

      Музыка грянула — медь захлебнулась в фальшивом марше, и Карабас вытолкнул Артемона на свет. На нём не было костюма, только тяжёлый ошейник, цепь от которого хозяин сжимал в кулаке, намотав кожу ремня на пальцы, да штаны с вшитыми наколенниками. Это была публичная казнь человеческого достоинства. Артемон стоял на четвереньках, его пальцы впивались в доски сцены, а в глазах застыла та самая животная жуть, от которой он так отчаянно пытался отмыться в наших ночных беседах.       — Апорт! — взревел Карабас, и тяжёлая палка полетела в конец сцены.       Я замер за кулисами, чувствуя, как тошнота всё подкатывает к горлу. Рядом Мальвина вцепилась в занавес так, что ткань затрещала; её лицо было белее грима, а губы беззвучно шептали те самые слова: «Всё хорошо, мы рядом», хотя сейчас это была ложь. Пьеро шагнул вперёд, его рука легла на рукоять бутафорского меча, и я впервые увидел, что его пальцы не дрожат — они окостенели.       А Бригелла… Бригелла стоял в тени портала и сиял. Он прихлопывал в ладоши в такт маршу, его глаза блестели от злорадного восторга.       — Смотри, Арлекин, — прошипел он мне, не оборачиваясь. — Смотри, какая преданность! Какая чистота! Он наконец-то нашёл своё истинное место. Отец знает, как извлечь из нас правду!       Я посмотрел на Артемона. Он медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки своего тела, пополз за палкой. Цепь натянулась, впиваясь ему в горло, и из его груди вырвался тот самый низкий, надрывный скулёж. В этот момент я понял, что Карабас не просто показывает шоу. Это было наше будущее.       Что-то во мне оборвалось. Только тогда я перестал бездействовать, и шагнул к своему велосипеду, чувствуя, как внутри вместо смеха разливается холодная решимость.       Я вылетел на сцену раньше, чем успел об этом подумать. Колесо велосипеда взвизгнуло по старым доскам, разрезая тяжёлую, постыдную тишину зала. Я не ехал... я нёсся по кривой траектории, выписывая безумные круги вокруг Карабаса и Артемона, скованного цепью.       — Эгей, хозяин! — закричал я, и в моём голосе не было ни капли прежнего страха. — Слишком медленно! Зритель засыпает!       Я видел, как Карабас на мгновение опешил. Его рука, державшая цепь, дрогнула. Артемон замер, уткнувшись лбом в помост, и я успел заметить, как его плечи перестали трястись.       Следуя плану, я «не справился» с управлением. Переднее колесо вильнуло, и я на полной скорости влетел в Карабаса, сбивая его с ног и запутывая его в полах собственного плаща. Мы рухнули кучей мал; лишь громоздкая борода успела театрально "накрыть" нас с Артемоном, лежащими друг на друге в скрюченной позе. Зрители в первом ряду ахнули, а потом… разразились аплодисментами. Они решили, что это часть спектакля — блестящая метафора того, как хаос Арлекина побеждает тиранию Хозяина.       Карабас поднялся быстро, как змея. Его лицо было багровым, глаза превратились в щели. Но он поклонился публике. Профессионал пересилил зверя. Пока.       Как только занавес упал, тишина стала осязаемой. Мальвина и Пьеро тут же бросились к Артемону, закрывая его собой, уводя в темноту, а я остался стоять один на один с ним.       Удар пришёл не от руки, а от тяжёлой рукояти плети прямо в висок. Я упал на колени, и мир на мгновение превратился в россыпь белых искр.       — Ты думал, это смешно? — прошипел Карабас. Он не кричал, его голос был похож на хруст ломающихся костей. — Ты сорвал мне номер. Ты унизил меня перед толпой.       Второй удар пришёлся по рёбрам. Я сжался в комок, чувствуя, как во рту разливается вкус железа.       — Но им понравилось… — прохрипел я, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — Они ведь хлопали… отец.       Это взбесило его ещё больше. Он бил методично, тяжело, вымещая всю ту ярость, которую не мог показать перед людьми. Каждый удар отдавался в голове звоном, но странное дело — мой глаз больше не дёргался. Мышца замерла. Тело приняло боль как заслуженную плату за тот миг, когда Артемон смог подняться с колен и уйти в тень не на четвереньках.       Бригелла стоял рядом, его лицо было искажено гримасой брезгливости.       — Он неисправим, синьор, — сказал он, подпихивая мой велосипед носком сапога. — В нём проснулась гордыня. Он думает, что он здесь главный.       Карабас остановился, тяжело дыша. Он схватил меня за волосы и заставил посмотреть на него.       — Ты завтра выйдешь и сделаешь всё по сценарию. Или я сделаю с тобой то, что не успел сделать с Пульчинеллой.       Он отшвырнул меня, как тряпичную куклу. Я лежал на пыльном полу, слушая, как удаляются их шаги. Моё лицо горело, бок ныл так, что было трудно дышать, но внутри было пусто и спокойно.       Через минуту в темноте раздался тихий шорох. Ко мне подошёл Артемон и молча протянул мне руку. Его ладонь была мозолистой и твёрдой, и когда я за неё взялся, то понял: мы всё ещё люди. Даже если нас бьют, как собак.

***

      Будни превратились в бесконечный, зацикленный кошмар. Время потеряло счет — оно измерялось количеством новых синяков и тем, сколько шагов ты можешь сделать, прежде чем в глазах потемнеет. Побои стали фоновым шумом, такой же частью распорядка, как чистка костюмов.       Во время очередной репетиции Мальвина, неверно поставившая ножку, попадая мимо ритма, стала следующей жертвой. Девушка молчала, даже когда Карабас, раздувая ноздри от беспричинной ярости, подошёл к ней сзади.       За короткое мгновение он запустил пятерню в её небесно-голубые локоны — гордость театра, реквизит, за который зрители платили золотом — и с силой намотал их на кулак. Голова Мальвины резко дернулась назад, шея напряглась так, что стали видны тонкие жилки.       Она не издала ни звука. Ни слезинки, ни вскрика. Только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край стола.       Я дёрнулся вперёд. Мое тело, привыкшее к боли, среагировало быстрее разума. Но тяжёлая, холодная рука Пьеро легла мне на грудь. Он не смотрел на меня. Он смотрел в стену, пока его пальцы впивались в мою куртку мёртвой хваткой.       — Стой, — едва слышно выдохнул он. — Сделаешь хуже. Ей — хуже.       Я замер, захлебываясь собственной беспомощностью. Я видел, как Карабас тряхнул её, словно тряпичную куклу, и швырнул на пол.       — Ты слишком горделивая, — бросил он, выходя из зала. — Мне это очень не нравится.       Мальвина долго сидела на коленях, глядя в пустоту. А ночью, когда весь театр погрузился в тревожный сон, я услышал странный звук из гримерной. Чик. Чик. Чик.       Я приоткрыл дверь. В слабом свете огарка свечи Мальвина стояла перед зеркалом. В её руке были огромные портняжные ножницы. На полу, среди пыли и грязи, лежали они — прекрасные голубые пряди. Гора шелка, ставшая мусором. Она резала неровно, рвано, рассыпая кудрявые пряди длиной лишь до уха. Её лицо было пугающе спокойным.       — Мальвина… — позвал я шепотом. Она обернулась. Остриженная, похожая на маленького, испуганного, но решительного зверька.       — Теперь ему не за что будет меня хватать, — сказала она, но взглянув на себя в зеркало более осознанной, сдавленно выдохнула и уронила ножницы. Пьеро, стоявший за моей спиной, медленно опустился на пол и закрыл лицо руками.       Она подошла к нам, перешагнув через свои волосы, как через труп своего прошлого, и наконец облегчённо улыбнулась.       Наутро, когда мы выстроились в ряд, Карабас замер. Он смотрел на её остриженную голову, и его лицо медленно наливалось мертвенной белизной.       — Ты решила уродовать себя без моего разрешения? — прошипел он.       Она не ответила, просто стояла прямо, глядя сквозь него. И он вновь принялся её бить... Теперь держаться было действительно не за что, но ему это было и не нужно. Трость — то, чем она получила кару за свою вольность.       После того дня мы окончательно превратились в труппу призраков. Театр превратился в госпиталь, замаскированный под балаган.       На маскировку теперь уходило больше времени, чем на репетиции. Пьеро стал мастером обмана: он научился смешивать белила с пудрой так, что глубокий фиолетовый превращался в благородную сценическую тень. Я вшивал куски плотного холста внутрь своего трико, чтобы свежие кровоподтёки не проступали сквозь тонкую ткань. Мальвина затягивала воротники до самого подбородка, скрывая следы чужих пальцев. Артемон перестроил каждое своё движение, чтобы не тревожить треснувшие рёбра.       Мы стали идеальными. Пугающе безупречными. Каждый жест был выверен до миллиметра, каждая пауза — до секунды. Номера проходили без единой запинки. Зал взрывался аплодисментами. Карабас сиял в ложе, а затем, после спектаклей, принимал овации и цветы.       А за кулисами, в душном полумраке, мы молча раскладывали на столе вату, тряпки и спирт. Однажды я поймал себя на страшной мысли, что больше не молюсь о том, чтобы побои прекратились. Я молюсь лишь о том, чтобы они закончились быстрее. Это крошечная, едва заметная разница, но в ней — вся наша гибель.       — Сколько ещё? — тихо спросил Пьеро однажды ночью, закончив перебинтовывать руку подруги.       В комнате не было звуков, кроме нашего дыхания. Никто не ответил.       Артемон смотрел в стену, и в его тяжёлом дыхании оставалось всё меньше человеческого.       Я посмотрел на свои ладони — костяшки сбиты в кровь, кожа содрана. Тихо усмехаюсь, и сползаю на пол по прохладной стене...

А потом всё повторялось по новой.