Глава 7

Пока они забирают снаряжение в штабе и готовят коней, их план претерпевает изменения. Леви сообщают, что на их маршруте как раз должен закрепиться отряд Ханджи. Это его одновременно радует, потому что означает, что наконец они смогут ехать не со скоростью беременных кобылиц. Доберутся до лагеря и нормально переночуют. И пугает, потому что Ханджи — это… ну, в общем, это Ханджи, и Леви не удивится, если она соберет в лагере всех увиденных титанов. Так что заката они не ждут, выезжают где-то за час до него. Осторожность все равно соблюдают, но Леви понимает, что титанов они, скорее всего, на пути к лагерю не встретят. Ветер усиливается, а температура падает на несколько градусов ниже, чем обычно. Хорошо, что они будут ночевать в палатках. Конь под Леви чувствует настроение хозяина и позволяет себе немного покозлиться: то двигает крупом вверх, то переходит с рыси на медленный галоп и обратно. Леви крепко сжимает бедра, будто говоря: не сейчас, дружок, будет еще время и будет место. Когда небо чернеет, впереди становятся видны огни. Палатки стоят в несколько рядов, по периметру привязаны кони, в центре горит большой костер — Ханджи явно повезло с финансированием экспедиции. Леви слезает с коня, берет его под поводья — остальные следуют его примеру — и ведет к остальным. Тут же в спину ему прилетает довольное: — Ле-е-еви! Он закатывает глаза. Бросает своим: — Осмотритесь тут и ставьте палатки. Ужинаем и спать. Блюм, нам есть чем ужинать? — Так точно, — даже в темноте видно, как побелело лицо Блюма. — Привет, Ханджи, — Леви поворачивается к этой ненормальной, которая так и замерла с разведенными руками. Линзы ее очков ловили отблики костра. — Уже поймала кого-нибудь? Они отходят, и Ханджи ведет его в главную палатку, где установлен стол и организован небольшой штаб. — Работаю над этим, только не говори никому, — заговорщически подмигивает она, потирая ладони друг о друга и выпускает изо рта облачко пара. — Мы здесь вообще-то территорию зачищаем. Но знаешь, это делу не мешает! Леви хмыкает. В этом вся Ханджи и ее безумная тяга к познанию. Даже такой дряни, как титаны. — Передашь Эрвину отчет? Ханджи спрашивает: — Думаешь, прибудешь позже меня? — Есть вероятность. Обгоним — так без надобности будет. Так что, передашь? Она кивает и протягивает ему перо и бумагу. — Знаешь, я тут не могла не заметить одну интересную вещь, — нарочито непринужденно говорит Ханджи, пока Леви чиркает по бумаге. — С тобой гражданская? — Проводник, — отрезает Леви. — Хм. Он затылком чувствует, как Ханджи оглядывает его с головы до ног. — Что? — С каких пор разведкорпусу нужны проводники? — посмеивается Ханджи. — Не поверишь, но именно так я и сказал Эрвину. — Видимо, все серьезнее, чем кажется? Леви не отвечает. Запечатывает конверт и протягивает его четырехглазой. — Скажи, — она забирает конверт и прячет его во внутренний карман куртки, затягивая плащ плотнее, — Эрвин считает, у нас есть шанс? Помолчав, Леви признает: — Возможно. Ханджи кивает. — Это радует. Что ж, располагайтесь, чувствуйте себя как дома и все дела. Мы сворачиваемся завтра днем. — Кстати. У тебя найдется место в палатке? Не хочу заставлять девчонку спать с мужчинами. Ханджи бурно краснеет и булькает горлом от двусмысленности сказанной им фразы. Когда до Леви тоже доходит, Ханджи уже хлопает его по плечу, посмеиваясь: — Отправь ее в третью слева, это моя. Пусть не боится.

***

Ева за эти пару дней выматывается так, что могла бы уснуть прямо тут, у костра. Холодная решимость, с которой она перешагивала порог штаба разведкорпуса, сменялась то испугом, то вынужденной стойкостью, то ужасом, то скукой, и под конец Ева истощена как морально, так и эмоционально. Она уже не может думать ни о чем другом, как поскорее стянуть сапоги и прилечь. Ноги гудят, голова после ветреной дороги пустая и какая-то ватная. Блюм протягивает ей сухпаек, и Ева заставляет себя съесть несколько кусочков, прежде чем начинает клевать носом. Костер ласково горячит ее щеки и греет вытянутые поближе ступни и колени. Вокруг все постепенно готовятся к отбою, остается только несколько постовых. Леви представляет ей майора Ханджи, показывает на палатку и отправляет спать. Ева поднимается и идет за этой высокой женщиной в очках. После костра первый же порыв ветра кажется намного холоднее, чем есть на самом деле. Ева кутается в плащ и натягивает рукава пониже, чтобы согреть руки. Когда они заходят в палатку, Ханджи сразу деловито зажигает масляную лампу и говорит: — Только не пугайся, у меня там кое-что припрятано. Сейчас уберу, и можем ложиться. Ева осматривает палатку. По полу разбросаны бумаги, какие-то тряпки, инструменты и даже лопата. В центре стоит деревянный ящик, на который водружена огромная пустая стеклянная банка. Ханджи издает разочарованный вопль и бросается к банке так быстро, что Ева даже не успевает испугаться. — Ну нет, нет, нет! Куда же ты… эх… Ханджи открывает банку, и палатку наполняет гнилостный запах, от которого выворачивает внутренности. Ева затыкает ладонями рот и нос одновременно и дышит быстро-быстро, поверхностно. Ханджи, чуть не плача, переворачивает банку, и из нее выливается прозрачная жидкость, которой раньше заметно не было. Ева не вскрикивает только потому, что уже устала удивляться. К запаху гнили добавляются сшибающие с ног пары спирта. — Вот, значит, как, — с любопытством хмыкает Ханджи и загадочно сверкает очками. — Представляешь, титаны испаряются даже в закрытом пространстве и через спирт! Удивительно, не нахо… — Мне нужно отойти, — выпаливает Ева и вываливается из палатки спиной назад. Глотает свежий воздух и, пока майор не решила показать ей еще что-нибудь, быстро убирается подальше, к самым дальним палаткам, где привязаны кони. Ей однозначно нужно глотнуть свежего воздуха. Ева находит свою лошадь, уже накормленную и с раздутыми от воды боками. Что там они любят, яблоки? Было бы у нее хоть одно… Лошадь смешно раздувает ноздри и тыкается к ней носом. Ева с опаской протягивает ладонь — осторожно, несмело, она видела, какие крупные у лошадей зубы — и прикасается к мягкой шерсти по центру морды. Лошадь довольно опускает голову, позволяя себя погладить, и Ева смелеет, проводит несколько раз пальцами, а потом и всей рукой. — Развлекаешься? — справа доносится знакомый голос. Ева отдергивает руку и поворачивается. На нее смотрит вышедший из палатки Леви. И когда только успел поставить? — Иди спать, Мерц. День был тяжелый. Ей хочется сказать, что день был не просто тяжелый, а ужасно тяжелый; что если бы она могла, то уже видела десятый сон; что в той палатке жутко воняет и она вообще все не так представляла… Она замечает сбитые костяшки на его руке. Вспоминает, как по телу расползалось липкое стыдное чувство, когда в спину прилетели слова о том, что она расплачивается натурой. И как первый раз кто-то защитил ее честь. Как до этого не позволил достать деньги — пару последних медяков, — а потом стоял и слушал, как она пела. О чем она пела. — Спокойной ночи, — отвечает она Леви и отходит. Ей нельзя забывать, зачем она тут и что важно на самом деле. Сейчас она вернется к костру, посидит там еще немного… В конце концов, спать в сапогах — не самое худшее, что ей доводилось переживать. — Мерц, — останавливает ее голос Леви. — Спать у костра — плохая идея. Если тебе чем-то не угодила палатка Ханджи, можешь выбрать любую другую. — У костра тепло. — Обманчиво. Отморозишь задницу или подпалишь рукав. Или все сразу. Ты когда-нибудь видела себя без бровей? Ева упрямо молчит. Потом оглядывается вокруг, спрашивает: — Зачем ставить палатку именно тут? Холодно же. Леви устало вздыхает. — И становится только холоднее, когда тамбур открыт. Чуть пригибается — палатка высокая, удивительное удобство — и исчезает внутри. Ева закусывает губу. Переминается с ноги на ногу, и желание разуться накатывает с новой силой. Черт. Ладно, Леви сам сказал, что она может выбрать любую палатку. Вот она и выбирает. Делает шаг к чему-то важному, непривычному, пугающему своей новизной. Наклоняется и заходит внутрь, придерживая полог. В тамбуре темно, почти ничего не видно, только очертания предметов и фигура капитана. Тот стоит к ней спиной и стягивает куртку. Плащ уже висит на крючке при входе. Поворачивает голову, но не дергается и не останавливается. — Тут же холодно, — бросает он в воздух. — И еще это самая крайняя палатка, кони близко. Если с той стороны приблизится титан, здесь услышать его будет проще всего. — Уже второй аргумент против. Подумай хорошенько. Ева молчит. А что говорить? Что ей намного проще находиться в палатке с человеком, который не заманивает ее внутрь, предлагая погреться, и не надеется остаться с ней наедине? Почему-то она твердо уверена: он ее не тронет. Не начнет внезапно флиртовать, или трогать ее за руку, или… Не станет обменивать свою защиту на ее тело. Почему-то ей кажется, что рядом с ним можно не переживать. Взгляд натыкается на спальники. Ева наклоняется и подбирает ближайший. — Может, тут и грелка найдется? — спрашивает, пытаясь наощупь расстегнуть застежку ремня на свертке. Леви отчего-то фыркает, усмехается. — Что? — не понимает Ева. — Да так, — качает головой он, посмеиваясь. — Ничего. Извини. И добавляет: — Я не смотрю. Он стоит к ней спиной, в одной рубашке и форменных штанах. Сапоги стянуты, кожаные ремни змеями оплетают все тело. Ева снимает плащ, вешает его на соседний от капитанского крючок. Наконец-то снимает сапоги, шевелит пальцами на ногах и крутит стопами. Ее передергивает от холода, и она потирает плечи. Разворачивает спальник, просовывает ноги внутрь и садится. Через голову снимает свитер, расстегивает пояс на брюках — молния вжихает предательски громко, Ева пунцовеет, но делает вид, что ничего не произошло. Чуть подстягивает штаны — чтобы они посвободнее сели в бедрах. Быстрыми движениями расстегивает лиф, вытягивает через рукав и прячет под сложенный на полу свитер. Рубашку оставляет. Натягивает спальник. Ткань холодная и почти не греет, нужно время, чтобы тепло настоялось. Леви щелкает пряжками кожаных ремней, и Ева, закутавшись в спальник по самый нос, подглядывает, как он стягивает их сначала с груди, потом — поочередно с каждой ноги, вешает рядом с приводом. Тянется к вороту рубашки, расстегивает пару пуговиц, останавливается. Хмурится, как пить дать. Разворачивается свой спальник, стелит. Кладет руки на пряжку ремня — та тяжело бряцает. Ева зажмуривается. Но штаны так и остаются на Леви. Затем он стягивает рубашку, расправляет ее на спинке стула и быстро залезает в спальник. Ложится на расстоянии вытянутой руки. Ева выдыхает, стараясь успокоиться и заснуть. Сон, такой долгожданный, сейчас почему-то не идет. И спальник, кажется, не греет совсем. Холод пробирает до дрожи. Ева пытается подтянуть ноги к животу, но у нее ничего не получается. Обнимает себя за плечи. Прислушивается к дыханию Леви: неравномерное, поверхностное. — Может быть такое, что мне попался бракованный спальник? — тихо спрашивает она. Леви хмыкает. — Знаешь, что такое грелка, Мерц? — отвечает он вопросом на вопрос и, не дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, продолжает: — Это товарищ, который спит с тобой в спальнике, чтобы от холода копыта не отбросить. В смысле, не отморозить. Палатку обычно берут одну на двоих. Как сейчас. Я рассчитывал, что с Ханджи тебе окажется проще… Если понадобится. Ева, чуть помолчав, шмыгает носом и говорит: — Да, действительно смешно вышло. Леви снова хмыкает. Ева терпит еще несколько минут, а потом двигается ближе к Леви — ползет бочком в этом дурацком спальнике, словно гусеница-переросток. — Пусть метод грелки поработает через спальник, — поясняет она. — Если что, тепло не передается, а удерживается, — бесстрастно замечает Леви. Спустя полчаса Ева, злая, замерзшая, со стучащими зубами и дрожащим животом, готова признать, что ее идея провалилась. — Леви, — зовет она тихо. — Спишь? Тот отзывается не сразу: — Что? — Ты и правда спал? Холодно же, — удивляется Ева. — Мой спальник просто не бракованный. Ева фыркает. — Везет, — говорит она. Собирается с духом и признается: — Я замерзла. Очень. — А потом добавляет: — Помоги, пожалуйста. Какое-то время он лежит без движения, а затем Ева слышит, как шелестит ткань. Леви встает на четвереньки, разворачивает спальник на манер простыни и говорит: — Давай, ложись. Ева осторожно перебирается на его место — а он его нагрел! Неужели ей действительно попался бракованный?.. — Разворачивай свой, я соединю. Она помогает стянуть концы со своей стороны, пока Леви, тактично отвернувшись, возится с завязками в ногах. А потом он разворачивается, забирается под ее спальник, который становится их общим одеялом, и свободного места почти не остается. Его колено мажет по ее бедру, в плечо упирается его плечо и никуда не девается — она ощущает тепло и твердость сквозь тонкую ткань рубашки, выдыхает. Голову не поворачивает. Он смотрит? Или отвернулся? Тут темно, но очертания все равно видны, и Еве кажется, что ее движения словно на ладони. Она двигает закоченевшей ступней и попадает на его голень. Хочет отдернуть, но там слишком тепло, и она решает подержать подольше, пока пальцы не начинает покалывать. Леви молчит; Ева чуть поворачивается и медленно подтягивает вторую ступню к первой. Он коротко вдыхает и, упираясь руками в пол, чуть придвигает ногу ближе, чтобы ей было удобнее. Ева мажет взглядом вбок, видит, что голова у него смотрит в потолок, а глаза, скорее всего, закрыты, и позволяет себе перевернуться на бок лицом к нему. Кладет руки под голову — тыльными сторонами ладоней об его плечо, — ноги сгибает в коленях и прижимается ими к его голени. Как можно незаметнее втягивает носом воздух. Капитан Леви даже после долгого дня все еще пахнет лучше, чем то, что есть вокруг. Лучше старого спальника, лучше бракованного спальника и лучше, чем ледяной воздух. Именно поэтому Ева утыкается носом куда-то ему в плечо и закрывает глаза. Через какое-то время она разомлевает, расслабляется. Острота ощущений сглаживается. Кажется, она ложится поудобнее, сдвигается как надо, приноравливается. Чувствует животом предплечье Леви, слушает его мерное дыхание, и голова постепенно становится все легче и легче. Ева вдыхает терпкий запах его кожи и проваливается в сон.