Глава 8

Ему снится темнота. Он стоит, а в него вжимаются мягкие полукружия грудей, и Леви явственно ощущает острые соски, потому что видит их внутренним взглядом. Обнимает теплое, податливое тело, тянет на себя и падает на спину — быстро и мягко, словно парит в невесомости. Темнота вокруг отступает. Теперь он словно со стороны видит их тела, обнаженные, плотно прижатые друг к другу. Обхватывает ладонью грудь, удивляясь ее мягкости — всегда удивлялся — и нежности кожи. Пытается дотронуться до соска, но не может двинуть большим пальцем. Тянется второй рукой вниз, чтобы прикоснуться к себе, но руки не слушаются. Приходится двинуть тазом, но и это слабо помогает. В шею выдыхают, и он просыпается. Лежит на спине, смотрит вверх, в темноту палатки, смаргивает остатки сна. Дышит. Леви так и знал, что не надо было снимать рубашку. Рука Евы покоится где-то у него на груди, нога закинута на бедро, и Леви ощущает всю ту мягкость, которая ему снилась, своим плечом. Черт. Гонит прочь глупые мысли, которые так и норовят залезть в голову. Ноет затылок. Леви вертит головой, ищет позу поудобнее, и в итоге приходится повернуться к Еве. Шею щекочет ее дыхание. Ее растрепанные волосы лезут в лицо. Он осторожно высвобождает из спальника свободную руку и убирает волоски. Задерживается взглядом на ее лице, спускается чуть ниже, наблюдает, как мерно вздымается ее грудная клетка. Ощущает вес ее руки на груди, и по коже проходит волна жара, ведущая в самый низ. Это нормально, говорит он себе. Как еще ему реагировать. Просто тело. Просто прикосновения. Просто… женщина. Которая легла рядом с ним. Вошла в его палатку — сделала свой выбор. Да глупости это все. У него есть намного более важные вещи, о которых стоит задумываться. И есть вещи, которые стоит разделять. Леви никогда бы не стал заглядываться на кого-то из солдат, тем более из собственного отряда. Только вот Ева — не солдат, ей дозволительно переходить грани разного рода. Некоторые она пересекла, сама того не замечая. Не нужно, говорит он себе. Не нужно все усложнять; да и он не сопливый малолетка, у которого никогда такого не было и не факт, что будет. Было, будет, так что незачем тут… Ева тяжело вздыхает и ерзает во сне. Нет, это совсем невыносимо. Закрыть глаза и постараться уснуть он даже не пытается: сон больше не придет, знает Леви. Слишком часто он вот так просыпался среди ночи, правда, в других обстоятельствах и с другими мыслями, но механизм бессонницы изучен и принят им уже давно. Леви осторожно развязывает спальник со своей стороны и аккуратно, без резких движений, чтобы не разбудить Еву, выбирается наружу. Голую кожу сразу обжигает холод. Леви тихо накидывает на плечи рубашку, без лишнего шума натягивает ремни, сапоги, застегивается и снимает с крючка плащ. Небо уже начинает светлеть. Леви всматривается в сизые, тяжелые облака, втягивает носом влажный воздух и бредет к догорающему костру, прихватив из седельной сумки мешочек с личными вещами. В лагере тихо и спокойно. Постовые стоят на страже — Леви кивает одному из них и проходит мимо. У костра наполняет железную кружку водой, ставит на угли, чтобы подогреть. После направляется к рукомойнику, где разворачивает мешочек, достает бритвенные принадлежности и крохотное зеркало. Щетина уже отросла и колется. Леви методично разводит пену, погружает в нее помазок, привычными движениями наносит почти не глядя. Чуть ждет. Быстро и четко орудует бритвой, проверяет, не осталась ли где пена. Выдерживает собственный взгляд в отражении — собранный, твердый. Приводит в порядок себя и принадлежности и убирает все обратно. К моменту, когда к костру выползают остальные, Леви уже бодр, свеж и потягивает свежезаваренный чай. Из другой кружки, разумеется. Ханджи салютует ему издалека и начинает выдавать распоряжения своим подчиненным. Леви кивает ей и отворачивается. Все, что нужно, они друг другу уже сказали. Он дожидается своих бойцов на построение — у него с этим всегда строго — и дает им на сборы четверть часа. Поглядывает на палатку. Черт. Он-то надеялся, что заходить внутрь и будить никого не придется. И тут же отводит глаза и выдыхает почти с облегчением: из-за занавеса показывается копна волос, за которой появляется сонное лицо Евы. Она уже одета, растрепана только. Медленно подходит, садится на соседнее бревно, просит у кого-то кружку и тоже разживается чаем. Леви не собирается наблюдать за ней, но украдкой изредка поглядывает в ее сторону. Ева разговаривает с одним из солдат Ханджи, заправляет волосы за ухо и делает глоток чая. Прядь волос отпружинивает ей прямо по носу. Как же это, должно быть, раздражает… Леви бросает быстрый взгляд исподлобья на свои волосы: не пора ли отстригать? Наверное, скоро уже пора. А то будут вот так же лезть везде. Неужели ей так и правда удобно? Ева улыбается в ответ на какую-то фразу солдата и утыкается обратно в чашку. Леви отводит взгляд. Встает. Где там его обалдуи? Четверть часа, по ощущениям, уже прошла. Леви направляется к лошадям. — Пора ехать, — бросает он через плечо так, чтобы Ева услышала. Когда они выдвигаются, солнце уже пробивается сквозь облака фальшивыми обещаниями тепла.

***

Лошадь несет во весь опор. Ева, привыкшая к ней за несколько дней, держится в седле крепко, сжимает гладкие бока коленями. В голове роятся беспрестанно сменяющие друг друга мысли, а сердце колотится где-то в горле. Не завален ли проход? Как будет смотреть на нее Агата? Узнает ли она Агату? Как ей объяснить все остальным? Да и надо ли? Приведет их в город и отправится по своим делам. А что, если разведкорпус не поедет обратно? Еву прошибает холодный пот, но панику тут же вытесняет успокаивающая логика: конечно, поедет, им же надо будет доложить руководству. В конце концов, Ева украдет лошадь. И они с Агатой доскачут сами. Будут ехать по ночам, как учил Леви. А днями прятаться в подвалах… При мысли об этом Еву пронизывает тревога. Справится ли она одна, без помощи капитана?.. И тут же одергивает себя. Справится. Ей придется. К тому же она будет не одна. Сердце то сжимается, то начинает колотиться, как сумасшедшее. Лошадь, словно чувствуя ее, несется вперед так быстро, что от ветра режет глаза, даже приходится иногда придерживать поводья, чтобы не поравняться с капитаном. На смену беспокойству приходит изнуряющий мандраж, и от невозможности сделать хоть что-то, кроме как просто ждать, хочется скулить. Скоро, скоро, уже так скоро… Мысли снова путаются. Сколько уже они не виделись? Пять лет, как Ева живет на поверхности. Еще семь, как мать последний раз держала ее за руку. Ева загибает пальцы, но они кончаются. Больше десяти, значит… И Агата из маленькой девочки уже должна была превратиться в женщину, юную, но женщину. Так странно об этом думать, так странно представлять их встречу… Какого цвета ее волосы? Потемнели, как у Евы с годами, или остались по-ангельски золотыми? Впереди виднеются крыши домов — очередная полуразрушенная деревня. Ева вглядывается в дома и не сразу, но понимает, что они ей знакомы. В животе разливается предвкушение. Они уже совсем близко. Ох… Капитан Леви подает им знак замедлиться, и лошади переходят с галопа на шаг. Ева держит поводья натянутыми, осматривается по сторонам и пытается успокоить частое дыхание. — Это ведь отряд майора Ханджи тут все зачистил? — бодро спрашивает Ксавье. — Прирезали всех титанов, а кого не прирезали, взяли с собой, — перекрикивает ветер Блюм. Ева вспоминает майора Ханджи и ее банку, и по спине бегут мурашки. Они въезжают в деревню. Этой повезло больше: дома почти все целые, только заметно, что уже заброшенные. Повсюду разрастается некошеная трава, зияют пустыми глазницами распахнутые ставни, трубы не испускают дым. Лошади фыркают, осторожно ступая по разбитой дороге. Ева смотрит вниз и замечает в грязи глубокую борозду, будто недавно здесь что-то проехало. Повозка? Ева непроизвольно натягивает поводья и сжимает ногами бока лошади, вынуждая ту замедлиться. Наклоняется, вглядываясь в землю. Отчаянно выискивает глазами след от широких колес и находит — видит, как они шли по мягкой земле, соскользнули ближе к обочине и снова вернулись в колею. След совсем свежий. Сердце больно стучит в груди. — Что там? — спрашивает Блюм, нагоняя Еву. Она бросает короткий взгляд на капитана, замечает, как тот останавливается и оборачивается. — Следы от повозки, — медленно говорит Ева. — Вроде бы недавно прошла. Леви подъезжает, смотрит, поднимает брови. — От нескольких дней до недели. Скорее всего, в ней эвакуировались жители деревни. Ева сглатывает. Внутри что-то сжимается и натягивается, висит на тонкой ниточке, которую никак не перерубить до конца. Это могли быть деревенские жители. Скорее всего, они и были. Тогда почему в груди разливается такое отчаянное чувство? Почему так страшно, что это может оказаться та самая повозка? Может, Ринза ей не соврал? И ее сестра действительно едет в город? Кровь в висках стучит набатом. — Мерц, — доносится до нее, и она не сразу понимает, что ее зовут. Поднимает голову и встречается с пристальным взглядом Леви. — Д-да, извините. Она заставляет лошадь идти, а себя — оторваться от следов на дороге. Деревня кончается быстро. Но чем дальше они едут, тем больше ей кажется, что она видит следы колес. Капитан ускоряет темп, и рассмотреть нормально их не получается, поэтому приходится закусить губу и гадать, действительно ли они там есть или их подкидывает ее воображение. Впереди Леви коротко переговаривается с Генри и Ксавье. Голос у него спокойный, ровный, и это еще сильнее расшатывает нервы. Вдруг они поворачиваются к ней. Ева подъезжает к ним и останавливается. — Мы уже рядом, — не спрашивает, а утверждает Леви. — В кабинете Эрвина ты показала на эту область. Еве требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что от нее хотят. — Верно, — подтверждает она. — Еще километров десять, и мы подойдем к одному из входов. Он… Ну, он ведет под землю. — Опознавательные знаки? — вопросительно поднимает брови Леви, пуская коня шагом. — Дерево, — Ева облизывает губы, подстраиваясь под движение лошади. — Вход расположен под его корнями. Земля обвалилась, и… Она сама не замечает, что кони уже бодрым шагом несут их вперед, все ближе и ближе к тому самому месту. Ева сглатывает и вцепляется в поводья, чувствует, как плечи, вопреки воле, каменеют, а живот, словно крюком, подцепляет нервное ожидание. Голова начинает кружиться. Она совершенно не думала о том, что снова окажется внизу. Кошмар, который иногда преследовал ее наяву, станет реальным — каменный потолок, спертый запах, лестница наверх, которая может обрушиться… Леви коротко спрашивает у нее что-то, а она отвечает, упоенная тем, что сама не может перестать об этом думать: какие там улицы, где главные здания, сколько еще входов, как расположены… Пару дней назад она не собиралась выдавать информации больше, чем нужно, чтобы не исчерпать собственную полезность, но сейчас — это единственное, о чем она может и думать, и говорить. Копыта взбивают землю. В ушах свистит ветер, и Еве кажется, что она уже видит, как на горизонте начинает маячить верхушка того самого дерева. Она очень долго не увеличивается, а потом оказывается, что все это время дуб был чуть правее и пялилась Ева неизвестно куда. Дуб сразу бросается в глаза своими раскидистыми ветвями, шелестит листвой на ветру, стоит гигантским указателем и вместе с тем острасткой. Ева стискивает зубы. Сейчас она спустится вниз. Найдет Агату. Выведет ее наверх — даже если внизу остались местные бандиты, которые просто так никого не выпускали, солдаты разведкорпуса должны их спугнуть. Они подбираются все ближе. По виску Евы течет капелька пота. Она уже мало что понимает, когда они спешиваются и оставляют коней. Ева не отстает от остальных; когда они подходят к дереву, за несколько метров она звонко окликает: — Стойте! И, когда все оборачиваются, выходит чуть вперед, приседает и шарит руками по земле. Пальцы проваливаются сквозь прутья решетки, не видимой глазу: скрытая под тонким слоем дерна, она маскирует потайной ход. Ход, о котором Ева узнала, только когда пять лет назад глубокой ночью ее вытолкнули оттуда, как она думала, навсегда. Ева тянет решетку, но та слишком тяжелая для нее одной. — Чего стоите, — бросает Леви и приседает рядом. Остальные тоже просовывают пальцы сквозь траву и начинают тянуть. Через какое-то время решетка поддается, и все с громким стоном оттаскивают ее в сторону. Ева стряхивает с рук землю и пыль, вглядываясь в зияющую пустоту тайного хода. — Почему там так тихо? — медленно спрашивает она. — День еще не кончился. Почему там так тихо? Когда она обращает взгляд на Леви, то видит в выражении его лица что-то странное. Он хмурится, но не как обычно: словно уходя в себя, встречаясь с каким-то особенно неприятным воспоминанием. Сжимает губы, стискивает челюсти. Переводит взгляд на Генри, потом на Ксавье, или кто там стоит у Евы за спиной, а потом командует: — Один направо, второй налево. Я по центру. Блюм, замыкаешь. Мерц, — он возвращает взгляд к ней, и ей совсем, совершенно, абсолютно не нравится то, что она в нем видит. — Ты остаешься здесь. Ева открывает рот, чтобы возразить, но Леви делает крошечный шаг вперед и мрачно предупреждает: — Иначе привяжу тебя к дереву.