Глава 10

Леви никогда не умел утешать, подбирать нужные, правильные слова, вселять надежду и облегчать душу разговорами. Поэтому сейчас он молча сидит рядом, опираясь спиной на ствол дуба. Ночной ветерок освежает и бодрит, даже слишком, но Леви ни за что бы не променял его на духоту подземного города. И ведь в какой-то момент его и самого почти накрыло, захотелось не просто сбежать, а закрыть глаза, и чтобы в следующий миг он уже стоял наверху. Леви втягивает воздух носом, выдыхает облачко пара и косится на Еву. Та все еще лежит на земле и не отрываясь смотрит в звездное небо. Как он ее понимает… — Вставай, спину простудишь, — негромко бросает он. Перебирает в голове дальнейший план действий и пытается понять расклад. Город почти цел, но придется сильно попотеть, чтобы можно было привести сюда снабженцев. Правда, те быстро приведут все в порядок, и не такую разруху восстанавливали. Не все здания, конечно, только основные, которые пригодятся бойцам. Хорошо еще, что его отряд обошелся почти без потерь, правда, один боец все же ранен, но, как надеется Леви, не сильно. Он шевелит плечом и морщится от внезапной пульсации. Прижимает к этому месту ладонь — на той остается слабый кровавый след. Задело его чем-то, значит, то ли осколками, то ли тросом. Ладно, заживет, на нем все как на собаке заживает. И простыть ему, в отличие от некоторых, не грозит. — Вставай, говорю, — уже громче командует он. Ева поднимается, словно нехотя, оглядывается на него и подбирается ближе. Ее потряхивает. Леви краем глаза следит, как она опирается спиной о ствол дерева, и чувствует, как соприкасается с ним плечом. С коротким шипением он непроизвольно дергает рукой. — Ты ранен? — выдыхает Ева. Леви закатывает глаза. — Все в порядке. Но он чувствует, как она глядит на него в упор. — Дай посмотрю. И лезет потрогать. Леви не сопротивляется. Хочет взглянуть — пусть, лишь бы снова на земле валяться не начала. Она сдвигает плащ — завязки обжигают горло, — тянет за рукав. Леви со вздохом опускает руку, позволяет снять куртку. — Видно плохо, но как будто ничего серьезного, — заключает Ева. Леви хочет хмыкнуть, но молчит. Пусть помогает, раз ей сейчас это нужно. — Правда, все-таки лучше перевязать. Леви не выдерживает, обжигает ее взглядом. — У тебя так одежды не хватит, — многозначительно косится туда, где у нее раньше был виден воротник рубашки. Она ожидаемо вспыхивает, но от затеи не отказывается. Поднимается, идет к лошадям, шарит в седельной сумке и выуживает бинт. Ладно, если чистым бинтом, то можно. Леви щелкает застежкой плаща, чтобы тот не мешался, и расстегивает пару пуговиц на рубашке. Останавливается. Подумав, продолжает. Она все равно уже видела его наполовину раздетым, не смутится. — Больно же. Дай я, — Ева приседает рядом и упрямо отводит его ладони. Порхает пальцами по пуговицам — чуть щекотно, — тянет ткань из-под пояса, помогает высвободить руку и шипит. — Сильно, что ли? — невольно спрашивает Леви. У него шея так не изгибается, чтобы рассмотреть, придется довериться ей. — Прилично. Перевязать точно стоит. Не двигайся. Он послушно держит руку на весу, отстранив от тела, и позволяет Еве обмотать себя бинтом. Царапина волнует его несильно, такие обычно проходят дня через два, а беспокоить перестают уже к утру. Пальцы у Евы холодные, но твердые. Пока она его перевязывает, думать об отряде или о том, как встречать снабженцев, у Леви получается плохо, как и делать вид, что чьи-то разрушенные судьбы в месте, таком похожем на город его детства, его совершенно не трогают. И, закрыв глаза, он все-таки впервые за вечер признает, что до трясущихся поджилок рад оказаться наверху. Хочется прикусить язык. Вот опять — наверху. Стоило провести в подземном городе от силы пару часов, и он уже снова мыслит старыми категориями, когда есть «здесь» и «наверху», а не «здесь» и «внизу». Дергает плечом — возможно, слишком резко, — и делает вид, что так проверяет, прочно ли сидят бинты. Ева наспех завязывает узел, спрашивает: — Не туго? — Нормально, — отвечает Леви и натягивает одежду обратно. Пальцы слушаются плохо, словно знают, что чем медленнее он собирается, тем позже снова окажется там. «Внизу», — ядовито думает Леви себе назло. Ева отстраняется, садится на пятки. В глазах у нее — пустота. Леви вспоминает, как упрямо и даже с вызовом она смотрела на него в коридоре разведкорпуса, и внутри у него что-то сжимается. — Там, в доме… — тихо начинает он и ловит взгляд Евы. — Ты же из-за нее вызвалась нас провести? Ева моргает, опускает ресницы. — Она ждала меня, — говорит, теребя в руках остатки бинта. — А я с ней даже не попрощалась… Кроме Агаты у меня больше никого нет. Не было, — горько поправляет себя и усмехается. — Сестра? Она кивает. Леви смотрит куда-то в темноту перед собой. — У меня когда-то тоже была сестра. Названная. Недолго, — отрывисто говорит он. — Я тоже опоздал. Ева поднимает голову. — Мне жаль, — тихо шепчет она: — И как… Как с этим жить? Он молчит, а внутри разливается что-то темное, тяжелое, расползается, как чернильная клякса. — Никак, — наконец отвечает Леви. — Хочешь, чтобы я сказал, что станет легче? Не станет. Но ты привыкнешь. Ева быстро проводит рукой по лицу, вытирая глаза, и кивает ему. Леви встает. — Присмотри за конями, Мерц. Твой явно голодный. Кстати, у Блюма в сумке точно запрятаны яблоки. — А ты?.. — Мне надо спуститься к ребятам. Я же могу рассчитывать, что на этот раз ты за мной не полезешь? Нервно усмехнувшись, она качает головой и поднимается. Леви отходит к провалу в земле, вглядывается в его чернеющую глазницу и, выдохнув, спускается вниз. Ему не очень нравится решение, которое он принял, но оно простое и очевидное: теперь им придется разделиться. Нужно оставить здесь как минимум двоих, чтобы разгребли завалы и открыли двери, когда он приведет отряд снабженцев. К тому же у них есть раненый, которому не стоит трястись в седле. Леви раздает отряду указания, убеждается, что они поняли задачу, и обещает им не задерживаться долго. В подземном городе им все равно намного безопаснее, думает он, когда возвращается обратно на поверхность.

***

Выехать сейчас или выехать следующим вечером — разница не сильная, всего пара часов дороги. Но Леви не хочет терять даже эти несколько часов. Быстрее выедут — быстрее приедут, он доложится Эрвину, а потом вернется за своими бойцами. Еще Леви не хочет находиться в подземном городе дольше, чем необходимо. И, как он подозревает, у Евы такого желания нет и подавно. Лошади переступают с места на место, звякают поводьями. Где-то в стороне стрекочут сверчки. Леви затягивает подпругу, проверяет седельную сумку, бросает взгляд на Еву. Та стоит чуть поодаль, у своей лошади, и будто не решается к ней подойти. Двигается медленно, словно вспоминая, что вообще нужно делать: поправляет ремень, поправляет стремя, проводит ладонью по гриве… Леви моргает и отворачивается. — Поехали. Ева неуклюже забирается в седло, лошадь делает несколько неуверенных шагов, но потом выравнивается. Удостоверившись, что она в порядке, Леви проворно седлает своего коня и разворачивает его к дороге. Они берут быстрый темп. Копыта бьют землю, много поскрипывает седло. Леви косится на Мерц через плечо. Та сидит прямо, поводья крепко держит в руках, смотрит перед собой, но взгляд рассеянный, усталый. Леви нервно дергает плечом — оно уже не отдает болью, как он и думал. До рассвета пара часов. Доехать до близлежащей деревни, которую они проезжали на пути сюда, найти целый дом и переждать там солнце — вот и весь план, что крутится в голове у Леви. Путь пролетает быстро, и когда они подъезжают к деревне, на небосводе еще видны последние звезды. Леви быстро отыскивает подходящий дом. Собирается было выбить дверь, но та оказывается незапертой, словно уходившие отсюда не верили, что однажды человечество вернет эти земли обратно. Стол, две лавки, небольшая кровать да распахнутые сундуки — убранство без изысков. Он проходит внутрь, осматривается, зовет Еву. Та топчется на пороге, заходит, но по сторонам почти не смотрит, только теребит подол кофты и обнимает себя за одно плечо. — Что? — спрашивает он сухо: не хочет, чтобы расклеивалась. — Тут речка в паре минут, — она кивает куда-то подбородком. — Мне нужно привести себя в порядок. Не возражаешь? Леви хмурится, бросает беглый взгляд за окно, но Ева быстро добавляет: — Успею до рассвета вернуться. Обещаю. Нехорошо, но… Он ее очень понимает. Ему и самому нестерпимо хочется помыться. — Ладно, — кивает Леви. — Иди. Черт. А ведь говорил еще, что нянчится не будет.

***

Ева бредет к реке, а в голове — пустота. Она чувствует, как приминается трава под подошвами сапог, как зудит грязная кожа, как челка щекочет нос, но вот самого главного — не чувствует. Может, у нее просто нет сердца? Было когда-то, да сгорело, с тех пор и живет с одним пеплом внутри? Выход к воде здесь пологий, удобный. Деревья почти вплотную к воде подходят, а между ними — небольшая площадка, видно, что деревенские здесь постоянно купались. Ева наклоняется к воде и мочит пальцы — вода оказывается неожиданно приятной, даже не ледяной. Не успела еще остыть, столько солнечных дней стояло. Значит, можно и целиком зайти… Ева достает из кармана подготовленный кусочек мыла, стягивает с себя плащ, аккуратно укладывает на землю. Сверху ложится кофта, под нее прячется белье, рядом встают сапоги. Она делает пару шагов вперед и входит в воду, не давая себе времени привыкнуть. Вода все равно обжигает холодом, но Ева почему-то улыбается и заставляет себя терпеть. Зайдя по грудь, намыливает плечи, шею, все, что ниже, потом приседает с головой, выныривает и начинает мылить волосы тоже. Брусочек истончается, растворяется в воде окончательно, оставляя после себя только слабый цветочный запах. Ева смывает пену, протирает глаза и делает несколько шагов дальше. Хочется слиться с водой, раствориться в ней, как эта пена… Когда дно уходит настолько, что стоять получается только на носочках, Ева откидывает голову назад, разводит руки и закрывает глаза. Вокруг спокойно и тихо, и мир все такой же: живет дальше, живет без Агаты, как жила и Ева. И как ей жить предстоит. В голове проносятся слова Леви о том, что легче не станет, и под солнечным сплетением тянет так, как бывает, когда понимаешь, что слышишь горькую правду. Ева открывает глаза. Сереет небо, прощаются, погасая, последние звезды. Легче не станет, но она привыкнет. Как привыкла к воде и перестала чувствовать холод. Одергивает себя: это верный знак, что пора выходить на берег, пока совсем не замерзла. Собраться с мыслями непросто, еще тяжелее сделать хотя бы небольшой гребок. Ноги утыкаются в тину, Ева непроизвольно отдергивает их и смотрит вниз. Оттуда на нее таращится огромный глаз. Она вскрикивает, всплескивает руками, в нос попадает вода — Ева откашливается, молотит руками по воде, а глаз фокусируется прямо на ней. Она захлебывается воздухом, сердце колотится так, что ломит уши; кое-как получается заставить себя расслабить мышцы, чтобы не пойти под воду топором. Пальцы ног задевают что-то мягкое. Ева кривит лицо, замирает и, кажется, перестает дышать. Глаз все еще смотрит на нее, лениво полуприкрытый веком с редкими ресницами. Она пытается обнаружить, где находится второй, но найти его не получается: то ли тина мешает, то ли его вообще нет, может же быть такое, спрашивает она себя нервно. Рот, однако, обнаруживается недалеко, за спиной, но разглядеть его нормально не получается. Ладно, решает Ева, закрыт — и черт с ним. Она делает маленький, осторожный шажок в сторону, и глаз тут же приходит в движение и начинает распахиваться. Вот же она попала… Приходится замереть. Спустя долгие секунды веко чуть приопускается, но полностью не закрывается, а зрачок все так же фокусируется на Еве. Она приказывает себе успокоиться. Прохладная вода как ничто иное помогает сохранить рассудок: дергаться нельзя, паниковать нельзя, выбраться… тоже нельзя. Остается только положиться на то, что капитан заподозрит неладное и пойдет ее искать. Поэтому Ева делает глубокий вдох, плавный выдох и набирается терпения. Стоять приходится долго. Сколько проходит времени, она не знает. Просто продолжает балансировать на кончиках пальцев, не считая секунды: поначалу пыталась, но сбилась, да и легче не знать, только нервы мотает. Каждую следующую секунду Ева решает, что сможет продержаться еще одну — маленькую, короткую секунду, а дальше наступает новая. Нахлынувший поначалу страх проходит: невозможно бояться бесконечно. Больше всего Ева боится, что провалится в бесконтрольную панику, как тогда, в подвале. Нет, говорит она себе, нельзя — сейчас никак нельзя. Плечи затекли, а икры начинают ныть, и Ева старается перевести внимание в мышцы, сосредоточиться на ощущениях в теле, лишь бы не свело ногу судорогой. Что угодно, лишь бы не смотреть на глаз. Раз титан не нападает на нее, значит, он не понимает, что перед ним человек. Для него она палка, или бревнышко, или водоросль… Через какое-то время на нее накатывает злость. На кой ляд она вообще полезла в эту идиотскую реку? Отмыться захотелось? Могла бы и потерпеть, а свои жалкие чувства затолкать куда подальше — кем она себя возомнила, все вокруг нее, что ли, крутиться должно? А Леви что — хорош капитан, какого черта он ее вообще отпустил? При мыслях о капитане щеки начинают гореть. Какая же она глупая, глупая дура, еще и фантазирует себе всякое… Он просто заботится о тех, за кого несет ответственность, вот и все. Он несет за нее ответственность, проносится вспышкой в голове. Это… ошеломляет. Никто не нес за нее ответственность — если только господин Дрейфус, но сравнивать такое нельзя, да и не хочется, и Ева заставляет себя переключиться с этих мыслей. Проверяет, как там глаз, и смотрит по сторонам. Солнце уже встало. Она представляет, в каком гневе сейчас находится Леви и что он о ней думает. И в каких красках. Когда он поймет, что она не возвращается слишком долго? Может, он уже сюда идет? Нет, нет, не думать об этом, иначе держаться будет сложнее многократно, если ждать, что вот-вот он должен появиться. Секунды капают одна за другой. Ева вспоминает старую считалочку, пропевает про себя несколько песен. Понимает, что перестает чувствовать ноги. Она беспомощно поднимает голову и смотрит на солнце. Оно ласково гладит по голове, но немилосердно слепит глаза, в которых начинает собираться влага — разумеется, от яркого света, а не от нахлынувшей внезапно жалости к себе. Щелкает ветка. — Даже выбрать не могу, как наказал бы тебя, будь ты моим солдатом. Голос Леви не предвещает ничего хорошего — так почему же у Евы чувство, будто с груди сняли бетонную плиту? Из глаз все-таки брызгают слезы. Она приподнимает руку над водой, как может, и показывает указательным пальцем вниз, надеясь, что Леви поймет. Тот на секунду замирает, а затем разбегается и прыгает. Взмывает в воздух, словно всю жизнь только и делал, что летал. Ева не может запрокинуть голову так высоко, но краем глаза видит, как он разворачивается в воздухе и выпускает тросы из УПМ, целясь в ближайшее дерево, и приземляется недалеко от места старта. Вся эта разведка занимает у него буквально несколько секунд, но их хватает, чтобы титан все-таки его заметил. Лучи уже вставшего солнца теперь попадают и на него. У Евы перехватывает дыхание и скручивает низ живота: она видит, как глаз титана дергается и двигается вслед за Леви, а затем фокусируется на ней. Выражение лица у титана становится хищным — или Еве просто мерещится, — и он открывает рот. Она взмахивает руками, больше не в силах держать равновесие, но это уже неважно: титан жадно открывает пасть, и Еву закручивает водоворот. Вода стремится заполнить пустоту, устремляясь в рот титана; поток уносит Еву вниз. Она захлебывается, дергает руками и ногами, пытаясь выплыть, но теряет направление, а через несколько секунд — еще и воздух. Но Леви этих нескольких секунд оказывается достаточно. Еву обхватывают поперек туловища, тянут вверх, а потом резко — вбок, в ушах свистит, а потом она ударяется спиной о землю, перекатывается и оказывается на чем-то мягком. Ее усаживают, помогают опереться на землю и придерживают за плечи, пока она кашляет и никак не может откашляться. Из носа идет вода, глаза режет, Ева глотает урывками воздух, и только когда на плечи ложится плащ, она понимает, как сильно дрожит. С удивлением смотрит на руки — они трясутся, ногти синие, да и ее всю саму бьет мелкая дрожь. Леви кладет ладонь ей на лопатки. — Встать можешь? Не дожидается ответа — или это Ева долго пытается сообразить, что сказать, — резким движением подхватывает ее под коленки, прижимая к себе, и поднимается. Плащ слишком короткий, чтобы прикрыть ее полностью и согреть. Но все же лучше, чем ничего. Капитан несет ее на руках к их убежищу, и прежде чем отключиться, Ева усмехается про себя: хороша она сейчас, нечего и говорить. Руки и ноги перемазаны в песке — вот и толку от того, что искупалась? Она утыкается лбом в плечо Леви и бормочет: — Ужасный из меня солдат бы вышел.