Часть 2

Мельхиор

      Город стоял удивительно пустынный. Несмотря на скромное население и еще более скромную историю, в день приезда он предстал перед братьями оживленным, веселым, пестрым, переполненным торговцами, товарами, покупателями, улыбками, разговорами, спорами, драками, пением и смехом, и вся эта праздничная кутерьма напугала тогда Мельхиора до такой степени, что он предпочел прикинуться больным и убежать в их хибару вперед всех братьев. Теперь же все исчезло, словно и не было этого изобилия, будто тут никогда никто не жил, и он был даже почти готов поверить, что все те чудеса и улыбки ему на самом деле просто померещились.       Тристан остановился, поморщился, прикрыл лицо рукой и даже немного отвернулся. Мельхиор вполне понимал, почему: вокруг лежал снег, белый, чистый, хрустящий, и выползший на белое небо Нами так обильно поливал его своими лучами, что мир казался слегка выцветшим из-за яркого света, а для Триса такие штуки явно были неприятны. А может даже причиняли боль. К сожалению, Мельхиор не так много знал о его теле, а от расспросов брат обычно уворачивался, словно от пуль.       Но сегодня такой странный день; может, у Тристана язык развяжется?       — Тебе больно?       Опустив руку, он с подозрением взглянул в ответ, будто бы существовала вероятность, что Мельхиор спрашивает ради шутки, а не из-за искренних переживаний; а затем зашагал вперед, старательно игнорируя свет и снег, пока не оступился и едва не полетел в сугроб. Мельхиор чудом сумел ухватить его за руку и от испуга даже превратил весь снег вокруг себя в воду.       Оба неловко рассмеялись, и пришлось быстро прятать руки под мышки, словно в прикосновении к Тристану было что-то неприличное. Хотя кому в целом мире может быть приятно прикосновение Мельхиора?       — Не больно. Неприятно, — Тристан встал тверже и принялся отряхивать одежду. — Черт, если я промочу куртку, то буду сидеть дома, пока не высохнет. Девушка забрала мою запасную.       — Барышня сбежала в твоей одежде? Я бы тоже так хотел.       — Мельхиор, — в глазах Тристана мелькнуло осуждение, от которого сделалось тошно, — хоть ты так себя не веди!       Очевидно, имелось в виду, что Бальтазару-то подобное поведение вполне простительно; и от этой мысли Мельхиор вспыхнул такой яростью, что лишь чудом не спалил все шмотки на своем теле.       Ну почему все, все вокруг, весь мир столь яростно подсуживает Бальтазару и так ненавидит Мельхиора?!       — Тьма — она ощущается как родная стихия, — продолжил говорить Тристан, хотя до этого сам же сменил тему. Видимо, посчитал, что говорить об этом безопаснее. — Как дом, как утроба матери... Понимаешь? А свет для меня неестественен. Не знаю, как объяснить... Вот если тебя в сугроб кинуть, ты что почувствуешь?       — Что мой брат — идиот, — на всякий случай предупредил Мельхиор, испугавшись, что его правда могут толкнуть. — Хотя благодаря Бальтазару я все время это чувствую. А вообще... будет неприятно.       — Ну, вот, — первую часть ответа Тристан проигнорировал, — а если посадить тебя в огонь? Тогда что?       — Не знаю, я не пробовал.       — Жаль, — признался тот. — Значит, не выйдет объяснить.       Несмотря на все свое любопытство, Мельхиор ни за что не полез бы в огонь, проверять какую-то теорию, так что молча поплелся следом за старшим, игнорируя город вокруг и разглядывая только собственные ноги.       Чем ближе были центральные улицы, тем страннее становилась эта тишина, заволокшая улицы, словно непонятная болезнь. Братья занервничали, начали переглядываться, даже обменялись парой нелепых шуточек — что, если случился апокалипсис, а они упустили последнюю на свете живую женщину? Но за грязными намеками не удавалось найти успокоения; зато пустая и безжизненная дорога вывела их к дому, на балконе которого плавно покачивалась шляпа с забавной синей кисточкой, вполне вероятно, надетая на чью-то голову.       — Эй, — окликнул Тристан. Он наверняка мог бы войти в тень ближайшего дома и появиться за спиной у этого человека, Мельхиор бы на это с удовольствием поглядел, но, во-первых, это могло бы напугать единственную живую душу в округе, а во-вторых, уличные тени зимой бывали очень нетвердыми, и кто знает, вдруг подобные скачки опасны?       Человек оглянулся на оклик, и стало видно его лицо, маленькое, щетинистое и болезненное, с синевой под запавшими глазами и, по всей видимости, совершенно лысой головой, что и скрывала шляпа.       — А вы что тут делаете?       Мельхиор рассмеялся, а Тристан невежливо пихнул его в бок.       — Мы гуляем, — ответил он за обоих. — А куда все делись? Деревня словно вымерла!       — Так ведь... на праздник.       — Какой еще праздник?       — Праздник, — человек встал, уперся руками на перила балкона, — праздник башни! А вы не местные, да? Городские?       Не все люди признавали Ку Дерли городом, а Морань — страной, и тем не менее Тристан счел допустимым сказать:       — Да, мы из далекого города. Что за башня? И почему ты не на нем?       — Разве же я похож на человека, кому есть дело до девушек или богатства? — почти обиделся незнакомец. — А вот вам двоим стоит туда пойти. Кто знает, вдруг один из вас — наш будущий барон?       — Что это значит? — шепотом спросил Мельхиор. — С чего это нас ждет такое... понижение в должности?       Тристан махнул на брата рукой и крикнул как можно громче:       — А куда идти, друг?       Им указали дорогу, после чего человек зашелся в глухом кашле и развалился обратно на стуле, видимо, ослепленный верой в целебные свойства морозного дня для больных легких. Морозило так мощно, что находиться снаружи было почти больно, и Мельхиора кольнула жалость к этому бедному созданию, вынужденному коротать последние часы (или месяцы?) жизни на дубаке. Но если бы он послал к нему огонек, то наверняка его бы неправильно поняли. Начались бы крики, ругань, вопросы, о чем Мельхиор думал вообще, и все такое неприятное...       Идти пришлось недалеко, правда, за пределы города, где дорожки до такой степени никто не чистил, что по ним было проще проплыть, чем пройти — Тристан почему-то такую идею не слишком оценил, да еще и сказал брату, что тот дурак. Интересно, почему люди с годами утрачивают жилку авантюризма, и ждет ли это всех и каждого? Мельхиор еще помнил, как в юности они с Трисом носились по лесам и пугали прохожих, а теперь в темных глазах брата виднелся лед, почти такой же нерушимый, как у Бальтазара...       В роще, раскинувшейся недалеко от городка, в самом деле расчистили поляну для народных гуляний. Уже издалека стали ощутимы запахи жареного мяса и вареного вина, слышались голоса и смех, покинувшие центральную улицу и перетекшие сюда; среди деревьев показались яркие крыши палаток, дым, спины и головы людей, наряженных в пестрые одеяния, явно лучшие из всего, что было дома. Кто-то пел, какая-то парочка отплясывала, постукивая в бубны, и в целом праздник имел вид банальнейших деревенских гуляний, безо всяких башен или выборов нового барона. Но не успел Мельхиор высказать свое недоумение, как Тристан махнул ему рукой:       — Туда гляди.       И в проеме между черных стволов в самом деле показалась черная же башня, высокая, совсем чуть-чуть наклоненная в сторону, наверное, из-за старости; крыша башни иглой втыкалась в пасмурное небо, узкие окна казались мутными лужами, правда, зависшими вертикально, а вся поверхность покрылась тонкими трещинами из-за напора рощи, наседавшей на башню со всех сторон, но принявшей временное поражение всвязи с зимой. Интересно, чем местным так сильно понравилась эта архитектурная страхолюдина, что именно ради нее они отгрохали целый праздник?       Танцующая парочка побросала бубны и побежала подбирать куртки, чтобы укрыться от ледяного ветра, и непонятно было, пылают ли их щеки от танца, любви или от мороза; Тристан прошел мимо них, послав в сторону румяной девушки заинтересованный взгляд, и Мельхиору стало стыдно. Поблизости попался станок с мясной закуской, и, кажется, всерьез увлек старшего принца; его младший брат, волочившийся следом, как какая-то собачонка, тоже пока не завтракал, но почувствовал невыносимое раздражение из-за этого очевидного намерения. Это что они, принцы, будут есть какую-то ветчину под открытым небом, взяв ее из грязных рук торговца-крестьянина? А все будут на них смотреть, осуждать, тыкать пальцами, а у него, Мельхиора, вообще-то прыщи, и как же Тристан может этого не понимать...       Пока Мельхиор нервничал, вжимал голову в плечи и пытался спрятаться полностью за узким воротником своей куртки, Тристан уже успел разговориться с торговцем. Низкий, приятной наружности мужчина сперва похвалил красную в синий ромбик куртку заграничного гостя, с мастерством дельца подметив его явную платежеспособность, а после начал отмерять кусок ветчины размером где-то с голову; и как раз в момент, когда Тристан пытался поумерить пыл торговца, воздух пронзил довольный вопль гонга.       — Что это? — спросил Тристан, и Мельхиор заметил, как тень от ближайшего дерева рванула в их сторону и обвила длинную ногу принца, будто ласкающийся зверек.       — Барон, — пояснил торговец, занося нож для удара.       — Новый или нынешний? — спросил Мельхиор, и хотя ему самому вопрос показался забавным, ответом стал настолько недоуменный взгляд, что захотелось снять с себя кожу, вывернуть наизнанку и надеть обратно. В идеале, не на себя, а на торговца. В крайнем случае, на Тристана...       — Вы и в самом деле издалека, — нож опустился на ветчину, не отрезая. — Сходите, послушайте речь, а потом непременно возвращайтесь ко мне!       Какой ему резон был отпускать потенциальных покупателей? Мельхиор ничего не понимал в коммерции, а Тристан не собирался что-либо разъяснять, просто схватил младшего за руку и оттащил к толпе, собиравшейся вокруг маленького деревянного постамента. Наверное, торговец рассчитывал, что если проявит человечность сейчас, то заграничные гости возвратятся, помня о его доброте?..       Пестрая толпа собралась в настолько плотное кольцо, что увидеть или услышать что-либо было совершенно невозможно; переглянувшись, братья расцепили руки, и Тристан исчез в тени, а Мельхиор втянул голову как можно ниже и пошел напролом, расталкивая людей локтями. А какая разница? Он, во-первых, принц, а во-вторых — моранец, так что уже через пару лет все забудут об этой чрезвычайной грубости...       Тристан вырос рядом, никого не побеспокоив, и в который раз Мельхиор немного обзавидовался.       В центре маленького кружка, на постаменте, очутился мужчина, смутно знакомый Мельхиору, будто бы где-то когда-то они пересекались и даже разговаривали, но так, минут пятнадцать, не больше; по его правую руку стояло несколько суровых стражников с пиками и в полном боевом облачении, возможно, намеревавшихся взять башню штурмом, а по левую — стоявшая чрезвычайно прямо девушка в меховой накидке и с нескромными бриллиантовыми звездами в аккуратно собранных черных волосах.       Тристан тихо вскрикнул; Мельхиор выпучил на него глаза и попытался вспомнить уроки первой помощи, немедленно решив, что брат сошел с ума.       Но реальность была еще хуже:       — Это она! — прошептал Тристан, поворачивая бледное и перекошенное лицо к брату. — Наша утренняя гостья! Она! В бриллиантах...       Мельхиору все стало так ясно, что даже непонятно теперь было, как же никто не догадался вперед него.       — Барона дочка... мы же даже знали, что она у него есть! Отец наверняка привез нас сюда в расчете, что Бальтазар на нее засмотрится, но потом начался этот снег, а еще они сказали, что с девушкой как-то по-особенному надо договариваться...       Если выражаться точнее, договариваться нужно было путем прохождения какого-то местного ритуала, суть которого Мельхиор не помнил, а Бальтазар сразу заявил, что ему эта лишняя морока не нужна. Ради той своей маленькой блондиночки он, конечно, и на башню бы залез, но поскольку там не срослось...       — Дорогие жители нашего города, — произнес барон, очень нескромно выделив слово "город", и Мельхиору стало обидно за Ку Дерли, — спасибо, что присутствуете сегодня здесь и вместе со мной отдаете дань уважения традиции, существующей на этих землях уже пятьсот лет...       Тристан перестал пялиться на брата и уставился на девушку так нескромно, что если бы она его заметила, то непременно возмутилась бы и потребовала сатисфакции; но девушка смотрела в пол, вернее, в снег, и только алмазы на ее волосах, поблескивая, придавали немного живости виду; без них ее вполне можно было принять за ходячий труп.       — Пятьсот лет назад у моего предка, барона, было пятеро дочерей, — рассказывал гордый отец, красиво жестикулируя и с наслаждением играя голосом, явно не заботясь о настроении дочери, — четверых он выдал замуж, а пятая оказалась настолько строптивой, что ни один жених ей не подходил. Тогда, разозлившись, барон приказал запереть ее на вершине башни, нашей башни, — он обернулся и указал рукой на строение, не скрывая своей гордости за это чудо света, — и повелел, что любой человек, не важно, какого происхождения, если достоин и сможет пройти через ловушки, размещенные на пути, получит руку его дочери и титул барона. Сегодня мы с Ланделин с величайшей честью принимаем свой черед и поддерживаем эту традицию. Любой желающий из вас, мои дорогие подданные, может побороться за птицу счастья...       Ланделин подняла лицо, кажется, повинуясь какому-то неозвученному приказу, и Тристан поспешно отвернулся, а вот Мельхиор остался пялиться во все глаза. Она была очень даже хороша, молода, стройна, а еще нескромно одета и, судя по всему, довольно кротка нравом. А что, если тоже поучаствовать в забеге? Да, Мельхиору всего пятнадцать, но барон сказал, что может каждый...       Ланделин снова опустила лицо, решив, что все достаточно насмотрелись, и Тристан расправил плечи.       — Красивая, — признал Мельхиор.       — Да, не то слово, — Тристан окинул фигурку баронессы Ланделин взглядом и определенно остался доволен увиденным, возможно, даже чересчур. — Хорошенькая. И тихая... Как замечательно!       — Вообще не знал, что тебе нравится, когда девушек запирают в башнях, — признался Мельхиор. — Или тебе по вкусу браки по принуждению?       — Я на тебя сейчас не обижусь только потому, что ты мой брат, — осадил его Тристан. — Неужели правда не понимаешь? Если я верно понял суть их странного обряда, Ланделин может выйти замуж за Бальтазара!       Он произнес это очень торжественно, гордо, с чувством и с душой, но после слов повисла настолько глубокая тишина, что обоим сделалось как-то неловко и неприятно.       Мельхиор потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок. Что все-таки на Тристана нашло? И при чем тут Бальтазар, который вообще сидел дома, надутый, как мышь на крупу?       Тристан, видимо, понял, что великолепная мысль от брата упорно ускользает, так что взял его ласково за плечи и отвел в сторонку от толпы — та была только рада и любезно сомкнулась еще более плотным кольцом вокруг баронессы.       — Слушай, — зашептал Тристан, все еще держа брата за плечи и немного над ним нависая, будто пытаясь придавить своим ростом, — тот, кто доберется до девушки первым, получит девушку в жены. Это решение всех наших проблем! Осталось сделать так, чтобы этим "тем" был Бальтазар. И дело в шляпе!       Идея показалась столь же очевидной, сколь и дурацкой. В голове сразу заклубился целый ворох вопросов, один другого насущнее, и если бы только Мельхиор имел чуть более подвешенный язык и немного лучше формулировал мысли...       — Но послушай, — крякал он растерянно, — Трис! Зачем нашему Бальтазару какая-то там девушка?       — Не "какая-то там", а баронесса! Он бывал согласен и на меньшее.       — Допустим. Но ему ведь нравится, ты сам знаешь...       — "Ты сам знаешь" сказала сам знаешь, что, — возразил Тристан и замолк, видимо, восхищаясь собственным красноречием.       — А эту он даже не знает!       — Знает. Мы же виделись утром. И она ему понравилась, — он невольно заулыбался, и перед глазами Мельхиора тоже встали выбритые щеки наследного принца и его наследно-принцевский, самодовольный взгляд; тут без сомнений, аргументов было достаточно.       — А он...       — И он. Она сама мне сказала, что Бальтазар симпатичный, — улыбка Тристана явно говорила, что все уже решено, осталось лишь придумать. каким образом. — Это замечательная идея, Мельхиор, из них получится чудесная пара... И когда еще нам подвернется такой шанс? Уверен, Балти будет даже рад поучаствовать в этом забеге, а с силами Леружа всех крестьян на раз-два раскидать сможет...       Вот тут стройная теория и посыпалась, и Мельхиор почувствовал почти облегчение, осознав это.       — Ему ведь говорили про обряд, и он уже отказался тратить на это силы.       Улыбка немного померкла, хотя в темных глазах все равно пылал непривычный огонь.       — Ну да. Это же Бальтазар. Наследник, — проворчал Тристан. — Он наверняка посчитает ниже своего достоинства тягаться с простолюдинами ради какой-то женщины...       "За ту самую бы потягался", — подумал Мельхиор, но снова поднимать эту тему не стал. Между братьями в последнее время в целом царило единодушие в идее, что чем реже поминаешь ту, тем лучше...       — Значит, мы должны выиграть ее для него.       У Мельхиора глаза полезли из орбит, и даже воздух вокруг словно бы потеплел на несколько градусов, к радости и недоумению гостей праздника.       — Ты с ума сошел? Мы выиграть?!       — Вспомни, как наш Балти себя сейчас чувствует, — мрачно и жалобно попросил Тристан. — Как он мучается, как убивается. А она, Лан...делин? На ней лица нет! Только представь, до чего мрачная перспектива: стать женой мельника, у которого просто достаточно удали, чтобы обойти ловушки и добраться до ее комнаты первым! А тут открывается дверь, она, девушка, не комната, встает, вся бледная от ужаса и возмущения, но вместо растрепанного идиота на пороге — прекрасный принц с глазами голубыми, как горные озера...       — Тебе бы книги писать, — сказал Мельхиор мрачно. — Фантастические. И что это за принц с голубыми глазами, если высвобождать даму будешь ты?       Тристан внимательно посмотрел на него, и Мельхиор резко почувствовал себя полнейшим идиотом из всех когда-либо рожденных идиотов.       — Почему я?..       — В идеале все-таки чтобы это был Бальтазар, но пока я буду его уговаривать, до Ланделин уже доберутся другие участники, — рассуждал Тристан. — Поэтому лучше ты. Дело-то плевое, со своей огненной магией ты тоже на раз-два всех местных обойдешь, а дальше просто дождешься, пока мы с Балти...       Мельхиор выставил руку вперед и, видимо, было в его жесте что-то такое, что заставило Тристана немедленно замолчать. И в самом деле, аргумент готовился веский:       — Моя магия еще никогда и ни в каких обстоятельствах не приводила ни к чему хорошему, забыл?       Стало тихо, словно их голоса умерли, как и весь мир вокруг, будто некий монстр слизнул человечество с лица Анэзии и погрузил планету в тяжелое безмолвие; взгляд Тристана проникал до самых глубин сердца, будто выискивал в нем последние крупицы света.       — Я уверен, это не правда, — ласково сказал он, и Мельхиор понял, что уже на все согласен, но покорно слушал дальше. — А теперь у тебя появится возможность нам всем это доказать. Спаси девушку из башни, Мельхиор, и после и она, и Бальтазар будут тебе бесконечно благодарны.       Признаться честно, благодарность ни одного из них Мельхиора не интересовала; но Тристан был все время рядом, Тристан единственный проявлял хоть какое-то участие и, кажется, искренне любил младшего из принцев; а потому с тяжелым сердцем Мельхиор спросил:       — А ты? Ты будешь?       — А я — первее всех!       И после этого обещания отказаться уже точно было нельзя.

      ***

      В задачи Тристана входило привести Бальтазара на место, предварительно какими-то правдами и неправдами уговорив его поучаствовать в сомнительной авантюре. Мельхиору же пришлось проститься с ним, после чего ощущение собственного одиночества навалилось с такой мощью, что он едва не бросился на утек, домой, за братьями, удержался лишь чудом, и с понурым видом пополз на место, где собирались все участники забега.       Набралось человек пятнадцать парней, и только чудом старая башня сумела бы вместить такую толпу. Баронессу Ланделин к этому времени уже увели, и распорядитель обряда взял слово, тыкая пальцем в ее тюрьму и поясняя, что главный трофей будет сидеть в самой высокой комнате, а руку ее получит тот, кто сумеет первым взять трофей за, собственно, эту самую руку и вывести наружу. Таким образом ловушки предполагалось пройти дважды, и имело смысл разрядить как можно больше по пути наверх, чтобы случайно не лишиться выигрыша по дороге.       Мельхиор никак не мог решить, какое слово для обозначения живой девушки звучит хуже — трофей или выигрыш? Но то, что вот так говорить о своей баронессе нельзя, он, в принципе, понимал. С другой стороны, если бы всем этим людям было до нее дело, разве согласились бы они на проведение сомнительных обрядов?..       Рядом с ним оказалась крайне возбужденная парочка друзей: оба высокие, румяные, здоровые, с хитрыми и ясными глазами, только один был брюнетом, а второй выделялся пшеничными волосами, зачесанными назад, словно корова лизнула этого беднягу в голову. Мельхиор сперва пытался игнорировать их многозначительные взгляды и шепотки, но потом парням надоело просто намекать на свое внимание, и они двинулись к чужаку, преодолев расстояние одним широким шагом. Мельхиор резко обернулся и волком взглянул на парочку, жалея, что на нем не было плаща с капюшоном или чего-то еще в этом роде, чтобы спрятать некрасивое лицо.       — Что?       — Ты откуда? — спросил брюнет, не тратя времени на приветствия и прочие глупости. — Ты не наш.       Его товарищ всмотрелся в лицо Мельхиора и вдруг побледнел, словно призрака увидел — разглядел, значит, глаза Леружа.       — Слушай, — он пихнул друга в бок, на что тот отмахнулся, — слушай, пойдем лучше, пока целы...       Глубоко в душе, где-то под самым толстым слоем оболочки, Мельхиора такое поведение расстраивало. Почему-то их противные попытки задавить чужака еще до начала забега выглядели более понятными и приятными сердцу, чем страх, вызванный одним лишь видом демонических глаз. Но в то же время это давало неоспоримое преимущество, силу, которую обычным людям вроде этих двоих не одолеть, и если он в самом деле собирается помочь Тристану с его сумасшедшим планом...       Интересно, если бы Мельхиор не родился с этими глазами, люди относились бы к нему иначе?       Подняв руку, он создал маленькое, но яркое пламя над ладонью, и оба задиры испуганно отступили, и пусть даже брюнет до сих пор не знал, кто перед ним, животное чутье подсказало, что это не обычный сын Огня.       — Соревнование открыто для всех желающих, — произнес Мельхиор и остался собой доволен: голос звучал как надо, спокойно, а на лицах этих бедняг был написан чистейший страх, и коль скоро рассчитывать на симпатию не приходилось, придется довольствоваться этим. — Я буду участвовать и выиграю баронессу для себя.       — Тебе восемнадцать-то есть? — поинтересовался брюнет, отступая, пока не врезался в другого участника забега, за что немедленно был обруган такими грязными словами, что у Мельхиора покраснели уши. Восемнадцать ему не было, еще три года оставалось ждать, но объяснять кому-либо всю ситуацию с Бальтазаром и так далее он не собирался — по крайней мере, до тех пор, пока не придет время поговорить с самой Ланделин.       Ланделин... Теперь, когда отступило напряжение, и Мельхиор остался наедине со своими мыслями, образ зеленоглазой баронессы всплывал в голове все чаще и чаще. А еще он помнил ее голос — услышал из своей комнаты — и голос этот идеально подходил девушке с таким милым лицом. Жаль, что не удалось постоять рядом и пообщаться лично, но у нее наверняка нежная шея, шелковые волосы, пахнущие дорогим шампунем и всякими там маслицами, которые девочки так любят на себя мазюкать, а еще она носит под шубой красивые платья, шитые золотом и серебром, и подчеркивает наверняка широкими лентами узкую талию, а дальше, под нежной и холодной тканью платья, скрывается шитое кружевом...       Сглотнув, Мельхиор потряс головой и возвел глаза к небу, будто выискивая в бледных дисках планет, просвечивающих сквозь белый зимний день, утешение и ответы. Думать таким образом о своей будущей невестке как-то неправильно, и отец бы очень сильно разозлился, если бы узнал, куда утекает мысль младшего принца. Даже если Мельхиору было ясно, что после женитьбы Бальтазара настанет время его собственной охоты на невесту, на такое же раздолье он рассчитывать не мог — если наследника физически трудно было принудить к браку, то младшего принца переломать и заставить будет легче легкого. Но может, отец смилостивится и выберет какую-нибудь симпатичную девушку с большой грудью и запоминающейся улыбкой? Такую, что полюбит Мельхиора со всеми его прыщами и не всегда удачно подобранными фразами, с его большим круглым животом и немножко оттопыренными ушами? Может ли?..       А если он все-таки выиграет Ланделин?..       Распорядитель соревнования собрал участников вокруг себя, и пшеничный парень пихнул Мельхиора в плечо, возвращая в реальность. Воспылав к нему искренней, но тайной благодарностью, Мельхиор помчал к собранию и успел услышать, как распорядитель заканчивает повторять правила забега, а после встает в сторонку и выстреливает из револьвера в небо, распугивая птиц и знаменуя начало сумасшедшей гонки. И в самом деле сумасшедшей — не успел отгреметь выстрел, как вся толпа, кроме Мельхиора, ломанулась к башне, пихаясь, ругаясь и плюясь во все стороны. Одна пара женихов отвалилась сразу же, сцепившись на дороге и начав мутузить друг друга, но те приятели, которых Мельхиор напугал ранее, успешно добрались до дверей. Он сам не нашел в себе силы на бег, да и вообще плоховато бегал, а показывать свою неповоротливость перед всеми стыдно; прошел спокойно по дорожке, обогнув яростно дерущуюся парочку, подошел к крыльцу башни и успел увидеть, как с наружного подоконника нижнего окна отвалился большой камень и поразил прямо в голову человека, успевшего к этому моменту дернуть дверную ручку. С тихим хрустом проломился череп, люди отпрянули; Мельхиор хлопнул себя ладонями по губам и замер, словно истукан, с ужасом глядя на кровь, окрасившую снег.       Жатва началась.