Часть 3

Тристан

      Бальтазар все еще сидел в кухне, положив голову на стол. Перед ним стояла мрачная чашка с недопитым кофе, а вот следов завтрака видно не было, и Тристан сделал очевидный вывод, что брат решил заработать себе гастрит, чтобы к моральным терзаниям поскорее прибавились и физические.       — Балти?       — М-м?       — Посмотри на меня?       Покорившись, он поднял голову и воззрился на брата равнодушно, устало; на щеках отпечатались рукава рубашки, от наведенного пару часов назад лоска не осталось и воспоминания, а в глазах, в этих глубоких голубых глазах простиралось такое озеро льда, что даже у каменного идола защемило бы сердце. Почему печаль Бальтазара влияла на Тристана столь пагубно? Не оттого ли, что он помнил, все еще помнил взгляд этого мальчишки в день, когда умерла его мать, покойная королева; помнил, сколько отчаяния и горя отразилось в маленьком белом лице, а затем взгляд плавно перетек на Тристана, и детский голосок сказал: «Это ничего, мы это переживем, мы с этим справимся», и Тристан почувствовал холодные ручки на своих запястьях, и хотя это он, старший, должен был утешать почти осиротевшего мальчишку, вместо того его слезы размазывались по груди Бальтазара, его отчаянию было посвящено все их время. Мальчик утратил мать — а плакал почему-то его старший брат.       Сколько бы лет ни прошло, сколько бы служб ни сослужил Тристан дому Леружей, отплатить за ту ласку ему никогда не удастся.       Да, все-таки сегодня было принято верное решение. Все-таки Ланделин должна стать королевой Бальтазара.       — Привет, слушай, можешь помочь?       Бледное лицо никак не поменялось, даже ни одной тени не проскользнуло по нему; Тристан почувствовал себя полным придурком.       — Я знаю, ты занят, — продолжил он, хотя даже ежу было бы понятно, что ничем особенным наследник заниматься не изволит, — но мне правда очень нужно, чтобы это был именно ты…       Бальтазар разомкнул губы и спросил так сухо, что вопрос ощущался оплеухой:       — Че?       — Сегодня в городе проходит праздник, — Тристан вдруг понял, что понятия не имеет, откуда начать, а продумать заранее стратегию разговора не догадался, почему-то убежденный, что все выйдет само собой, раз уж дело благое. — Люди соревнуются за возможность взять в жены баронессу…       — Тристан! — вскричал Бальтазар, до полусмерти напугав его этим воплем. — Отвали от меня! Не нужна мне никакая баронесса, и на праздник я не пойду…       Он поразительно точно угадал ход мыслей брата, и от этого стало одновременно тепло и обидно. В семье все друг друга знают, значит, они на самом деле семья — но не мог бы Бальтазар орать потише?..       — И ты не ходи, — продолжал он. — С ума вы все посходили, я не понимаю? На почве этих женщин? Да они гроша выеденного не стоят, то есть, ржавого, то есть… Ах, Тристан, ну вот зачем ты пришел?!       В сердцах он упал на спинку стула и схватился за голову, будто та могла взорваться от обилия тяжелых мыслей и ярости; Тристан дал ему пару мгновений на перевести дух, внимательно следя за малейшими переменами в выражении лица брата, и, едва тот перестал сжимать зубы, заговорил снова:       — Но ты не совсем верно понял меня, Балти. Дело вовсе не в том, что я хочу сосватать тебе эту девушку, — данную маленькую ложь по плану Тристана ему простят, когда станет известно, что речь шла о Ланделин. — Дело в том, что наш с тобой младший братишка…       Руки Бальтазара ударились о столешницу, и вот на этот раз стало по-настоящему страшно. Тьма развернулась за спиной, любезная, теплая, зазывающая, готовая принять, обогреть и спрятать от всех бед, но Тристан сжал кулаки и устоял от этого искушения; он мужчина и должен доводить начинания до конца. Особенно учитывая, что к этому моменту Мельхиор уже, наверное, на полпути к победе, и когда он выведет девушку, совсем нехорошо будет, если ее прекрасный принц не появится…       — Он решил поучаствовать, — пояснил Тристан. Мельхиор тоже должен простить за это, а если нет, Тристан будет сто лет вымаливать прощения, и рано или поздно брат сдастся. Всегда сдавался. Добрый, мягкий Мельхиор… — И прямо сейчас сражается с кучкой крестьян за руку баронессы. Вот. Мне подумалось…       У Бальтазара некрасиво отвисла челюсть, а стол и стул немедленно покрылись такой толстой коркой льда, что даже после полной разморозки их останется только выкинуть к наиной бабушке. Тристан замер, ожидая удара, но пострадала вновь мебель; Бальтазар, бледный и дрожащий от ярости, медленно встал, провел пальцами по неровному льду на столешнице, занес руку и врезал так, что по корке пошли трещины.       — А ты где был?! — гаркнул он. — Ты должен был за ним присматривать! Ты должен был следить, чтобы он ничего не выкинул! Отец тебя попросил!       «Отец попросил присматривать за вами обоими», — Тристан потупил взор, чувствуя себя по меньшей мере великомучеником, выждал еще пару мгновений, пока Бальтазар долбил кулаками по всей мебели вокруг, а затем сказал преувеличенно-спокойно:       — Один я бы его вряд ли удержал, а вот вдвоем нам это все-таки удастся. Что скажешь? Поможешь?       — Что я скажу? У меня в планах было сидеть в этом доме, пока не придет время возвращаться в Морань, — огрызнулся Бальтазар, бросаясь к выходу, прямо босиком и без куртки. — Но раз уж богини послали мне в братья такого идиота…       На душе стало невыносимо противно и неприятно от самого себя. Он ведь вовсе не хотел стравливать братьев, напротив, Тристан привык играть роль миротворца, сглаживая конфликты и притупляя ярость. Конечно, он надеялся, что до прибытия в башню Бальтазар немного успокоится, а там, глядишь, встреча с Ланделин вообще утихомирит его гнев, но до тех пор Мельхиора будут покрывать такой грязью, какую не заслуживает ни один парень на свете, а особенно такой миролюбивый, как их младший брат. Нет, конечно, Мельхиор может взорваться, в прямом и переносном смысле, и от неконтролируемого огненного волшебства уже успело пострадать несколько исторических зданий в Морани и немало людей по всему миру; но ведь в сердце, в корне своем Мельхиор — хороший человек, и точно не заслуживает тех эпитетов, какими его крыл старший.       Выскочив на улицу, Бальтазар развернулся и тут же возвратился обратно в дом, крича:       — А ты не мог напомнить мне, что надо обуться? Нет? Не мог?!       Тристан склонил голову, молча выслушивая все, что было у того на сердце. А какой есть выбор, какова альтернатива? Бальтазар злится, потому что ему плохо, и Тристан, как старший, как мудрый, должен быть тем, кто сгладит углы и утешит боль, а не вступать в словесные конфликты. И если после хорошей тирады Балти станет легче, то кто Тристан такой, чтобы останавливать его?       — Бесполезный найденыш! — крикнул Бальтазар и выскочил на улицу.       Сердце кольнуло словно раскаленной иглой, но сил хватило, чтобы сжать зубы и отмолчаться. По крайней мере, первая фаза плана была закончена — наследник двигался навстречу судьбе, а Тристан мог уже планировать в голове их свадьбу.

***

      Зима по-прежнему была его стихией, во всех возможных и невозможных смыслах. Пока ноги Тристана проваливались в сугробы и увязали в них, а Нами, отражаясь от снега, превращал весь мир в огромную железную деву, Бальтазар скакал впереди, едва ли не летая над землей, и даже посылал порой нетерпеливые взгляды за спину, куда, мол, брат запропастился, что там делает?       Как же он хорош, как красив, силен и самоуверен! Несправедливо, что на плечи настолько замечательного парня выпало такое множество испытаний, не должно быть так, не должно, ни в коем случае; ему обязана достаться самая красивая девушка, самое богатое королевство (а не Морань), самые добрые друзья и наиболее любящая семья из всех семей (а вовсе не король Орион и не Мельхиор).       — Я понимаю, что ты раздражен, — мягко заговорил Тристан, чувствуя странную моральную обязанность сделать все, чтобы встреча с Мельхиором прошла как можно менее напряженно. Ланделин вряд ли понравится, если Бальтазар набросится с претензиями на человека, выигравшего ее, в первые же секунды встречи. — Но почему? Мельхиор не сделал ничего особо плохого. Да, предположим, он решил поучаствовать в этом глупом соревновании, рискуя своей шкурой, но ты так кричишь, как будто бы…       — А ты не понимаешь? Не догадываешься, да?! — Бальтазар швырнул в лицо брату несколько снежинок, и у Тристана от ярости затряслись руки, но и на этот раз вышло сдержать эмоции. — Мы вообще-то принцы! Как я должен искать себе невесту, если станет известно, что мой брат гоняется наперегонки с какими-то крестьянами ради руки паршивенькой баронессы?       Стало обидно, причем даже не совсем ясно, за Мельхиора или за Ланделин; но знай Бальтазар, о ком идет речь, то не стал бы прибегать к таким выражениям. Он просто не в курсе, что на кону их сладкая утренняя гостью. Она-то ему нравится. Она-то…       Что же он за человек такой, если на ласковое обращение от него может рассчитывать только та женщина, к которой есть сексуальный интерес?       — Я знаю, что разбитое сердце болит, — Тристан попытался заговорить еще мягче, надеясь, что лаской и терпением сможет пробить себе путь к свету в душе брата. Ведь должна же там быть какая-то душа… — Но вечно срываться на окружающих нельзя. Тебе это не поможет. Тебе…       — Хватит меня лечить!       Тристан заткнулся и потупил взор. Под подошвами скрипел снег, уши и щеки немного покалывало из-за мороза; небо очистилось и стало пронзительно-голубым, но сегодня, но рядом с обозленным Бальтазаром всякая красота казалась скорее болезненной и резкой, неуместной, чужеродной…       — Лучше бы он не рождался.       Тристан вздрогнул, и в груди странно зажгло. Может быть, в этих словах даже была своя доля истины. Может быть, всем — миру, Леружам, Морани — было бы легче, если бы Мельхиор просто не появился на свет. Возможно даже, что и Орион был бы совсем иным человеком, не случись в его жизни этот странный огненный ребенок. Однако Бальтазар, старший брат, не должен говорить такие вещи. Это кощунственно — думать вот так…       Но разве можно с ним спорить? С этим милым, отважным, искренним в своем отчаянии человеком, наи, принцем, наследником, братом и сыном; разве не правильным решением будет замолчать и позволить ему выплеснуть все то, что накипело — или замерзло — внутри?       Если бы он говорил гадости о Тристане, так бы и было.       Но Мельхиор…       — Он же не виноват, что родился твоим братом, — сболтнул Тристан раньше, чем смог подумать, что говорит.       — Правильно, — буркнул Бальтазар, — в этом виновато только то, что мой отец — похотливый извращенец.       Тристан запнулся обо что-то твердое внутри сугроба и упал; тьма могла бы подбежать, обнять и помочь устоять на ногах, но Нами как на зло начал светить так сильно, что даже тело побелело, не говоря уже о мире вокруг.       Бальтазар глядел на упавшего брата, не спеша подбегать на помощь, хотя не мог не видеть, как впечатывание рук в белый снег разрезало кожу.       — Пусть… так, — согласился Тристан, тяжело вставая. — Но он уже здесь, и с этим ничего не поделаешь.       — С этим всегда можно что-то поделать, — заявил Бальтазар, и вокруг его рук сверкнули искры льда. Тристан замер в ужасе, вжимая голову в плечи, будто пойманный в капкан волк.       Король Орион был известен тем, что в борьбе за власть отнял жизнь у всех своих братьев, обеспечив себе единоличное владение троном Морани. И теперь его сын, принц Бальтазар, стоял посреди богинями забытой деревни в далекой Империи Порядка, смотрел на мир застекленевшими, холодными глазами, полными ярости, и Тристану казалось, что теперь он знает, с каким лицом Орион принимал решение о братоубийстве. На короля внешне больше походил младший сын, но взгляд его достался старшему.       Тристан выпрямился, отряхнул одежду от снега и сжал кулаки, игнорируя боль в порезанных ладонях.       — Я сделаю вид, что не знаю, о чем ты, — заговорил он сперва мягко, но постепенно голос обретал силу, креп и рос, — но ты имей в виду, что я все прекрасно понял. Отец хочет, чтобы я присматривал за тобой, чтобы благодаря моим заботам Морань была в безопасности и могла здравствовать несмотря на свой мрачный фундамент. Но если я еще хоть раз услышу от тебя, что ты готов что-то сделать Мельхиору, нам придется сразиться — и я не пощажу тебя.       По лицу Бальтазара пробежала странная тень, тревожная, жуткая, и Тристан яростно призвал себе всю тьму, что еще скрывалась в закутках укрытого белым покрывалом мира; а с губ Бальтазара сорвалось:       — Так же, как не пощадил мою мать?       Стало больно, может быть, даже больнее, чем в день трагедии в Элим Аате; но Тристан выстоял, проглотил слезы, произнес:       — Король Орион хочет, чтобы я защищал Леружей, и я буду защищать, пусть даже от них же самих.       — Предатель! — гавкнул Бальтазар. — Бесполезный, жалкий, жалкий, жалкий…       Ярость переполнила его настолько, что язык будто отсох, выключился мозг; схватившись за голову, зарываясь пальцами в голубые волосы, он развернулся и побежал по снегу прочь, возможно, пряча слезы, а Тристан не бросился вдогонку, и тому было две причины:       Во-первых, он бы все равно не сумел догнать ледяного принца на заснеженной дороге.       А во-вторых, Бальтазар того не заслужил.

***

      Когда Тристан добрался до башни, Бальтазар был уже на месте, причем, вероятно, достаточно продолжительное время, чтобы успеть все осмотреть. Тристан как раз хотел подойти к уже знакомому лавочнику и заговорить с ним, чтобы выяснить, как идут соревнования, но брат заметил его и замахал рукой, подзывая ближе. В груди все еще клокотало возмущение, и больше всего на свете хотелось отвернуться и демонстративно уйти по своим делам, но ноги покорно понесли на зов.       — Смотри, — Бальтазар указал на крыльцо башни, по которому было распластано человеческое тело; бедняга еще дышал, но тупая рана на его голове выглядела очень плохо. — Как думаешь, это Мельхиор сделал?       Тристан подавился возмущением и чудом удержался от того, чтобы призвать тьму и направить весь ее гнев на Бальтазара. Да как можно было подумать! Да даже в самом страшном сне невозможно представить, чтобы это был Мельхиор… Нет, только не он…       Ведь правда? Ведь не он же?..       — Я сомневаюсь, что это может быть его рук дело, — ответил Тристан чрезвычайно сухо, чтобы напомнить о своей обиде. Эффективнее было бы не отвечать вовсе, чтобы Бальтазар точно понял, что перешел черту. Но откуда взять в себе силы, чтобы высказаться, чтобы наказать его?..       — Думаешь, это было частью ритуала? — волна льда любезно принесла Бальтазару камень со следами крови, по которым легко было определить, что именно он являлся орудием преступления. — Если здесь можно голову сложить, то зачем вообще участвовать?       — Баронесса — настоящая красавица, — заметил Тристан. — А еще деньги…       — Да пропади они пропадом эти деньги!       — Вот так восклицать может только наследный принц, наи тебя возьми!       Бальтазар выронил камень и отошел на несколько шагов в сторону; Тристан остался стоять, как воткнутый в землю шест, презирая себя за эту слабость, но даже не пытаясь уговорить свое тело двинуться. Бесполезный найденыш…       — Эй, Трис, — Бальтазар возник рядом, словно тоже выпрыгнул из тьмы, хотя высокий зимний Нами сделал бы это невозможным, даже будь у наследника такая магия, — слушай. Я сказать хотел. Ты меня прости…       Тристан глотнул ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и так сильно выпучил глаза, что стало даже больно. Бальтазар? Сейчас? Что?..       — Я ж сам не свой в последнее время, — говоря, он пялился на носки своих ботинок, так что глаза видно не было, только макушку, но и макушка казалась какой-то виноватой. — С тех пор как… ты сам знаешь… та…       — Я знаю, знаю, — мягко остановил его Тристан. — Не надо повторять. Тебе было очень непросто. Никто такое не заслужил, а уж такой замечательный парень, как ты…       А разве Бальтазар замечательный? Разбитое сердце кровоточит, и мир становится не мил, обо всем этом Тристан читал в романтических книгах; но далеко не каждый несчастный любовник ведет себя с домашними так отвратительно, как вот этот зазнавшийся и обнаглевший мальчишка. Король Орион не раз ворчал, что стоило бы выпороть наследника как следует, да уже лет с восьми ледяная магия принца сделала его самым могучим при дворе, превосходя даже лед самого Ориона…       Нет, не имеет значения. Бальтазар — запутавшийся, расстроенный ребенок, и Тристан должен быть мудрее. Поддерживать климат в семье. Терпеть. Сносить. Поддерживать. Утешать…       Он наконец-то поднял глаза, и сердце растаяло — сердце Тристана до того переполнялось любовью к братьям, что ни для чего другого в нем не оставалось места.       — Ты о нас всех заботишься, — сказал Бальтазар с нежностью, от которой закололо в носу. — Если бы не ты, не знаю, что было бы со всеми нами. Даже если на самом деле я бы ни за что не тронул Мельхиоар в физическом смысле. Вот... А в ответ мы тебя ни во что не ставим. Даже отец, ведь так? Оставил тебя следить за нами, словно ты нянька, а не еще один принц…       — Ничего страшного, — заверил Тристан, едва сдерживая довольную улыбку. — Твои извинения приняты. Это ведь период у тебя такой, не простой, подростковый, вот и все.       Бальтазару было уже восемнадцать, и возможность скидывать все неровности характера на возраст постепенно исчезала; но еще лет где-то пять, наверное, можно будет успокаивать себя таким образом. Двадцать три — это же все еще ребенок, правильно?       — А раз уж ты решил поступить правильно и извиниться, — продолжил Тристан, не давая брату толком прочувствовать свои вину и раскаяние, — то у меня есть для тебя замечательная новость. Мельхиор не просто так залез в башню.       — Да я понял, что за баронессой, только…       — Помнишь девочку, девушку, что залезла к нам этим утром? — спросил он, победоносно улыбаясь. — Так вот. Она это! Она! Баронесса! Та самая!       Взгляд Бальтазара немедленно взметнулся к вершине башни, к заветной комнате, в которой обитало счастье, и понимая, что брат в любой момент может подорваться и полететь вверх на гребне льда, Тристан схватил его за руку. Запястье Бальтазара было ледяным, а все-таки прикосновение вышло приятным. Родным. Милым сердцу…       — Мельхиор решил принять участие, чтобы выиграть ее для тебя! — провозгласил Тристан радостно. — Где-то в это время он уже должен выбираться наружу вместе с твоей судьбой. А внизу мы передадим девушку тебе, и ты станешь ее мужем. Представляешь, Балти? Миленькая баронесса будет принадлежать тебе!       В глазах Бальтазара вспыхнул радостный огонь, заиграли озорные искорки; но этот восторг прожил секунду, на исходе которой выражение лица снова стало довольно скорбным.       — Не знал, что ты так относишься к девушкам, — сказал он без обиняков. — Это же принуждение. Если бы я ей понравился, не надо было бы подсылать никаких Мельхиоров и залезать в башни. А так это для меня даже несколько унизительно. Я наследник, неужто не могу добиться дамы сам, не оставляя позади людей с разбитой головой?       «Однажды ты уже попробовал добиться сам, и после этого с разбитыми головами ходили все мы», — подумалось Тристану, но горькие слова растворились на языке, как лекарство. Может, если Бальтазар ее увидит, с бриллиантами в волосах и все такое, то передумает…       Раздался скрип, немного схожий с треском, и башня будто бы качнулась, словно бумажная. Крики и голоса вокруг немедленно затихли, все глаза устремились вверх, к одинокой громадине, торчащей из земли; и прямо на глазах перепуганных крестьян по древней кадке прошла красноречивая и явно очень опасная трещина. Страннее всего было то, что башня разрушалась тихо, безмолвно, и как будто бы мрачно, с каким-то твердым убеждением, что ее время пришло. Сверху сорвался камень, едва не похоронив под собой не вовремя подошедшего поглядеть поближе человека; неподалеку барон громко и надрывно вопрошал, почему же никто не решится войти и спасти его дочь, а чей-то злой голос ему прямо отвечал, что идиотов здесь нет, потому что все идиоты уже внутри.       Сорвался следующий камень, мягко упал в снег, и запоздало, как гром после молнии, послышался треск, хруст, грохот; башня умирала.       — Ты говоришь, Мельхиор внутри? — не оборачиваясь, спросил Бальтазар.       — Таков был план, — Тристан схватился за голову, а узел в животе стремительно несся к пяткам, подламывая колени. — Я отправил его туда! Я! Мельхиора!..       Сама мысль оказалась столь тяжела, что захотелось лечь на землю и умереть. Мельхиор! Мельхиор!.. Огненное волшебство не защитит его от летящего в голову с потолка камня, даже кровь наи в жилах не поможет пережить падение такой большой конструкции. Его там перемелет, переломает, и Тристан больше никогда не увидит его открытую, чуть наглую улыбку, доставшуюся от отца, отцовские же глаза, так странно смотревшиеся на добром лице, не ощутит под ладонью по-мальчишески жесткие волосы, не почувствует, как брат отталкивает его руку с недовольным ворчанием, хотя в глубине души радуется ласке…       Бальтазар схватил его за плечо и дернул так, что земля едва не ушла из-под ног; Бальтазар был таким же мальчишкой, но везде, где Мельхиор казался теплым и даже пламенным, у Бальтазара был лед.       — Иди внутрь, — приказал он тоном наследного принца, и Тристан повесил голову, зная, что воспротивится не осмелится. — Найди нашего брата и вытащи.       — Как я вытащу? — спросил Тристан, не задумываясь о первой части приказа. Даже в разрушающейся башне тьмы будет достаточно, чтобы провести его туда.       — Сам придумай, — потребовал Бальтазар, отпуская плечо, но не преминул добавить легкий, неприятный толчок. — Леруж ты или нет?       Глубоко в душе Тристан себя не считал таковым, признавая отведенную ему королем Орионом роль защитника и охранителя; но хороший защитник, наверное, обязан был помчаться в башню и спасти второго наследника…       Нет, не защитник. Брат. Брат, который совершил страшную глупость и должен все исправить.       — Я иду, — с решимостью в голосе сказал Тристан, до боли сжимая кулаки. — А ты?       — Я укреплю башню снаружи, насколько возможно, — вокруг рук Бальтазара уже летали снежинки, а по земле пробежались дорожки льда, стремящиеся к разваливающейся конструкции. — Но это значит, что основные выходы наружу будут перекрыты. Вам придется найти другой путь.       — Мы найдем, — пообещал Тристан, хотя видел, что окна в башне слишком маленькие, чтобы протолкнуть через них Мельхиора. — Мы обязательно что-нибудь придумаем, Балти…       — Дуй! — приказал тот, вскинув на брата горящие от страха глаза. — Сейчас!       И Тристан растворился в темноте, такой родной, уютной и ласковой, что ни за что на свете не хотелось ее покидать; но долг неусыпно звал.