Глава 15

Следующим днем я просыпаюсь когда солнце уже высоко в небе. Его свет очень ярок, должно быть уже полдень и я проспал не меньше пятнадцати часов, роскошь, которую редко можно было себе позволить даже дома. Я не чувствую голода, не чувствую даже жажды. Лишь отдохнувшим и странно спокойным. За дружелюбным журчанием ручья я слышу щебет птиц и лягушек, жужжание насекомых. Это напоминает мне воскресные послеобеденные часы, когда меня отпускали из пекарни и я шёл на луговину ловить ящериц, рисовать сусликов или просто греться на солнце. Но арена красивее Дистрикта-12, как и смерть спокойнее сна. На другой стороне ручья — деревья, камыши, полевые цветы и огромные белые валуны. Природа на арене свежая, без налета истории, не тронутая угольной пылью, уродливыми зданиями или потухшими лицами. — Китнисс, — бормочу я вслух. Я не уверен, что у моего лица еще есть экранное время, раз уж я закопан в землю и неподвижен. Но стоит помнить, что где-то там есть девушка, которой всё ещё может понадобиться моя помощь. Сердцеедка. Романтическая героиня Игр. Девушка, которая должна убивать ради меня, так же как и я должен умереть ради нее. По крайней мере, надеюсь, что зрителей удастся в этом убедить. Та, за кого теперь можно болеть и кого потом все полюбят, как ту трибутку из Дистрикта-2 с клыками… она немного пугающая, немного броская и очень даже живая. Как Финник Одэйр, любимый победитель из Дистрикта-4; девушки по нему сходят с ума, весь Капитолий его обожает. И он отвечает им взаимностью. Китнисс, конечно, совсем другая... Или… по крайней мере, мне так кажется. Единственное, что я узнал после Жатвы – я на самом деле совсем её не знал. Но вот что я знаю точно: девушка, которая пожертвовала собой ради младшей сестры; которая беспокоилась о Руте, о безгласной девушке из Капитолия; которая не смогла удержаться и дала мне совет в последний день тренировок… эта девушка станет нетипичным Победителем. Тем, кто ценит доброту, справедливость и честность. Разве мне нужно знать больше? Я опять задремал, и снова вижу странные сны, скорее не сны, а обрывки давних воспоминаний. О той более счастливой девочке, какой она была в детстве. Не то чтобы она когда-либо отличалась солнечным характером, но до смерти отца она меньше хмурилась и чаще улыбалась. Как она спорила с мистером Алекорном из-за ответа на задачу по математике. Как притопывала ногой под звуки скрипки, когда мы в четвёртом классе учились народным танцам. Как-то раз она выиграла в "четыре квадрата" на перемене, один из редких случаев когда она играла с нами. Когда я просыпаюсь, оказывается, что я проспал весь день. У меня неплохой вид на прекрасный закат. Персико-оранжевое небо с розово-голубоватыми полосами. Я никогда раньше не замечал, сколько цветов скрыто в закате. Я вдруг думаю, что хотел бы его нарисовать. Когда-нибудь я это сделаю. Я просыпаюсь под звук пушечного выстрела. Прошло половина дня — оранжевое небо уже по другую сторону от меня. — Китнисс! — хрипло выкрикиваю я. Я бьюсь в коконе из высохшей грязи, пока наконец не вырываюсь из него. Хватаю воздух ртом, совершенно вымотанный от приложенных усилий. Из-за головокружения и слабости мне нужно время, и я остаюсь на четвереньках. Попытка встать забирает у меня все силы, мне нужно прикладывать больше усилий, и ещё больше усилий. В тот момент, когда я окончательно убеждаю себя, что не смогу, мне всё-таки удаётся пошатываясь подняться на ноги. Я чувствую себя странно, необъяснимо лёгким, легче воздуха. Но затем я делаю шаг, и резкая боль, такая боль, словно мою ногу разрезают вдоль пополам, возвращает меня на землю. Ноги путаются и я лечу вперед, падая в ручей, едва успевая выставить руки и не упасть лицом вперед. Я опускаю пересохшие губы в воду и она смачивает их. Затем заставляю себя высунуть язык, и начать понемногу лакать воду. Моя срочная необходимость что-то сделать из-за выстрела пушки, не может соперничать с жаждой моего тела. Разум не может заставить тело двигаться, пока я не потрачу добрых пять минут на питьё. В награду за мои усилия я получаю неприятное жжение в области почек. Еще больше времени, чем прежде, мне требуется чтобы снова подняться на ноги. Теперь, зная чего ожидать, боль не валит меня с ног, но ходьба занимает столько времени, что, оглянувшись через, кажется полчаса, я понимаю: я почти не ушёл от места своего упокоения. Я начинаю вести бессвязный, лихорадочный спор с самим собой, даже не знаю, вслух или нет: — Ты должен что-то сделать. — Я умираю, моё время вышло. Что я вообще могу сделать? Я даже двигаться не могу. — Ты не можешь просто лечь здесь. Ты должен бороться за свою жизнь и за её. — Но я не могу. Не могу. Мне всё равно нужно умереть, чтобы она победила. В этот раз упрямый голос берет вверх, и я двигаюсь, в сверхмедленном темпе, вниз по течению, к небольшой группе деревьев. Добравшись туда, я падаю у подножия одного из них и опускаю голову на колени, чтобы унять головокружение — мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Это ель, с размягченной красноватой корой, и разные голоса звучат в моей голове, сейчас я слышу голос Китнисс. Я не голоден, но я слаб, значит, возможно, мне стоит поесть. Я отрываю полоску коры и кладу её в рот. Она плохо жуётся, и челюсть начинает болеть задолго до того, как кора размокает настолько, чтобы её можно было проглотить. Я попробовал это сделать дважды, прежде чем у меня скрутило живот, и меня начало рвать. Непереваренная кора поднимается по горлу, грубая, за ней следует сгусток зелёной слизи. Когда с этим покончено, я начинаю неконтролируемо дрожать. Я хочу отойти от этой кучи рвоты, её запах заставляет меня чувствовать себя ещё хуже, но я не могу двинуться. Мои взор постепенно застилает тьма, начиная с уголков глаз и до тех пор, пока единственное что я вижу это небольшая точечка света, и в ушах раздается шум. Вот оно, думаю я, это конец. Я пытаюсь этому противостоять, какая-то часть меня отказывается сдаваться. Но через несколько секунд я теряю сознание. Меня снова будит гимн. Мне интересно, сколько бы я мог спать, если бы не пушки и гимн. Бесконечно, наверно. Но я так рад, что проснулся. Особенно учитывая, что я пропустил вторую пушку. Сегодня погибли два трибута – хромой мальчик из десятого и Неон. Моя радость от того, что Китнисс выжила, сменяется грустью по поводу Неона. Интересно, почему же Профи наконец-то повернулись против него? Все, кого я бы хотел спасти, кроме неё — погибли. Может быть, это были не Профи. Может, теперь Китнисс охотится на трибутов сама. Хотелось бы так думать что нет, но что ей ещё делать? Как по другому она может вернуться домой? Но я всё равно в это не верю. Она бы начала с Профи, и только потом.. если бы пришлось. Должно быть это Катон, снова в строю. Эта мысль беспокоит меня. Меньше всего я бы хотел сейчас переживать из-за Катона. Почему, чёрт возьми, я всё ещё жив? Думаю о девочке из Дистрикта-8, может это мой приговор за безучастность в её убийстве? Растянутые страдания из-за неумения Катона нормально обращаться с оружием. Кто остался? Я считаю смутно. Я и Китнисс. Марвел, Катон и Мирта. Цеп и… Рута? Вау! Это приятный сюрприз, насколько долго продержалась эта маленькая девочка… Рыжеволосая девочка из пятого. Всё? Восемь? Честно говоря, это своего рода достижение, особенно для меня и Китнисс, ну и для трибутов из Дистрикта-11. Не помню, когда в последний раз кто-то из наших дистриктов заходил так далеко в Играх. Наверное, теперь съёмочные группы Капитолия отправятся в Дистрикт-12, чтобы брать интервью у моей семьи, семьи Китнисс, и других знакомых нам людей. Мы в Дистрикте-12 не слишком хорошо смотримся в кадре, так что интересно, как это пройдёт. Я пытаюсь представить себе непреклонное молчание отца, раздражение матери, от того что её потревожили. Ещё мне интересно, как на самом деле воспринимают мою всю игру/стратегию дома. Интересно, каково отцу периодически видеть кадры, где я просто сплю в грязи. Блюю в лесу. Я сейчас не самый захватывающий трибут на арене, вряд ли меня много показывают. Пора снова закопаться. Я не принесу Китнисс никакой пользы, а под землей я настолько же подвижен как на ногах. Я бы хотел чтобы кто-то убил Китона и Мирту вместо неё. Жалею, что не убил хотя бы одного из них. В какой-то степени… .Я про то, что я бы пожалел, если бы кто-то из них выиграл, наверное. О чём я всё равно не узнаю. Вся эта ситуация до сих пор сводит меня с ума. Да, пора снова закопаться. Единственное что я могу сделать ради Китнисс – умереть. Так что лучше возвращаться к делу. Я возвращаюсь в свою маленькую яму и, поскольку грязь частично подсохла, копаю чуть глубже во влажную землю. Мне приходится заново замазывать лицо грязью — утром ручей смыл большую её часть. Работать в темноте труднее, точность снижается, но для ночи, я должен быть достаточно хорошо спрятан, а завтра смогу исправить маскировку, вновь слиться с землей. Утром я всё еще живой, так что продолжаю совершенствовать маскировку. Натянув ветровку на руки, я распределяю грязь по телу и лицу, пока результат меня не устраивает, и как мне кажется, я выгляжу незаметным. Затем густую грязь наношу на волосы, согреваю руку, положив её на теплое тело, и закрываю глаза. Воздух сладкий. Я погружаюсь в сон и выныриваю из него. В какой-то момент меня будят, то что я принимаю за шаги, но они такие невесомые, что, вероятно, это просто олень идёт мимо ручья. Даже моё сердцебиение не учащается, я абсолютно, на сто процентов спокоен. Звук разбудил меня ближе к вечеру. Он приглушенный, почти глухой. Как звук пушки, но такие.. отдаленные, похожие на шепот. Звук, который я когда-то боялся услышать, а теперь он ничего не значит. И вдруг, второй выстрел. Ещё двое мёртвы, думаю. Может, один из них я? Может, я проснулся как раз вовремя, чтобы прожить свою собственную смерть, а приглушённая пушка, это последний звук, который я услышу. Ты проигрываешь, Мелларк. Ты наконец-то умираешь. Возможно. Этой ночью в небе нет моего лица. Умерли Марвел и Рута. И лицо Руты это последнее, что я вижу этой ночью и весь следующий день. Наступает утро, но мои веки закрыты. Я чувствую свет, а не вижу его. День. Вечер. Мои сны становятся длиннее. Это не сон, это смерть, и здравый смысл в моей голове знает это и мне страшно. Но более смелая часть меня в итоге берёт верх, и в голове у меня мантра, чтобы успокоиться: "Ты поймёшь, когда придёт твоё время", — говорит Порция. Той ночью меня будит не громкий звук, а щекотка, мне хочется почесать свой нос. С прошлой ночи, я впервые могу открываю глаза и вижу насекомое с тонкими лапками, ползущие по спинке носа. Оно так близко к глазам, что кажется огромным, как чудовищное создание, переродок. Я так долго не контактировал с другим живым существом, что это насекомое словно маленький подарок. Потом оно пугается, и упрыгивает прочь. Следует гимн. Я так устал от национального гимна Панема, я устало об этом думаю. Но сегодня он заканчивается не как обычно. Сегодня гремят грубы, и раздает голос Клавдия Темплсмита, ведущего игр, чей голос я не слышал с первого дня.. “Внимание, трибуты. Внимание. Поздравляем вас: ваши навыки и успех позволили вам дойти до этого момента. В правилах Голодных Игр произошли изменения. С этого момента Игры могут выиграть два трибута, если они оба из одного Дистрикта. Повторяю, два трибута из одного Дистрикта могут быть объявлены совместными победителями 74-х Игр Голодных игр.”