В когтях Острого Шипа

— Я не враг тебе, — твой голос сорвался, ты опустил руки, открывая грудь. — Я иду за Сферой, чтобы вернуть нам небо. Но ей... ей нужна помощь. Я сделаю всё. Я хочу заслужить твоё доверие. Дракониха замерла. Её взгляд скользнул по Турмалин. Она увидела, как та слаба, и её ноздри затрепетали. — Доверие? Мы однажды доверились Золотым, и к чему это привело? Хочешь ей помочь - сыграй-ка в "сдохни или умри", докажи что у тебя кишка не тонка самому довериться чужому дракону! Она достала из-за пояса помятый медный флакон, от которого исходил тяжелый, дурманящий запах гнили и сладких трав. — Пей, — бросила она флакон к моим ногам. — Это «Дыхание Забвения». Если ты выживешь — я помогу твоей спутнице. Если нет — джунгли поглотят обоих. Ты посмотрел на Турмалин. Её веки дрожали, она едва слышала вас. Ты знал, что это может быть яд. Ты знал, что она может просто посмеяться над твоим трупом. Но у тебя не было выбора, её люди могли в любую секунду обстрелять тебя со всех сторон. Ты поднял флакон. Горькая, обжигающая жидкость хлынула в горло. Секунду спустя мир качнулся. Перед глазами поплыли кровавые пятна, а конечности налились свинцом. — Я... доверяю тебе... — успел выдохнуть Ты, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над твоей головой.

***

Тьма в шалаше была настолько плотной, что казалась осязаемой, тяжелой, как сырая земля. Ты попытался пошевелиться, но грубые кожаные ремни впились в запястья и лодыжки. Сознание возвращалось вспышками боли: дротик, яд, желтые глаза... — Турмалин! — Твой голос прозвучал как надтреснутый хрип. Внезапная паника затопила разум. Где она? Если эти дикари убили её, если её чистая лазурная чешуя теперь украшает чье-то копье... Мысль об этом обжигала сильнее, чем Морок. Ты начал неистово дергаться в путах, и звуки жизни лагеря за стенами шалаша — гортанные выкрики, треск костра — казались Тебе звуками пиршества на костях Твоей спутницы. В углу шалаша что-то зашуршало. Ты замер. В слабом свете, пробивающемся сквозь щели в шкурах, Ты увидел движение. — Где она?! Что вы с ней сделали, твари?! — прорычал Ты, вкладывая в слова всю свою ярость. Фигура в углу медленно выпрямилась. Цикута отложила пучок едких, пахнущих трав и не спеша подошла к Тебе. Её походка была завораживающей — хищной, бесшумной, лишенной лишних движений. Теперь, в полумраке, Ты смог рассмотреть её по-настоящему. Она была значительно ниже Турмалин или Твоих соплеменников, но эта миниатюрность лишь подчеркивала её опасность. На её голове гордо изгибались тонкие черные рога, острые, как иглы. Желтые глаза светились внутренним огнем, а чешуя глубокого изумрудного цвета переливалась, словно кожа змеи. За её спиной мерно подергивался тонкий, но сильный хвост с черной кисточкой на конце. Её наряд был столь же диким, как и она сама: кожаная набедренная повязка с широким ремнем, ушатанным бесчисленными мешочками с снадобьями, и короткий черный топ без плеч с небрежно распущенными нитками по краям. На её шее, прямо над ключицей, тускло поблескивал амулет с массивным клыком неизвестного зверя. Черные волосы были стянуты в высокий, дерзкий хвост. — Ну и шуму от тебя, Золотой, — она склонила голову, и её хвост хлестнул по воздуху. — Твоя Рыба жива. Спит в соседнем гнезде под моим «присмотром». А ты… ты всё еще пытаешься кусаться, хотя даже не можешь пошевелить пальцем без моего разрешения. — Что это было за снадобье? Я чувствовал, как моя душа уходит в землю... Цикута вдруг запрокинула голову и залилась тонким, каркающим смехом. Она схватилась за живот, тыча в меня пальцем левой руки. — Душа уходит? О боги, ну и драма! Это было обычное снотворное для наших детей, малыш. У нас его дают младенцам, когда у них режутся зубы. Просто у вас, неженок из Золотой Зари, совсем нет иммунитета к настоящим ядам леса. Ты замер, чувствуя, как краснеет чешуя на твоих щеках. — Зачем тогда было устраивать этот спектакль? Зачем привязывать меня? Её смех мгновенно оборвался. Она подалась вперед, и в её взгляде блеснула сталь. — Затем, что ты — чужак. И я не хотела, чтобы ты запомнил дорогу в мой лагерь, если вдруг решишь вернуться сюда с армией. Она подошла вплотную, и Ты почувствовал исходящий от неё жар и аромат горьких соков. Она присела на корточки, её желтые глаза оказались в сантиметрах от Твоих. Её движения были настолько уверенны, что она казалась самым совершенным созданием в этих проклятых лесах. Ты сидел на деревянном настиле, смотря за каждым движением девушки. Её гибкие пальцы мертвой хваткой вцепились в твоё предплечье, прижимая руку к полу. Она достала обсидиановый нож. Лезвие, тонкое как волос, блеснуло в полумраке. Без предупреждения Цикута сделала глубокий разрез прямо по границе, где золотая чешуя встречалась с угольной чернотой. Ты вскрикнул, рванувшись, но она лишь сильнее сдавила мои кости. — Молчи, — прошипела она. Её жёлтые глаза в темноте казались двумя раскаленными углями. — Твоя рыбная девка слишком слаба, чтобы продолжать. Она едва дышит, тратя остатки магии на твой гниющий труп. Ей нужно восстановиться, если ты не хочешь везти к вулканам её скелет. Цикута поморщилась, когда из раны повалил тяжелый, тошнотворный запах разложения. Она не отвернулась, лишь брезгливо скривила тонкие губы, обнажив мелкие острые зубы. — Как же ты воняешь, Золотой... Она достала из мешочка горсть светящейся синей пасты — концентрированное «снадобье», пахнущее хвоей и едкой солью. С силой, которой ты не ожидал от такой худощавой девчонки, она засунула мазь прямо внутрь разреза, буквально втирая её в мышцы. Адская боль прошила Тебя до самого затылка, но в этот же миг Ты осознал, насколько вы близки. Её лицо было в сантиметрах от Твоего. Ты видел каждую чешуйку на её скулах, чувствовал, как её дыхание щекочет шею. В её движениях не было нежности, только пугающая, животная грация и странная, злая забота. — Теперь этот яд - твоё лекарство, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза, и Ты замер, не зная, от чего Твоё сердце бьется чаще: от агонии в руке или от опасного блеска её глаз. — Пей его и живи. Она поднялась на ноги, и Ты невольно затаил дыхание. В полумраке шалаша Цикута двигалась с такой невероятной гибкостью, что казалась не существом из плоти и костей, а самой тенью, скользящей по стенам. Несмотря на худощавость, в ней чувствовалась скрытая, натянутая как тетива сила. Каждый её шаг был выверен, каждое движение рук — грациозно до боли. Цикута обернулась к Тебе, и её жёлтые глаза вспыхнули в густом сумраке. Это был не теплый свет золота, а холодный, пронзительный блеск хищника, который видит тебя насквозь. В этом взгляде была и насмешка, и первобытное любопытство, от которого по моей спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с Мороком. — Хватит пялиться, Золотой, — прошипела она, но в уголках её губ промелькнула едва заметная, довольная ухмылка. — Или снотворное всё ещё путает твои мысли?

***

Когда Цикута наконец развязала тебя и отодвинула кожаный полог шалаша, дневной свет — болезненный, отфильтрованный густыми кронами до цвета ядовитого изумруда — ударил Тебе в глаза. Ты вышел наружу, потирая перевязанную руку, в которой всё ещё пульсировал холодный яд Цикуты, и замер. В груди болезненно кольнуло. Ты помнил это племя по древним зарисовкам: великие алхимики, жившие в изящных белокаменных пагодах на опушках, мастера, чьи сады цвели вечной весной. Теперь от былого блеска не осталось и следа. Они не просто жили в лесу — они вгрызались в него, чтобы выжить. Поселение напоминало логово диких зверей: кожаные шалаши, обтянутые шкурами болотных тварей, были разбросаны между корнями исполинских деревьев. Только эти растения, подкормленные алхимическими отходами, могли сдерживать Морок, который со всех сторон подступал к лагерю черной, удушливой пеленой. Повсюду, словно гирлянды на празднике смерти, висели пучки засушенных трав и кореньев, наполняя воздух тяжелым, едким ароматом лекарств. В центре поселения дымил огромный костер — единственный источник тепла для холодных влажных ночей. Вокруг него суетились тени: отощавшие, гибкие драконы с лихорадочным блеском в глазах. Охотники как раз вернулись из чащи, волоча тушу какого-то искаженного мутацией зверя. В их движениях не было грации ученых — только дикий инстинкт и готовность вцепиться в горло любому. — Смотришь на нас, как на дикарей? — раздался за спиной вкрадчивый голос Цикуты. Она стояла, скрестив руки на груди, её желтые глаза насмешливо щурились. — Мы не одичали, Ксантос. Мы просто отбросили всё лишнее, чтобы не подохнуть на одичавшей земле. Ты стоял в тени гигантского папоротника, наблюдая за тем, что происходило у костра. Охотники бросили на землю тушу крупного зверя — когда-то это был благородный олень, но теперь его рога искривились в уродливые костяные наросты, а под кожей пульсировали черные вены Морока. Они убили его не только ради еды. Они оборвали его мучения, не дав превратиться в одну из тех тварей, что приходят из тумана. В центр круга вышла Цикута. Все расступились перед ней с молчаливым почтением. В этот момент я понял: она не просто местная шишка. В её движениях, в том, как она поправила ритуальный костяной оберег на шее, читалась власть Целительницы — той, кто держит в руках тонкую нить между жизнью племени и окончательным распадом. Подобно великим жрицам древности, она была их последним заслоном. Она опустилась на колени перед тушей. Её обсидиановый нож двигался с пугающей точностью. Цикута не просто резала — она высекала смерть. С тихим шипением она вырезала пораженные чернью куски мяса, отбрасывая их в сторону, где они тут же сгорали в специальном растворе. — Смотри внимательно, Золотой, — бросила она, не поднимая глаз. Её пальцы были в крови, но она даже не поморщилась. — В этом мире нет «чистой» пищи. Есть только та, которую мы успели очистить. Когда гниль была удалена, она достала из мешочка серый порошок — едкую смесь сушеных ядов и солей. Она начала втирать его в розовые волокна мяса. Ты почувствовал резкий, химический запах. — Вы приправляли еду специями для вкуса, — она наконец подняла на Тебя свои желтые глаза, сверкающие в свете пламени. — Мы приправляем её смертью, чтобы выжить. Этот яд уничтожит остатки Морока внутри мяса раньше, чем оно попадет в наши желудки. Она отрезала небольшой кусок уже «обработанного» мяса и, поднявшись, подошла ко мне. Её походка снова заставила Твоё сердце пропустить удар — в ней была грация хищника, который знает цену каждой капли крови. Цикута протянула Тебе мясо на кончике ножа. — Ешь. Тебе нужны силы, чтобы довести свою Рыбу до гор. Или ты боишься нашего гостеприимства? Ты смотрел на мясо, зная, что в нем достаточно токсинов, чтобы убить взрослого человека, но для них это был единственный способ не стать частью Морока изнутри. Ты взял кусок, ощущая на губах горький, металлический привкус, и встретился с её вызывающим взглядом. Горький, едкий сок ядовитых специй обжег Тебе язык, а горло невольно сжалось, пытаясь исторгнуть чужеродную плоть. Ты почувствовал, как желудок протестует, но я не отвел взгляда от желтых глаз Цикуты. Ты сцепил зубы и заставил себя проглотить кусок, сохранив лицо каменным, хотя внутри всё горело. Тишина, повисшая над лагерем, была такой густой, что слышно было только потрескивание дров. Охотники замерли, ожидая, что «золотой неженка» согнется в рвотном позыве. И вдруг Цикута запрокинула голову. Её звонкий, каркающий смех разорвал безмолвие, как вспышка молнии. В этом смехе не было прежней издевки — в нем было дикое, первобытное ликование. — Смотрите! — выкрикнула она, указывая на Тебя окровавленным ножом. — В его жилах всё еще течет кровь дракона, а не цветочный нектар! Он жрет смерть и просит еще! Тут же лагерь взорвался. Десятки лесных драконов вскинули вверх руки, издавая дикие, гортанные кличи. Это был нестройный хор свиста и рыка, от которого задрожали листья над вашими головами. Они били себя в грудь, оскаливая зубы в знак признания. Ты перестал быть для них «экспонатом из музея» — Ты стал одним из них, способным выжить в их грязи. Цикута подошла к тебе вплотную. Её гибкое тело изгибалось в такт общему безумию, а глаза сверкали так ярко, что ты на миг забыл о Турмалин. Она положила ладонь Тебе на грудь, прямо над сердцем, заставив почувствовал через кожу жар её тела. — Ты прошел инициацию, Ксантос, — прошептала она, и её голос потонул в одобрительном реве племени. — Теперь ты пахнешь как мы.