Часть 40: Холодная война

Городская стена из темного стекла и грозового неба застыла за окном несмываемой картиной бесчувственности, безжизненности, безжалостности, высеченной в камне и замурованной в бетоне. Он сидел лицом к широкой полосе окна, раздробленной железными шпросами на крупные квадраты. Курил, смотря на оркестр, разливающий мелодию блюза по залу, точно виски в стаканы. Золото уличных огней резонировало с бронзовым освещением зала. Сплав оттенков растекался по сцене, капая с контрабаса, чёрного фортепиано, гитары в руках исполнителя, застывая крохотным бликом на крошечной губной гармошке. Она располагалась аккурат перед окном и столом, за которым в такт мелодии протекал плавный разговор между подчиненными. Руководители молчали. Вэи и молодой мужчина в тонких очках с квадратными стеклами переводили для своих сторон поток данных и вопросов. Однако, казалось, ни господина Иванова, ни Тобираму-сама они совершенно не трогали. Так, словно они, точно режиссёры, сидели, смотря на разыгранный по их сценарию спектакль. Зрелище для публики. В миг, когда квириты наслаждаются представлением, организаторы молчат. Нужное было сказано. Вэи буквально ощущала это кожей, прикрытой очередной милостью доброго друга Гаары. «И ему приходится иметь дело с подобными… кадрами», — ей удалось подумать в ту редкую свободную секунду, когда делегация занялась перевариванием пищи и информации. Она осмелилась воровато посмотреть на соотечественника. Взгляд из-под полуопущенных ресниц осторожный, как у шпиона из фильмов, следящего за целью из-за утренней газеты. Вэи казалось, будто каждое её движение, всякий учащенный вздох фиксируется русской стороной. Протоколируется для дальнейшего изучения. Однако сам Григорий Афанасьевич будто бы не замечает ничего, кроме сцены и этой сигареты, что он держит между пальцев, похожих на лоскутное одеяло. Кое-где кожа была содрана. Вэи в очередной раз нашла картинку под определение «благородный профиль». Господин Иванов, похожий смотрящего оперу на генерала КГБ, имел лицо римского императора с лучших образцов монет. Острая линия губ над выдающимся подбородком, разлет очерченных скул на высушенном возрастом лице, и крупный, тяжелый орлиный нос. Из него вырвался дым. Григорий Афанасьевич сливался с серо-белыми клубами, окаймляющими его лицо таящей, непрочной рамкой. Его глаза, волосы, и брови казались обесцвеченными, выжженными и лишенными всего, кроме ледяного платинового блеска. Он растворился в табачном тумане вновь, когда солист затянул: Early this mornin', when you knocked upon my door Early this mornin', ooh, when you knocked upon my door And I said, «hello, satan, I believe it’s time to go». — Потрясающе, вы даже берете бумажную волокиту с оформлением на себя. Я сочту себя почтенным. Ненавижу эту мерзость. — Мы всего лишь умеем обходиться с тем, что приобретаем, — голос Тобирамы-сама перекрыл последующие слова песни, для Мотидзуки точно. — Полагаю, вы также поспешите себя счесть удовлетворённым нашими договоренностями. — Об этом пока рано говорить. Я сужу факты, а не обещания. Молчание. Разговор подчинённых продолжался, но диалог начальства уже застыл. Бокал виски перед рукой с чёрным кожаным браслетом часов. Вэи вздрогнула. На поверхности гранённого стекла отразился платиновый циферблат. Острие минутной стрелки кольнуло нижнее серединное деление, а часовая застыла на противоположной, верхней стороне. Голубая секундная размывалась тенью по насыщенно-медовому виски, в котором искрились осколки света. Её привлек даже не механизм турбийона, заключенного в клетку в форме мальтийского креста, а время — 6 часов утра по Москве. «Он не успел перевести? Не счел надобным? Спешил?» — мысль украло внимание. Его. Небрежный поворот головы отнял у неё словари всех известных языков. Варя проглотила дыхание. Григорий Афанасьевич поднёс к неподвижной расщелине губ сигарету. Дым вырвался, словно дыхание дракона. Холодный, бесчувственный платиновый взгляд задумчив лишь на миг. — Вэи-сан, так что же нам ответил уважаемый Федор-сан? — Ёсиоки Гора, обмакивая платком-скатертью мокрый от напряжения лоб, посмотрел на нее темными, удивленными глазами. «О, ками, а Федор Михайлович что-то говорил вообще?! Я… я все пропустила!» — паника захлестнула волнами и цунами ужаса увлекло её в море неопределённости. Однако внезапным спасением для нерасторопной стал молодой мужчина с тонким лицом и очками в квадратных стеклах. Он, делая вид, что скрывает за ладонью некстати обуявший его кашель, шепнул коллеге: — Компания имеет положительный свободный денежный поток. Вэи облегченно перевела неуслышанное, и также тихо, под шелест блокнота, произнесла: — Благодарю… — Константин. Просто. Не нужно фамилии. — Тогда просто Вэи. Без суффиксов. Взаимные кивки понимающих коллег скрепили некий союз в этом импрессионизме неопределенности. Тобирама-сама и господин Иванов продолжали перебрасываться ничего не значащими, давно оговоренными фразами и любезностями. Тем временем исполнитель продолжал разливать по пышному залу веселый мотив грустных темнокожих рабов. А золотой свет искрился на бокалах, платиновых браслетах часов, инкрустированных драгоценностями портсигарах, на семизвездии её собственном «Van Cleef & Arpels». Взгляд Вэи непрестанно метался, словно загнанный зверь, между её ювелирным изделием и чёрным циферблатом на широком запястье начальника… Она захлопнула мысли о вчерашней прогулке и общении, не лишённом приятности и вполне безобидной — не режущей наотмашь и насмерть — иронии, которая лишь подогревала её интерес отстоять свою точку зрения, доказать, что СССР тоже была масса хорошего, о чем, между прочим, и писали в международных газетах… Разумеется, спросить с ним в области политики и экономики не хотелось, и она быстро и ловко указала ему на стенд с уличной едой. — Неужели Вам ни разу не доводилось пробовать яки имо? — она слышит не свой голос, но его дыхание и треск дерева в дровяной печи. Тележка-ларек издавала весёлую мелодию, не резонирующую каменно-непреступным выражением лица начальника настолько, что он казался картонной декорацией, по ошибке перенесенной на оживленную улицу. — Поверьте, нет. Зачем мне есть сладкий печенный картофель на улице? Когда поблизости множество заведений с куда более… — … медленно готовящейся едой! — она поспешила воспользоваться заминкой. Тобирама-сама принял от продавца картонную коробочку с шуршащей фольгой с выражением лица колониста, которому индейцы предложили местные деликатесы. Вэи же не хотела, чтобы продавец расстраивался из-за какой-нибудь невольной нелюбезности, весьма привычной для начальника и обидной для окружающих. — На кой чёрт я только на это согласился? — Спросите у него… или себя. Ледник их отношений уже давно дал трещину и, оттаяв, понес их прочь от айсберга субординации по Ледовитому океану неизведанных страстей. Представить конечный пункт не представлялось ни возможным, ни сколько-нибудь нужным, для неё, переводящей поток данных. Подчинённые всё продолжали говорить под серебряный звон приборов и протяжный мотив, застывающий на пике завывания и печали: You may bury my body Down by the highway side Baby, I don't care where you bury my body when I'm dead and gone You may bury my body, ooh Down by the highway side Варе было лишь жаль, что она не понимала ни смысла песни, ни причины, почему Тобирама-сама и господин Иванов молчали. Главнокомандующие, наблюдающие за ходом сражения. Они участвовали в нем до того, как оно произошло в реальности. Пожалуй, это действительно не её ума дело… Вэи шла позади высокого начальства, когда делегация вынырнула из моря роскошного света и чистейшего богатства в холодный стеклянно-мраморный холл. Управляющий рестораном помог облачиться совладельцу «Конохи» в тяжелое мрачно-синее пальто. Костюм двойка на четырех пуговицах выделялся среди чёрной стайки ворон-подчинённых пепельным светом, на который опустилась глубокая тёмная океанская волна плотной ткани. В то же время, господин Иванов, казалось, мог слиться с обеими сторонами в своём костюме. Однако свет десятков лилий тонкого желтого стекла подчеркивал, — для Вэи точно, — легкую водянистость этого мрака, более похожего на оттенок разбавленных водой чернил. Словно их продолжение, с его плеч стекал длинный, до пят, плащ из легкой ткани. Он небрежно оправил угольный шейный платок под снежной рубашкой, обменявшись неслышными ей фразами с финансовым аналитиком, Федором Михайловичем, потянулся к карману жилетки. Платиновая цепочка старинных часов, словно световая змея, завилась, заискрилась от прикосновения. Вэи плавным разглаживанием, привела в порядок пряди, закрученные в причудливый пучок, завитый в форме плавной вогнутой линии. «Словно крылышко лебедя», — прокомментировала она к удовольствию знакомой стилистки, которая уже однажды, на первую её встречу с господином Капустиным, сотворила магию с длинным полотном волос русской эмигрантки. Черная водолазка с достаточно пышной черной юбкой сливались в сплошной мазок с костюмами её коллег, подчеркивая принадлежность к подчинённым, безликой массой следующими за фрегатами начальства. Лишь только рубины колье в форме граната плакали кровью на цепочке из белого жемчуга. Она не успела потянуться к белому пальто со снежным мехом, когда вдруг металл встретился с камнем. Зажигалка выпала из рук Григория Афанасьевича. Ударившись о серый мрамор, отлетела на несколько метров в сторону. Вэи быстро сориентировалась. Никто из представителей «Конфекшинари» не проявит подобострастную любезность и не поднимет упавший предмет — слишком подчиненный жест. Русская сторона, напротив, как будто застывшие по команде солдаты, ждала этого проявления любезности. Казалось, что происшествие и вовсе не оказалось игрой судьбы… К тому же, как назло, вещица оказалась ближе всего к Кайши-сану, который и не двинулся, уловив предупреждающий выстрел взгляда Тобирамы-сама. «Ну, раз я тут «переводчик со стороны», то лобызать каждого могу пока силы не иссякнут… Воистину, иногда быть третьей стороной конфликта — это весьма удобно. Особенно, когда можешь урегулировать его, взяв опасность показаться слабым на себя», — перестук каблучков звучал, как ритм сердца, трепещущего в такт марша мыслей. Вэи ощущала себя, словно на параде, все взоры устремлены на её маленькую фигурку в чёрном. Она не слышала шепотков или шагов. Казалось, дыхание жизни остановилось в искре света на звезде выгравированной Спасской башни, к которой потянулись пальцы под нежным покровом кружевных перчаток. Она понимала необходимость сокрыть следы аварии. Вэи не успела подняться, рядом опустился он. Господин Иванов. — Вы очень любезны, Варвара Дмитриевна, — сухой запах табака с терпкостью бренди слетел с его резких губ и опустился на нос. Его подбородок находился на уровне её лба, вдруг запылавшего, как красная пятиконечная звезда. — Н… но… Вы знаете моё имя? — она не успела определиться, какой эмоцией был вызван румянец: удушающим страхом перед тем, кто некогда работал в КГБ, или непонятным, смутным восхищением перед его неживой, античной красотой. Седина линией платиновой волны вилась вдоль иссушенного черепа, обтянутого кожей, с налётом бронзы южного загара. Яркость света позволяла Мотидзуки разглядеть каждую впадину, яму, рытвину морщин, следов одряхления, неизбежного старения. Однако она, как бы сильно не жаждало любопытство вместо того, чтобы безжалостно разглядывать выдающееся лицо, опустила голову и поспешила поднять зажигалку. Только истерзанная старыми шрамами рука легла поверх белого кружева. «Спасскую башню» накрыли переплетением пальцев. Отчаянным, рвущимся наружу с её стороны, и наступающим, пленяющим с его. — Я много чего знаю, Варвара Дмитриевна, — бесцветные глаза транслировали наблюдательное бесчувствие, полное эмоций, лишённое сострадания. Вэи по-настоящему испугалась. Она никогда не видела таких… металлических глаз. Лишь только в мгновения гнева выражение Сасори приобретало подобный оттенок. Пустота. Звенящая непримиримой жесткостью. — Знаете, крайне приятно встретить ещё одного соотечественника, которого судьба, совсем так же, как и меня, оторвала от каменной груди Родины. Вам здесь нравится? «Рядом с Вами — не особо…» — признание за неё сделал проклятый взгляд. Она поняла это по цепкой хватке рукопожатия. Не прощального, но обещающего повторную беседу. — Не стоит меня бояться. В этой комнате я — не самый страшный зверь, — Григорий Афанасьевич помог ей подняться. «Он всё осознал…. Воистину, разве удивительно мое волнение? Он… откуда-то знает моё имя и, возможно, прекрасно осведомлен о том, что я работаю на Тобираму-сама не по часовой оплате от агентства», — Мотидзуки с радостью отдала ему прекрасный образец зажигалки «Огонёк». Однако немая грусть при взгляде на вещь с далекой страны, растоптал взор начальника. Её словно предупредили, отвесив пощечину. — «О, ками, опять он начнёт упрекать меня в том, что я вынюхиваю что-то для своих! Скоро начнет, как Саске, называть «инагентом» и «шпионкой»! Впрочем, какой из меня Розенберг, если я сразу не догадалась, что бывший сотрудник КГБ проникнет в биографию каждого из группы, чтобы понимать, с кем он в действительности будет иметь дело». Вэи медленно шла рядом с переводчиком Константином, который теперь поглядывал на неё с каким-то неприятным — нежданным и необъяснимым — сочувствием, от которого хотелось отмыться водой в ванной комнате своего крохотного домика-коробочки, стиснутом в свалке подобным строений. Простор и роскошь апартаментов маэстро становились всё более невыносимыми с каждым часом. «Mademoiselle Chanel» наполняла ноздри богатой свежестью, киснущей, портящейся от воспоминания о крепком табаке и тяжёлом бренди. «Он не сделал мне ничего дурного, но я боюсь его… прошлое. Его. Мои воспоминания о том здании на Лубянке… Кажется, будто опасение колючей проволокой лагерей обвивает мозг и не позволяет расслабиться, забыть…» — свободная мысль задохнулась от бесцветного взгляда через плечо, а мнимое спокойствие полетело в тартарары, изрубленное острейшей тонкостью губ, изображающей такую улыбку, при взгляде на которую пожирающий своего сына Сатурн Рубенса кажется вполне привлекательным персонажем… — «Нужно прекратить… верить в пустоту шаблонов, домыслов, клише. Не буду бояться, пока он не докажет обратное чем-то, кроме естественного умения, для человека его профессии, отыскивать и изучать информацию». Вэи вновь сидела в серебристом «Rolls-Royce». Однако отныне с левого фланга её защищал соотечественник Константин. Конечно, ничего подобного инциденту Капустина, позволяющего себе класть руки куда не просят, не могло произойти в интеллигентной компании Григория Афанасьевича. Однако его парфюм, мускусный, с легкой ноткой восточной сладости, кружил голову калейдоскопом ассоциаций, не самых приятных для советского человека. Ледяная аристократическая свежесть Тобирамы-сама, напротив, успокаивала разгоряченное сознание необходимой долей холодной рассудительности. Той, что покинула её, когда она, раскрыв сумочку, обнаружила в ней коротенькую записочку. «Жду у Okura Tokyo Hotel в 18:00. Машина заберет Вас в районе Тиёда, дом… подъезд… Не заставляйте меня пожалеть о моем решении. Восхищенный Вами, Г.А.»

***

Красный свет мигал ему глазом светофора, но такой же и размывал его зрение едва контролируемым гневом, угрожающим расправиться с только устоявшимся спокойствием к чертям собачьим. Тобирама не сомневался, что господин Иванов не намеревался скрывать своих более, чем прозаических намерений к Мотидзуки. Этот бывший генерал-майор II Главного управления, занимающегося контрразведкой и смежной деятельностью, в принципе отличался потрясающим чувством самоуверенности, с которым поспорить мог бы даже Изуна. Если в последнем было что-то пижонское, намазанное до маслянистого блеска лоском коварства, то вот Григорий Афанасьевич сиял уверенностью мощного айсберга, что пробьет брешь в любом броненосце. Скотская безжалостность Мадары смягчалась в нём той долей культурной воспитанности, присущей интеллигенту, который светскому рауту и борделю предпочтет симфонию и книгу. Обман, завернутый в спокойную образованность. Без снобизма, но с легким намёком на него. Токио вновь покрылся облаками, как кладбищенская земля красными паучьими лилиями. Тобирама лично вышел проводить господина Иванова до входа в «Okura Tokyo Hotel». Блеск золотого света за вычищенным стеклом резал фоточувствительную радужку. Сузив глаза, он согнал с лица последние признаки сдержанной расположенности. И Григорий Афанасьевич это заметил, разумеется, открыто усмехнувшись. Сволочь советская. — Господин Иванов, я должен предупредить Вас о том, что я весьма негативно отношусь к связи людей, работающих на меня, с моими бизнес-партнёрами. — Благодарю, конечно, покорнейше, за эту минутку посвящения в тайны Вашей души, но для чего мне эти подробности? — светлая бровь лишь слегка приподнялась, но уже этим собеседник ударил по хлипкому, но всё ещё дипломатичному способу видения беседы. К лёгкой, удивительно для такой паршивой погоды, ткани пальто бывший КГБ-шник прижимал чёрную кожаную папку с только что подписанными соглашениями. — Для общего образования, — Тобирама выплюнул колкость, обработанную ядом иронии, в сторону, где шёл мужчина, не уступавший ему ни по росту, ни по рангу, ни по, чёрт возьми, влиянию в преступном мире. Телефон, вдавленный в ладонь, завибрировал новоприбывшим сообщением. Хорошо, если Хаширама; плохо, если Теруми. Оксфорды стучали по глади полированного людьми и дождем камня у парадной. Обычно перед входом стелили красный ковёр, однако из-за несменяющегося плохого настроения погоды, пришлось поступиться с традицией, пусть и неохотно. Ворс намертво впитывал грязь десятков туфель. Первые капли дождя уже разбились о сухой лист на асфальте, но мужчины успели укрыться под чёрным навесом. Над головами неугасающими днём и ночью звездами горели жёлтые лампы-спот, инкрустированные в черноту металла. Услужливые швейцары стояли по обе стороны от входа, словно несущие караул солдаты. Тобирама и господин Иванов примостились у кадки с высоким гвианским каштаном. Его ствол напоминал заплетенную русскую косу. Как иронично. Так подумал Сенджу, когда его бешенство встретилось с непробиваемым спокойствием во взгляде Григория Афанасьевича. — Оно весьма необходимо в понимании простых правил функционирования мира. — Полагаете, что задаёте их Вы? — одна бровь изящно изобразила арочную дугу, другая — приподнялась выше, насмешливо, снисходительно. Сухая расщелина рта обнажила белоснежные зубы. — Весьма наивное представление о реальности, мой дражайший партнёр. — Те, кто так или иначе работают на меня, живут в том мире, где правила задаю я, — Тобирама подчеркнул, отрезал местоимение непререкаемой твёрдостью, гремящей каменным обвалом в грубости его голоса. — Одна особа это ведает и с этим существует. Не создавайте ей проблем хотя бы из национальной солидарности. — Прелюбопытно… Но разве Вам неведомо, что, когда любовь сильна, мы всем владеть хотим? — тот, кого Сенджу мог сквозь скрип зубов и с большой натяжкой назвать партнёром, процитировал строки из комедии Мольера с искрящемся очевидностью намерением вырвать из того остатки нервных клеток и спокойствия, чтобы после скормить их своей злобной сучке гордости. — Могу лишь сказать, что хоть вы истратили все красноречье ваше, но содержание отнюдь не стало краше , — процедил Тобирама встречной цитатой, тоже на французском. После, словно по команде, они вновь перешли на английский, и пыль дождя накрыла шумный Токио полупрозрачным покрывалом. Идеально подстриженные деревья плавно, точно паруса, качались в такт ритма, отбиваемого прерывистыми потоками ветра. Полы плаща господина Иванова колыхались, как крылья летучей мыши, готовящейся раскрыть всю их мощь и взлететь туда, где свинец облаков смешался с раздробленным сапфиром неба. — Для Вас — разумеется. Для меня и госпожи Маяковской — отнюдь, — мазок бесцветного взгляда выдает невыраженную угрозу. — Вы родились не в той стране, чтобы всецело и безапелляционно командовать подчинёнными, тем более… не относящимися к фирме, где у Вас наибольший пакет акций на руках? Разве я не прав? «Играет, паскуда, зная, что Мотидзуки не переводчица из агентства», — Тобирама не повёл и бровью. Ни один мускул не дрогнул от прикосновения пристальной, холодной внимательности. — «Он даже не давит. Крыса агентурная. Он просто издевается». — Или тут тоже в силе «телефонное право»? М? — Скорее право трудовой книги и рекомендации. — М, я прослежу, чтобы Вы воспользовались рабовладельческими привилегиями для кого-нибудь другого, мой дражайший пока-что-партнёр, — Григорий Афанасьевич развернулся: лёгкость движения противоречит угрожающей тяжести смысла сказанного, таящего в шелесте дождя и шин шёпотом змея-искусителя. — У нас русских, вероятно, в отличие от японцев, развито понимание товарищества. Своих не бросаем. Расхожее выражение в этой большой-большой дыре. И, прошу Вас, не полагать, что эта цитата, вырванная из романа Бориса Васильева «И был вечер, и было утро» , является поводом поострить жгучим красным словцом. Господин Иванов смерил его, с головы до пят, прижигающим всякое чувство сопротивления взглядом. Блеклые глаза налились тьмой отражённого неба. Повернув голову через плечо, он так и стоял, прижимая к боку чёрную кожаную папку с многострадальными соглашениями. Пусть сгорит оно всё в самом жерле Ада, вместе с этим ублюдком, если только черти его за своего не примут… — Она — предупреждение. Внимать или нет — право Ваше. Собственно, последствия тоже, — Григорий Афанасьевич мазнул кивком так, что Тобирама едва удержал в узде желание развернуть его шею на сто восемьдесят градусов безо всякого предупреждения. Его, потомственного аристократа Сенджу, словно бы отсылали прочь, как простого слугу, уже ненужного, а оттого опротивевшего господину. — Счастливо оставаться. Красный отблеск сигнального огня на брюхе вертолета ослепил взгляд, поалевший яростью, вместе со звуком прощания, бренчащего льдом в стакане виски: «Ну, раз всё решилось, в таком случае, счастливо оставаться, мой дражайший партнёр». Всего лишь полдня назад, когда утро наступило лишь номинально, но на деле же стояла глубокая ночь, в подвале дорогого бара сидели двое. Их люди силились держать руки на столиках, а не стволах, на верхнем этаже арендованного сразу же после посадки частного самолёта помещения. Господин Иванов настоял на том, чтобы их выбор пал на случайное место по дороге от аэропорта «Нарита» к «Okura Tokyo Hotel». Справедливо подозревал засаду и беседовать, как Капустин, в каком-то особняке за городом бывший генерал-майор КГБ не стал бы. Добровольно уж точно. — «DoubleWood 12 Years Old» от Balvenie? Недурно-недурно. Чуйка не подвела, — Григорий Афанасьевич поднёс к лицу гранённое стекло. Острые переливы волнообразного узора наполнили медово-янтарный оттенок виски вишнёвой-кровью панелей красного дерева. Оттенки красного и жёлтого смешались с бликами света, но не исчезли в тонкой полосе рта. Снифтер встретился с барной стойкой. — Так значит, Вы решили толкать оружие в Тринидаде, Венесуэле, и на Мексиканкой границе? Прелюбопытно. Готовьтесь, там японцам и, в принципе, иностранцам не очень-то и рады. Своих умельцев хватает. — Вам ведь удалось там закрепиться, хотя, кажется, что Ваш отец полковник ГУГБ НКВД *Главного управления государственной безопасности* и мать-пианистка сомнительно вписываются в биографию типичного жителя Венесуэлы. В отличие от Вашего загара, — Тобирама не прикоснулся к своему алкоголю. Пить не хотелось — горло будто обвили гирляндой роз, оставив шипы и вырвав к чёртовой матери все цветы. Лёгкая простуда коррелировала с паршивым настроением, усугубляющимся новостями Информатора о положении дел Мадары и Гонконга. И это ещё он делегировал полномочия для зондирования почвы будущей мести учиховским отродьям племяннику Сенджу Бандо… — Благодарю, но его я получил несколько позднее, чем доверие местных воротил, — это дружелюбие, показное, но такое же кислое, как и лимон, который господин Иванов прикусил, не поморщившись. — К тому же, у меня особая ситуация. С ними я был знаком до моего переезда. — Депортации? — Нет, добровольного изгнания. Не откажите мне в чести побыть чуть более благородным на словах, — Григорий Афанасьевич взял лежащий рядом красный дротик. Швырнул в бело-черную мишень практически не глядя. Попадание оглушило подвал глухим всхлипом. Острие плотно вошло в алую сердцевину. Не обращая внимания на победу, он осушил глотком стакан. — Но, оставим моё прошлое для историков, пока что оно не слишком далёкое, чтобы быть в какой-то мере интересным. Касательно же Вашего вопроса… я так понимаю, несчастного дурака Капустина запугали Вы? — Потрясающая проницательность. — Иной не владею. — Быть может, тогда поведаете, что вы желаете получить за сотрудничество? — Выгоду, как и все. Золотая лента корки лимона, снятой золотом карманного ножика, беззвучно опустилась на вишнёвую кровь красного дерева. Его лицо выражало полное, беспросветное ничто. Тобирама не мог угадать, устал ли собеседник после более, чем десятичасового перелета; не понимал, насколько глубоко этому субъекту из высших кабинетов разведки похер на озвученное им предложение; не угадывал его следующее действие. Раздражало. Бешенство стояло в горле горячим комом «Richmond International» и горького кофе с французским коньяком категории Napoleon. — Понятие выгоды весьма размыто. Мне нужны чёткие встречные требования, а не недомолвки в стиле романов Дюма, — плечи под гнётом серого пиджака напряглись. На этих табуретках нет даже спинки, чтобы расслабить напряжение спины. Дьявол. Побери всю эту русскую шайку. Боковое зрение уловило тень на стене. Мгновение напряжение оказалось смыто злостью. Тень. Всего лишь чёрный оттиск розы, искусственной, как взаимное, доходящее до молчаливой неприязни, уважение, которое приходилось разыгрывать даже под надёжным кровом тьмы и сводчатых потолков. С них свисали чёрные люстры с такими же могильными цветами. Не зря ведь бар называется «In the name of Rose». Идиотское наименование. Без артикля непонятно, захотелось ли владельцу величать своё питейное заведение в честь женщины или цветка. Неразбериха, подобная той, которую они с господином Ивановым делили напополам. — Ну-ну, только не корчите из себя Генриха IV, а меня не рядите в платья Екатерины Медичи , я вам Варфоломеевскую ночь не устрою. Слишком… театрально, как по мне, — Григорий Афанасьевич проглотил лимон, принявшись очищать второй. — Мои требования вы услышите, поверьте. Не люблю вести диалоги о важном в машине. Крайне напоминает о моей прежней работе. «С которой тебя выперли за связи с контрабандистами из Америки. В разгар «холодной войны» и аккурат двумя годами позднее трагедии «Боинга-747» », — холодное молчаливое замечание застыло в схватке кровавого взгляда с платиновым. Тени искусственных роз вились по реплике гравюры Ульяма Тёрнера «Охота на зайца», на которой саму жертву кровавой расправы можно было заметить лишь старательно приглядевшись. Дуга, пересекающая дорогу, плывущую вдоль старых, сухих, плешивых сосен, ещё более сгибаемых громадой небосвода. Иллюзия бутонов затемнила противоположную часть поляны, где добыча искала спасения от клыков борзой. Тобирама даже мысленно усмехнулся такому странному выбору сюжета для бара. Григорий Афанасьевич и вовсе остался невосприимчив к копии произведения британского мастера романтического пейзажа. Его тонкие, изодранные пальцы были покрыты слезами лимонного сока. — Вам не нужны мои компании по обучению операторов нефтедобывающего оборудования, а мои связи с известным нефтегазовым гигантом… — локоть в оковах стерильно-белой рубашки упёрся в столешницу, во второй руке, между большим пальцем с наполовину содранным ногтем и указательным зажата долька лимона. Тонкая полупрозрачно-жёлтая мембрана пропускает бордовый свет сквозь стенки и сок. — … а мне неинтересна грызня вокруг цены за эти производства. Текущие договорённости меня устраивают. Совсем как связь «Конохи» с неким банком… ну, вы помните его название, «Uzumaki bank»? Я ничего не перепутал? Тобирама издал звук — смесь шипения и смеха. Тяжелый серый пиджак из шерсти пытал тюремной теснотой. — О, отнюдь. — Ну и славно. Значит, без прелюдий я скажу. Мне нужны гарантии безопасных транзакций достаточно внушительных сумм на счета некоторых компаний, базирующихся на Кипре, в Ираке и других странах. — Мне нужны названия этих «некоторых» компаний, — на сухой тон был дан чёткий, отрезающий всякое сопротивление ответ. — Вы не получите согласия, пока я не изучу фирмы, очевидно слишком важные, чтобы жалкие «JPMorgan Chase & Co», «Bank of America, Citigroup» и «Wells Fargo» не взялись заниматься этим делом. Приподняв светлую бровь, Иванов выразил тень одобрения таким подходом. Тишину оглушил выстрел хлопка упавшей на стол чёрной кожаной папки. — Ну, читайте, только на здоровье. Можете даже выучить их названия наизусть, ибо я не уберу или заменю и наименования в этом списке, — рука под прицелом взгляда собеседника скользнула в карман чёрной жилетки. Бордовый свет поглотил платиновую крышку часов на тончайшей паутинке цепочки. Потоки лучей обрамили профиль, ещё наводящий трепет, сравнимый со священным, в сердца советских жителей. Сенджу даже позволил себе выразить удивление в лёгком сдвиге кончика губ вверх. Сталин? Серьёзно? — Это семейная реликвия. А я, прошу заметить, весьма сентиментальный человек, — незаданный вопрос получил непрошенный ответ. — Вам дать десять минут для ознакомления? — Я позволю себе недолгое наслаждение этой писаниной. Не хочу утомлять вас после перелёта, — Тобирама со свистом открыл папку. Но желал он ничего иного, кроме как размозжить ей череп этого властного насмешника, слишком хорошо знающего своё место в пищевой цепочке этого мира. Глаза «вождя» блеснули алым, прежде чем господин Иванов скрыл часы в кармане. — Мы достаточно утомили друг друга переговорами «до» этого. Но, раз вам сегодня угодно играть саму любезность, я не буду возражать, — маска бесцветного лица треснула от сардонической ухмылки. Приятные черты, носящие отпечаток римского благородства, исказились в густом свете, на фоне «Охоты на зайца», и выдали безжалостную натуру командира контрразведки и одного из крупнейших глав мафиозных группировок в Южной Америке. — Дерзайте. Тобирама не дерзнул возразить сразу, как только увидел наименования первой компании. От этой кавалькады названий, слишком хорошо известных людям его кругов, на позвоночнике, точно фортепиано, начинало играть тремоло желание послать умника пробить скважину в ад. «Если хотя бы одна живая журналистская душонка узнает об этих транзакциях, Мито может распрощаться с креслом, а банк — возможностью продолжать пользоваться безоговорочным доверием и сотрудничеством государства», — Сенджу не сомневался в этом ни одного мгновения… — Ваши условия несовместимы с тем, что я прошу взамен. — По-вашему, любезнейший, открыть доступ вам и вашим людям к относительно свободной торговле в Южной Америке я могу с лёгкостью, которой всякие диванные эксперты рассуждают о вине Гайдара и его шайки в экономическом кризисе сегодняшней России? — Григорий Афанасьевич скривился, до сводящего зубы, стискивающего кулаки — Тобирамы — презрения снисходительно. — Увольте, я так себя не ставил. — Это слишком большой риск. — Для меня в том числе, — господин Иванов впервые взглянул на змеиное переплетение лоз, розы, точно головы гадов, льнули друг к другу и, замерев в тишине, готовились рассыпаться клубком и наводнить всё пространство. Ковры с узором под тяжелой кожей и деревом мебели под сводами, напоминающими погреба средневековых европейских монастырей. — Поверьте, многие мои дражайшие партнеры не простят мне такую слабость, как всеобъемлющая дружба с каким-то японцем, чьих самураев я пустил сеять и жать на их земле. Очередная лимонная долька казалась не более, чем тонкой слезой янтаря, извлеченной из сердцевины, что сейчас лежала золотыми с белыми спиралями на красном дереве барной стойки. — Мадара Учиха партнёр не хуже вас, господин Тобирама. Быть или не быть — выбор ваш.

***

Ветер кружил и бесновался где-то там, за прочной защитой толстого стекла. Чёрный каркас, серебристый перелив перил и белые изогнутые балки, уплывающие в арочный потолок, стекающий вниз, размывающийся бесконечно-снежной полосой стены за спиной — такова смотровая площадка Токийской телебашни. Вэи, разумеется, уже бывала здесь и не раз. Первый — с друзьями тёти, которые снизошли до того, чтобы показать «советской беглянке» базовые достопримечательности столицы; второй — с одногруппниками, ищущими вдохновения в непосредственной близи с небом; третий — сейчас, в компании Шикамару. Тот оглядывался с безразличием, отмеченным опущенными вниз уголками губ. Удобно устроив руки в узких карманах чёрных брюк, повёл плечами в чернильной кофте. Зябко. Холодок морозным ветерком опутывал всё тело под черным платьем без рукавов. Всепоглощающая, преступная мысль о том, что они намерены обсуждать дела, едва ли не зашитые в папки с грифом «совершенно секретно», не давала покоя и Мотидзуки. Поправив съезжающую кожаную куртку, хранящую секрет несвершившейся аварии и любимого парфюма Учихи, она осмотрелась. Никого. Подозрительного — ничего, кроме одинокого рыжебородого мужчины, явно ожидавшего появления какого-то дорогого ему человека. В остальном, обстановка подходила под определение «удовлетворительно». Значит, можно говорить. Так подумала Вэи, и так решил Шикамару. — Эх, русская, ну и втянула же ты меня… — Разве не ты первый начал выдавать гостайны? — она обиженно сложила руки на груди, задрав голову, отяжеленную пучком волос. Он крайне напоминал только-только слепленное основание глиняной вазы. Сквозь этот чёрный, лоснящийся материал продели острую шпильку в форме кинжала. Подарок Наруто на прошлый день рождения: «Чтоб твоя крутость была видна всем!» Идеальное сопровождение для столь бунтарского, явно сделанного на заказ, выражения братской любви. — Ты мне вот этой изобличающей речью, развенчавшей мой «культ недопонятого маэстро», устроил скандал души и инфаркт совести. — Ну, зато ты теперь входишь в особый круг посвящённых. Уже чувствуешь себя особенной героиней романа? — Шикамару навалился всем весом своего существа, метр восемьдесят пять роста, на переливчатую линию перил, отражающих оранжевый свет башни и бурление пузырьков городских огней. Словно искры шампанского, пролитого на синюю скатерть, те впитались в опустившуюся на Токио тьму, и размытыми, но яркими бликами расцвечивали монохром. Вэи пристроилась по правую руку от саркастичного товарища. Предварительно обвязала «подарок» Саске вокруг талии. Жар волнения усиливал удовый фужер, который сейчас лишь дарил головокружение вкупе с высотой, напряжением… и страхом. Вишнёвые губы изогнулись в его напряжённой линии. Этот красноглазый монстр стал её спутником на протяжении стольких недель, что надлежало бы принять сие присутствие как данность, однако душа протестовала, а совесть мучилась тяжелейшей болезнью. Раскаянием. — Ага, только вот красивого мужчину, бегущего решать все мои проблемы, ты предоставить, в отличие от последних, позабыл, — колкость была встречена смехом. — Такого дурака будешь по всей Японии искать. Связываться с подобным чуваком, как твой… Лучше уже сразу сделку с дьяволом, там хотя бы какая-то выгода предусмотрена. — Не упоминай его понапрасну. — А ты не превращайся в мою бабку. Ух, женщины, странный народ… — Шикамару помотал головой, зарекаясь даже открывать раунд дебатов на этот счёт. Однако Вэи было не до защиты прав половины человечества от извечного «вы слишком сложные, чтобы вас понять». Увы, ей и самой не дано проникнуть в тайны души двух мужчин, которые направляют удила жизни в неизвестном, но крайне неблагоприятном, для неё, направлении… Острые черты подбородка и носа наследника семьи Нара вырисовывались усталой бледностью на застекленном фоне грозового неба. Её отражение дополняло картину — словно живая копия «Американской готики» Гранта Вуда. Только фигуры моложе и связаны не родством, а мрачной тайной. Оба придвинулись ближе друг к другу. Чёрные ткани, чёрные волосы, чёрные круги под глазами — для случайного прохожего или намеренного наблюдателя, эту пару объединяло это внешнее сходство. — Слушай, не знаю, что ты там хотела услышать… Вэи шепнула ему на ухо, словно ведьма заклинание: — Как долго он этим промышляет? — Фактически точно — хрен его знает. Исторически — больше пятнадцати лет. — Известно, где начал? — Ему — да, остальным — похер. Шептались одни, что вроде бы он кому-то в Лондоне сильно помог. — Он занимается?... — Всем, за что полагается смертная казнь. Во всех развитых странах. В неразвитых — четвертуют и из черепушки сделают вождю ночной горшок. — Яркое описание, тебе бы рассказы сочинять… — Я это и делаю, когда просыпаю пары. Странная, столь чужеродная для подобного диалога, усмешка соскользнула с её губ прощальной песней радости. «Помню, как приходя с ночной, я нагло опаздывала на первые пары, а после дорабатывала свои «прогулы» какими-то дополнительными сочинениями. Спасибо сэнсэю-сану, он понимающим был, снисходительным… Его лекции и были чаще всего первыми. Жаль, что практические не вел», — Вэи было также необходимо отвлечься, как глотнуть животворящего, наполняющего тело силами, воздуха, которого столь не хватает погружающемуся в глубины. Она исследовала это дно. И ей, окунувшейся в отравленное нефтяной тьмой море жизни, было глубоко, до тошноты противно. Однако «допрос» должен продолжаться. — Не сомневаюсь, что твой дар Андерсена приносит хорошие результаты… Но скажи, только без утайки, чем конкретно промышляет? — В основном — шпионаж и яды. — Это какой-то фильм об Агенте 007… Мир рушился в её голове. Однако он продолжал существовать перед её глазами. Гореть в бетонных сердцевинах зданий. Нестись потоком машин по магистралям. Дышать горьким табаком в её ухо. «Неужели тот, кто спасает жизнь днём — отнимет её ночью?.. О, ками всемилостивые, зачем? Для чего? Неужели ради блеска старинных ваз, шороха древних страниц, шелеста разворачиваемых свитков канувших в небытие династий? Столько бесчинств во имя запонок и пиджаков в трехмесячную зарплату рабочих…» — Вэи сдавила парапет так крепко, что белизна костяшек вознамерилась поспорить со снегом. Она хотела верить во всё, но не это. — «Пусть злодеяния отдельных личностей «Конохи» толкнули его на этот бесславный путь… Может, ещё был какой-то мотив… Хоть что-то… помимо жажды наживы». Ей до коленопреклонённой мольбы вслух хотелось верить стихам из «Речных заводей», намекающим на приватность судьбы: Даже мирный огород, Где и тишь и благодать, Иногда по воле неба Полем боя может стать. — Это жизнь, русская, такая вот несмешная, блядская бытовуха элементов, которых никогда не упекут за решетку, — Шикамару вздохнул с лицом отчаявшегося мученика, которого попросили постоять еще пару минут, пока палач наточит своё орудие. Ну и херово же она выглядит. Кажется… разревется или доедет до первого этажа без лифта. Дерьмо. Ну почему я должен что-то с этим делать… Вэи вздрогнула, как испуганный кролик, ощутив его руку на своём плече. Тонкая полоса хлопка и синтетической ткани не защищала нежную кожу от шершавых ладоней. Скребущих неловко, но успокаивающе. — Короче… не бери дерьмо в голову. Лучше выноси его и выбрасывай нахрен. Ну встретила отмороженного, бывает… — С такими наивными идеалистками, как я? — Мотидзуки всхлипнула: благодарность резала вены желанием заключить юношу в объятия. Однако он и без того казался слишком смущённым этой непостижимой близостью. «Были бы где-нибудь в менее туристски-ориентированном месте, нас бы обругали пожилые леди, назвав «нескромными молодыми бесстыдниками». И скольких же ему душевных сил стоил этот порыв…» — она не могла откинуть руку помощи. Не в этот раз. Слишком отчётливо осознавала, что желание быть самостоятельной всего лишь потянет её ко дну, как балласт. — «Нет, с этой тьмой в одиночку мне не совладать… Во мраке всегда лучше держаться вместе». — В особенности, но не частности, — Шикамару провёл пятерней по спутанным, острым волосам, собранным в высокий пучок. Былую язвительность будто бы высосали из его взгляда, как змеиную отраву из укуса. Чернота радужки теперь отражала Токио и очищенное понимание положения девушки, доверчиво жмущейся к его плечу, пахнущему кока-колой и мокрым лесом. — Не вини себя, Вэи. Такой пидрила вертит на своем скальпеле чуваков посерьезнее, чем вчерашняя студентка… Ну, бля, серьёзно, я бы больше охренел, если бы он перед тобой прокололся. — Или рассказал бы всё? — Ага, исповедовался в грехах. Отпустила бы ему индульгенцию? — он упёрся в макушку внимательным сожалением, которое мог показать лишь пустоте, но не «хоббиту», как любитель произведений Толкиена прозвал про себя Мотидзуки. К тому же, панорамное стекло сдавало его с головой. — Вообще-то моя страна изначально православной была. Поэтому, даже если бы захотела, то не смогла бы, — пальцы запутались в мягких рукавах, обвивающих талию. — А ты бы хотела? — Не знаю, Шикамару… Всё сложно. Ты понимаешь, я не могу забыть сделанное им добро. Благодарность жива в моём сердце образом того человека, чьё участие спасало не раз мою жизнь, мою честь, мою душу… — Вэи позволила себе опустить плечи. Расслабилась, сбрасывая броню «мне всё по плечу», обнажая ранее сокрытую слабость. Невинный, практически детский страх. — Я люблю его как учителя и друга, и в то же время питаю живейший, чистейший ужас к его деяниям… Разве так должно быть? Шикамару ответил честно, как умел. — Не знаю, Вэи. В этом и прикол — никто не представляет… Кроме правоохранительных органов, разве что. Они стояли в тишине. Не двигаясь, наблюдали, как рассекает небо вертолет с надписью на борту «Konoha Innovations — Вклад в будущее». Погасли все звёзды. Тучи обвалились на сгорающий в неоне мегаполис. Дождь острыми стрелами полетел в окна, оставляя длинные, стекающие вниз порезы. Вэи замерла, сжимая парапет, пока её саму сдавливали в безнадёжной попытке успокоить и поддержать. Лимонная кислинка недавно съеденного леденца волновала вкусовые рецепторы. «Может, кажется уже? Словно весь мир сошёл с ума… Либо же раскрылся передо мной, как цветок лотоса, до этого прятавший внутри не только белые лепестки», — Мотидзуки проглотила мысль вместе со слюной, приторно-сладковатой, вызвавшей лёгкое жжение тошноты. — А они, кстати, не заинтересованы такой личности, как Моти? Фамилии не знаю. Отражение Шикамару состроило мину Шерлока, которому отсочертело раскрывать похожие дела. — Очередной друг с сюрпризом? — Не мой, а… — Вэи не требовалось предупреждение поднятой ладони, чтобы понять — не обязательно договаривать. — Занятно, однако… Эта тётка — личность колоритная. — Не сомневайся… — в её голове ещё вились густым табачным дымом незабвенные пассажи о личности маэстро. Шикамару приподнял бровь, как бы намекая не останавливаться на ничтожно малом количестве сказанного. — Она ему позвонила. Я подняла, поговорила. Её вздох не пролёг изморозью на стекле, треснувшем разводами под напором начавшегося ливня. Однако черные бровки согнулись в грозные дуги, как у самураев на гравюрах. Её «информатору» пришлось уступить нешуточному напору. — Я уже подумал, что ты в каком-то картеле прописалась… — Шикамару лениво повел головой влево, хрустнул шеей вправо. — Эта дамочка — она как твой маэстро, но с титьками. Тоже толкает всякую отраву, но по её профилю преимущественно не шпионаж, а наркота и прочая херобесь, связанная с химией. Кто-то говорит, что она — русская, и зовут её иначе. Вроде как одна из тех ученых, которых отправили в «дружественные страны», то ли Индию, то ли в Африку куда-то… Ну и как-то умудрилась из железного кулака вашей власти выскользнуть. Но это очень… очень блять неточно. Нара плюнул на все эти догадки взглядом, пронизанным пофигизмом и желанием отдохнуть от дел мирских. Вэи согнулась под гнётом безрадостных знаний, упершись лбом в скрещенные руки. Плевать на внимание прохожих. Холод и темнота нужны обожженной душе, как снег обваренному в бане телу. — Я не знал, что они — знакомы… Блять, если ещё и сотрудничают, то это совершенно меняет текущую ситуацию… Так сказала и женщина в винно-красном костюме, поправ острыми локтями список компаний, чьи средства должны будут пройти через банк, в котором она заседает в высоком кресле Главы правления. Нефритовые браслеты заскользили вниз по запястьям оттенка слоновой кости. Стук драгоценных камней — ничтожно тих, когда звучит сдерживаемый в узде шторм: — Мито, твой ответ? Тобирама откинулся на спинку бархата оттенка высушенной травы, между которой протекают золотые жилы. Драгоценные нити искрятся, как будто догорают свой последний день, в кровавом тумане неона, вымазавшего прозрачную небесную воду. Его глаза — отражают, воплощают этот захватывающий власть город, громоздящийся вавилонскими башнями из стекла и бетона. Искра отблеска на платиновой запонке растворилась в переливах джина и вермута коктейля негрони. Тобирама поднёс бокал к вопросительно сжатым губам. — Комиссионные… сука, заоблачные. Это как раз тот поток наличности, который нам сейчас необходим, чтобы поддерживать высокий коэффициент доходности акций… — изящные пальцы прижались хрустальной ножке, раня ту золотом колец. Шоколадный оттенок эспрессо мартини качнулся, и белая пенка поцеловала стенки треугольной чаши. — Хаширама знает, что ты нашел новых партнеров? — Хочешь, чтобы он ебал тебе мозги перед сном тирадой нравоучительных лекций о том, что плохим быть плохо? — Тобирама поддался вперед под звук перелива смеха Мито. Словно сахар, ссыпающийся в фарфоровый сосуд. — Я тогда его к тебе в кровать переселю, паскудник, — красный туман распыленных ночью и размытых дождем огней горел в хитрых лисьих глазах, таких же зеленых, как и запертый в золоте изумруд на тонкой белой шее. Она поддалась вперед с энергией, он двинулся скорее из нужды, лениво, нехотя. — Мадара в курсе твоих порочных связей? — Надеюсь, ты не побежишь ему жаловаться, — Тобирама произнёс остроту со скупой усмешкой и нешуточной, искренней угрозой. — Это не в моих интересах, можешь расслабить каменную рожу, — усмешка легла мрачной тенью на губы, утонувшие в помаде цвета «бордо». — За общий успех? — И здравомыслие, — он опустил интонацию до колющей нервы снисходительности, не забывшей сидящей напротив её брутова кинжала с «Корейским вопросом». Негрони и эспрессо мартини встретились на фоне ревущего города.

***

Вэи смотрела на него сквозь запотевшее заднее стекло «Rolls Royce», рассеивающего желтизной фар вальс дождя и тьмы, захвативший весь мегаполис чёрным заревом безумия. Она не помнила, когда видела в последний раз такое нескончаемое, надрывное рыдание небосвода. Словно мрачной тверди было плохо, как больному, корежащемуся в попытках выхаркать заразу. В подтверждение её смелой метафоры, грянул гром, сотрясший линчеванную недавней беседой душу. Она невольно, совсем нехотя, содрогнулась, и это неизменно привлекло внимание Джона Смита, который до этого говорил с кем-то по телефону. На английском, так что даже оттенка смысла уловить невозможно. Разве что — хриплое неудовольствие, шипящее непонятным набором звуков по ту сторону мира. В этой же его части, большая рука вежливо коснулась влажной черной куртки. — Вэи-сан, вам — страшно? Она медленно повернула голову, в которой голосом диктора программы «Время» четко озвучивалась срочная новость: «Не заставляйте меня пожалеть о моем решении. Восхищенный Вами, Г.А.» Вопрос, обращенный в никуда: «А если осмелюсь?» — витал дымным ветивером в салоне, где горечь табака крылась в расцветшем спелом апельсине. Вэи не хотелось лгать. Ощущая себя маленькой девочкой, потерявшейся на ВДНХ, она не желала впадать в грех лицемерия — один из наиболее распространенных и страшных человеческих пороков. Грубая кожа куртки Саске гладила плечи шершавыми ладонями Тобирамы-сама, запертого с ней в стеклянной клетке на высоте птичьего полета. Успокоиться бы в этом воображаемом сближении… Однако оно — иллюзорно, как и надежда на то, что не оказавшись у дома Сасори в обозначенное Григорием Афанасьевичем время, она сможет избежать последствий. И помощь… она исчезла вместе с образом «мизантропа маэстро» и кипящем под дамокловым мечом гнева начальником, который скрылся в своём кабинете, ограничившись куцым прощанием. «Не буду же я эгоистично вовлекать Гаару в это болото не его бед… И Наруто тянуть в эту заводь не хочется. В одну реку дважды не войдешь… Он натворит непоправимого в порыве горячности. К тому же, представляю, что скажет Минато-сан, когда узнает, с какой проблемной дурехой водится его сын», — мысль проследовала косой образов в потоке ответов, подготовленных для предупредительного друга… Отныне столь громкое наименование принадлежало и ему. Вэи покачала головой. Пряди, смолистыми волнами выбившиеся из пучка, ссыпались на мужские пальцы. Бронза кожи на лоснящейся чёрной материи. Но он не верил в мягкость слов, когда обеспокоенность взгляда прорывалась сквозь блеклый серый туман радужки. — Да… немножко. — Вэи-сан, немножко получше вам стоит научиться врать, чтобы водить меня за нос с ловкостью Тартюфа, — ему не нужно было касаться, чтобы заставить вздрогнуть; остроты золотистых глаз хватало для осознания бесполезности сопротивления. Он выдохнул слова напоминанием о дорогом табаке и недавно выпитом — в ее компании — лунго. Отстранившись, навалился спиной на белое кресло, ожидая исповеди. — Вас что-то тревожило уже в ресторане отеля. Однако я слишком устал от пустой болтовни коллег и вдруг стал излишне скромен, совсем как мистер Дарси, оттого прошу не принимать не высказанным интерес за отсутствие оного. Он добавил с нажимом куда большей серьёзности. Хотя она всё ещё сохраняла мягкость наличия выбора. — Я боюсь, что перегружу самолет тяжестью моего сердца, преисполненного волнения за вас… — теплота чувства кольнула улыбкой кончики губ. — … моего друга. — Я всё спрашиваю себя… и вас, почему же вы умеете так хорошо убеждать, — нервозность сотрясала руки пока что в районе двух из десяти баллов по Рихтеру. Только приближение мысли о том, что придётся возвращаться в апартаменты, о которых известно бывшему генералу КГБ, пожирало сердце паникой не могущего уклониться от несущегося поезда человека. Протаранит, разбросав по рельсам скорбные, искореженные останки. Дурноту пришлось запивать мягким бразильским кофе сорта «сантос», оставивший легкую кислинку на языке. Щиплющая горечь растаяла молочной сладостью пенки, в которой растворили шоколадную крошку. — Потому что это моя работа, за которую я получаю одинаково благодарность и проклятия, — Джон Смит положил руки на колени на манер прилежного школьника. Однако его взгляд говорил строгостью учителя — лгать воспрещается. — Поэтому не заставляйте меня рассыпаться в букете красноречивых фраз, прошу, я хочу всего лишь понять, какая проблема, а не мелкая неприятность довлеет над вами весь вечер. И, возможно, день. Вэи не нашла достаточно веских и, самое главное, убедительных аргументов «против» того, что казалось проявлением искреннего интереса в её никчёмной жизни. Выдохнув последние нотки протеста с ароматом топленого шоколада в салон вишнево-красной кожи, она произнесла боязливо-тихо: — Просто… Сегодня один влиятельный господин настойчиво… Потребовал моего внимания к своей персоне. Не сразу, без каких-либо неприемлемых действий! — Мотидзуки, до жгучей искренности, не хотелось смешивать в один ядовитый коктейль образы Капустина и Иванова. Она запила горечь сказанного мягким кофе под тяжестью золотистого взгляда. — Он оставил записку, что подъедет к квартире моего друга, в которой я временно проживаю… Но я не говорила ему адрес!.. Гром был единственным звуком в тишине салона. Взгляд посла въелся в её обескровленное последними событиями лицо. Цепляясь за её искореженные горечью черты, он пытался вырваться из невидимого болота, препятствующего действию. Однако — стагнация, в его положении, неизбежна. Лишь только сиплое английское devil сорвалось вместе с очередным раскатом, который будто бы донесся из недр горы Фудзи. Вэи заметила, как отражение Джона Смита слилось с размытыми очертаниями белоснежной вершины на боковом стекле «Rolls-Royce Camargue». — Скажите мне имя. Он придавил желавшую было воспротивиться сталью взгляда, терпящего лишь подчинение. Мотидзуки тут же выдала, подумав: «Не хотела бы я быть помощницей, которая навлекла на свою бедовую голову его гнев». Однако, разве не эту роль она исполняла сейчас, обнимая дрожащими ладонями холодный черный стаканчик недопитого фраппучино?... — Не могу, это… коммерческая тайна. Я подписала договор о неразглашении! — Не беда… — Джон Смит смягчился во взгляде; строгость голоса подтаяла, обнажая скрытую подо льдом прежнюю мягкость. Он изящно потянулся ко внутреннему карману пальто, из которого извлек несколько белоснежных визиток. Плотная бумага переливалась глянцем, купаясь в золотистой подсветке салона, словно в шампанском. — Если этот настойчивый «тип» причинит вам хоть толику беспокойства, Вы можете смело обращаться по этому адресу, прибавляя сразу после: «Здравствуйте, это Мотидзуки Вэи» пояснение «от Смита Джона». Поверьте, вас тут же выслушают и помогут без лишних расспросов и высокомерных выходок, — глубокий смешок огладил слух с той же грубоватой нежностью, которой его ладони задели её руки, передавая ключи к спасению. Они похожи на бумажные талисманы с заклинаниями против злых духов. «Смогут ли спасти от этого демона? Надеюсь», — Вэи хотелось верить в эту иллюзию, смотря на россыпь незнакомых имён. Среди них, впрочем, промелькнуло одно с фамилией «Сенджу». Неудивительно. Клан распространял своё влияние на все сферы общественной жизни. Пастельно-бежевый корпус »Rolls Royce» заехал на парковку аэропорта: точно перелётный гусь угодил в скопище ворон. Сплошной ряд чёрных и серых автомобилей блестел тускло, словно мечи, наточенные к бою. Бетонные потолок, стены, пол, из которого вырастают мощные сталагмиты колонн, — всё пропитано грозовым мраком. Рёв моторов, точно гром, раздавался раскатами среди воя людских голосов и рассекающих тьму вспышках фар. Вэи, смотря на эту бурю расставаний и встреч, вспоминала, как она провожала в жуткой тишине узкого сумрака коридорчика маэстро, прижимавшего её к себе с исступлением безумца, томимого немыслимыми химерами. Как же он… я… мы все изменились… — Вы обещали писать мне, — Джон Смит дал сигнал шофёру пока что подержать дверь закрытой от суетного мира. — И я непременно займусь этим сегодня же, как только вернусь… — собравшиеся на языке звуки слова «дом» имели теплоту смысла, похолодевшего в далее произнесённом, нейтральном определении. — … в квартиру. Как раз завтра суббота. Пойду на почту. Полагаю, моё послание дойдет до вас за неделю с лишним. — М-м, помяните моё слово, я буду проклинать каждый лишний день задержки. Потому что наша почта… — искаженные в ухмылке губы говорили громче любых жалоб. Впрочем, его взгляд был столь же красноречив, но менее понятен для Мотидзуки, которая не могла распутать головоломку смыслов. И даже пытаться страшно. «Вдруг опрометчивые выводы сделаю и отравлю зарождающуюся, такую странную, но дорогую сердцу дружбу глупыми выдумками?» — она покачала головой, поддерживая его слова и свои мысли. — С нашей не сравнится. Я потеряла больше писем, чем получила и отправила. — Черт возьми, везде США и СССР пытаются переплюнуть друг друга, — эту фразу он оставил оседать сладковатым табаком и горьким кофе в вишнёво-красном салоне «Rolls Royce». Шофёр наконец-то получил возможность разнообразить бездействие открыванием дверей и багажника. Вэи должна была проститься здесь, на парковке, с мужчиной, ставшим ей дорогим неизвестным, но весьма искромётным и мимолётным образом. Привлекать внимание остальных членов делегации и управленческого состава аэропорта ей не хотелось. К тому же, её могли вполне запомнить после неоднократного визита в компании другого влиятельного человека… «Сказали бы мне ещё месяц назад, что я буду окружена столь значительными людьми, подумала бы, что надо мной шутят», — однако Фортуна, как Вэи успела заметить, не терпит однообразия и ожидаемых поворотов. В этом она успела убедиться ещё раз, когда неподалёку остановился чёрный представитель »Rolls-Royce Motors», но уже другого семейства. Шёпот шин и вкрадчивое ворчание утихающего мотора не привлекли ни внимания переводчицы, ни американского дипломата, которых сплели мгновения разлуки, тающее с каждым сердцебиением. — Я буду ждать ваших писем… — Вэи соединила ладони, прижав замок запертых эмоций — тоски, страха одиночества, неизбывной печали расставания — к груди, раздираемой изнутри, снаружи покрывшейся инеем пота от теплоты куртки и горячего химического воздуха. — Я обещаю писать вам в меньших объемах, чем Наполеон Жозефине, но не с куда более скромным красноречием, — Джон Смит держал в одной руке коричневый дипломат. Пальцы второй обвились вокруг лацкана пальто, стекавшего по его телу, точно густой шоколад. И ему требовалось занятие для рук, чтобы не протянуть их слишком близко к тому, что может обжечь. Навсегда, смертельно и безвозвратно. — Вы не представляете, как скучно заниматься сочинительством дипломатических нот и официальных писем. — Я представляю, как скучно их переводить, — её по-доброму нежная усмешка растаяла во вздохе восхищения, когда перед её носом появилась белоснежная коробочка, похожая на глазурованную фарфоровую шкатулку, расписанную яркими красками полевых цветов. — О, ками, господин Джон! Ну зачем же было так утруждаться?! — Для того, чтобы вы улыбнулись, — он наклонился, чтобы застегнуть дипломат. Однако его внимание объяло её черты, тронутые мягкостью смущения и благодарности. Её блеклая кожа впервые за несколько дней покрылась здоровым румянцем смущения. — Поверьте старику, повидавшему множество людских состояний. Ни одно так не облагораживает внешний вид, не располагает собеседника, уменьшая его неуверенность в вашей расположенности, как улыбка. В конце концов, едва ли кто-то, кроме человека, способен кривить «морду» так, чтобы она становилась лицом. Вэи, любуясь на драгоценную коробку в руках, приметила, как белоснежное изящество утонуло в тени, нарастающей из-за спины. Она едва успела поднять голову, — Джон Смит сменил дружелюбие на исключительную враждебность. Нет времени повернуться. И не нужно. Угроза заговорила надломленным старостью голосом, который, в прошлом, несомненно наводил страх на немалое количество её сограждан. Варя, затаив дыхание, не ощутила себя особенной. — Смею заметить, лицом столь прекрасным, как ваше. Ради мгновения вашей радости и Бельгию можно захватить, — господин Иванов звучал насмешливым демоном во всём её теле. Каждая мышца рук, сжимающих коробку шоколадных конфет, натянута, как тетива лука Ху Юна, героя «Речных Заводей». Он мог сбить гуся на лету, а ей хорошо бы самой не оказаться на месте птицы в это мгновение, когда её спину пронзали острым, как тысячи стрел, взглядом. — Но я выражаюсь ужасно, просто как какой-то сопливый дурак. Какой эффект вы имеете на меня! Чёрный плащ промелькнул сбоку, как обрывок кошмара этого вечера откровений. Григорий Афанасьевич поравнялся с Джоном Смитом. Разительный контраст сразу же произвёл на неё такое впечатление, что граничащее со страхом волнение оказалось забытым до следующей реплики господина Иванова. «Они словно две силы, похожие внешне, но враждебные, противоположные по сути», — Вэи переводила взгляд с мягкой бронзы загара американца на северную белизну лица русского. — «Ками, дура, подумай же хорошенько, если хвастаешься желанием в университет повторно поступать! Они из правящей элиты противоборствующих держав. Одного этого тебе мало, чтобы понять, насколько им обоим, возможно, даже отчасти знакомым, комфортно друг с другом?» Вэи вдруг ощутила себя Вьетнамом, который намеревались разделить две силы. — И даже на мои крайне любезные слова и скрупулезно подобранный подарок вы ответите гордым молчанием, недоступная Помона? Только сейчас она перевела неморгающий в напряжении взгляд на бело-бордовый узор в руках Григория Афанасьевича. Букет. Вэи, про себя, поразилась мастерству составления: «Искусный. В действительности… тщательно выбирал». Пионы распахнули белоснежные пушистые головки, которые обволакивали нежностью гладкие длинные лепестки неизвестных ей цветов. Будто лилии, но более зловещие, «вампирские». «По цвету похожи на то французское вино с тысячелетней историей. Будто пролитая капля красного сухого из винограда Клор-де-Тар застыла в форме цветка», — она захлебнулась в чувстве дежавю. Араки, протягивавший ей белые пионы в качестве извинения, смотрит на неё из-за стекол круглых очков с уверенностью, кажущейся бравирующим ребячеством в сравнении со сталью гордыни блеклых глаз под тяжелыми бровями. Казалось, надменно приподнятые дуги густых волос покрывал тонкий слой осеннего инея. «Нужно что-то сказать, иначе Джон-сан вступит в ненужную полемику. Опасную полемику», — эта опасная конфронтация была предотвращена насилу вытащенными наружу, робко дрожащими словами: — Нет… Отчего… Отнюдь… Прекрасные цветы, замечательный подарок… для кого бы то ни было. Григорий Афанасьевич смешал пропитанную бензином тишину густым, похожим на скрип неисправного контрабаса, смешком, воспламенившим в её душе простой, бесхитростный страх леденящим бездушием глаз. — Для того, кого не было в назначенное время в назначенном месте, Варвара Дмитриевна, — он сделал шаг навстречу; винный и снежный цветы колыхнулись в искрящимся воздухе. Но чёрные полы смешались с коричневыми. Джон Смит сделал два шага вперёд, предупредительно кивнув шофёру, подозрительно смотря на тонированные стёкла чёрного «Rolls Royce». Рука в кожаной перчатке мягко поправила жесткий лацкан пальто. — Мистер Иванов, вы, конечно, оказываете нам честь своим присутствием, однако в равной же степени вы доставляете неудобства моей собеседнице, — он перешёл на понятный собеседнику английский, оборвав единственную нить разговора, которая связывала Варю и происходящее. Господин Иванов, словно по щелчку, перешёл на «басурманский», как прозвала про себя русская эмигрантка новый язык международного общения. До этого уже Джон Смит ощущал себя иностранцем, волей судьбы подслушивающим беседы местных. Ему претила столь незначительная роль. «О чём они… беседуют? А… а… перевод для переводчика заказать у кого можно?» — Маяковская переводила взгляд с по-рыцарски учтивого и спокойного Джона Смита на по-римски высокомерного, холодно-ироничного Григория Афанасьевича. Она невольно ощутила прикосновение обжигающего осознания, подсказывающего ей, что она уже множество раз становилась свидетельницей подобных сцен в фильмах. Мимо, гудя, словно разваливающийся паровоз, проехала красная легковушка. — Чем же? Учтивым подарком? — Григорий Афанасьевич с ледяным скептицизмом мазнул по «шкатулке» бельгийского шоколада «Mary Chocolatier». — Ваш, судя по выражению лица Варвары Дмитриевны, доставляет ей не меньшее неудовольствие. — Пожалуй, в этом вина непрошеной настойчивости некоторых… товарищей, — Джон Смит улыбнулся дружелюбно, прожигая убийственно. Его взгляд казался фрагментом другого полотна; будто глаза великого инквизитора Ниньо де Гевара кисти Эль Греко вырезали и переклеили на портрет Молодого англичанина Тициана. Сердце Вэи замерло в ужасе предвкушения. — Ваше внимание тяготит Вэи-сан. — Прошу обойтись привычным вам «мисс» в приставке к имени «Варвара», ведь её зовут так по-настоящему, — Григорий Афанасьевич прищурился насмешливо, практически враждебно. — Ни к чему этот маскарад. И, прошу прощения, вы решили сменить род деятельности? Надоело, что посылают вас, решили переквалифицироваться в адвокаты и посылать всех в готически-прекрасные мрачные дали? — Да, сменил учтивое «господин уполномоченный и чрезвычайный посол» на «друг», удобно, кратко, по делу. Шаг Джона Смита сопровождался встречным со стороны бывшего генерала КГБ. Последними силами ещё крепко стоявшей гордости, Вэи вынудила себя не отступить перед лицом надвигающейся бури. Лишь конфеты жалобно шелохнулись в золотых формочках, когда она нежно притянула их чёрной груди. — Я поздравляю вас с достижением, — голос русского возвысился над шумом проехавшей машины. — Рассчитываю на те же успехи. Прошу… — глухое покашливание сопровождало стачку взглядом, жестов, схлестывающихся при каждом сокращении мускулов. — … ради моего пока что не до конца испоганенного настроения и вашего блага, оставить Варвару Дмитриевну. Самолёт улетит в драгоценные штаты без вас. — По вам в моей стране тоже скучают, почему бы не порадовать знакомых в Конгрессе ранним прибытием? Определенные лица ожидают вас в Вашингтоне с поразительным нетерпением, — Джон Смит снисходящей интонацией наотмашь хлестнул по лицу господина Иванова, сбивая остатки по-дьявольски наигранной ухмылки. Острые кончики губ опустились. — Ждали. Ждут. И будут ждать столько, сколько нужно. Вам, американцам, весьма свойственна эта очаровательная черта — сидеть на заднице ровно и наблюдать за происходящим. Пожалуйста, оставайтесь верны традициям, они и без того исчезают с каждым десятилетием. Вэи, прижимая конфеты, точно экзорцист священный текст, ощутила, что ей надоело стоять в защитном круге, пока во внешнем мире духи схлестываются в борьбе. «Она касается меня, в первую очередь. Как бы высокомерно это не звучало, однако, хуже самонадеянности — бездеятельность», — она сделала шаг вперед синхронно с господином Ивановым. Так маленький парусник плывет навстречу ледоколу. — Варвара Дмитриевна, прошу, держите этот букет, пока я не оставил его отцветать в ближайшей помойке, — бывший генерал КГБ задушил её прямым захватом неподвижного внимания, вырывая из гортани все заготовленные слова, словно сорняки, портящие внешний вид этой спутанной клумбы переплетений намерений, мыслей, смыслов, языков. — И, поверьте, ваш друг способствовал тому, что у меня пропало всякое желание шутить. «Нельзя убивать красоту лишь потому, что чьи-то великие замыслы потерпели имперский крах», — подумала она, вспоминая строки из любимого китайского эпоса . …Это все равно, что лютню сжечь Чтобы цаплю на обед зажарить. — Джон-сан, всё в порядке, я просто возьму эти цветы, чтобы Григорий Афанасьевич не избавился от них самым варварским способом, — обращение на японском, которого, как успела заметить Мотидзуки, господин Иванов всё-таки не знал, успокоило Джона Смита. Он кивнул ей, перестав смотреть на собеседника так, словно он был готов в любое мгновение сойтись с ним на дуэли. Однако совершенно иной эффект её слова возымели на соотечественника, привыкшего держать в дураках всех, кроме себя. — Варвара Дмитриевна, настоятельно требую перейти на английский, иначе я заподозрю вас в подрывной деятельности, — он издевательски полоснул по слуху формулировками, которых она не слышала уже года четыре как. Только в его исполнении канцеляризм звучал, точно шелест бумаг досье. Вэи с ужасом слышала в умирающем эхо отголоски шагов в здании на Лубянке. Это умерщвляющее сопротивление состояние сжало мышцы лица в натужной боли натянутой улыбки. — Боюсь, никак невозможно. Я бы с радостью, но по английски я даже не понимаю… — Можете на французском, ваш дружок вполне свободно им владеет, — Григорий Афанасьевич коснулся её ладоней, когда передавал ей уже приговоренный к ссылке в мусорницу букет. Обнял, и не отпустил. Даже когда Вэи мягко, но прозрачно-настойчива дала понять шелковисто-плавным рывком, что она держит весьма крепко знамя их встречи. Нежеланной. — Могу на китайском, — она, не сдаваясь, искала свободы, ощущая, как шершавая наждачка кожи стирала её содранные аварией пальцы. Вэи смогла упорхнуть, но отнюдь не без помощи жестокой неумолимости наблюдавшего за происходящим Джона Смита. Всего лишь несколько мгновений контакта искрили, словно разорванные ураганом провода. Высота напряжения зашкаливала. Ей почудилось, будто проблески автомобильных фар были искрами, выбиваемыми словами участников этой до абсурда поразительной сцены. — Вы хоть один человеческий язык знаете? — Григорий Афанасьевич вздохнул устало, смотря сверху вниз. Вэи, избегая заведомо провальной битвы взглядов, опустила голову. Она случайно зарылась носом в распахнутые объятия пионов. Желание убежать домой, к Су Шу, и закрыться в маленькой, как одна циновка, ванной, влекло её неодолимой силой прочь от этих нескончаемых войн. — Все языки — человеческие, — пробурчала она, подняв голову. Тут же на её подбородок опустились стёртые оружием, доносами, документами, графинами, чьими-то шеями и ещё лишь ему известно чем, руки. Господин Иванов приподнял голову заледеневшей в ужасе Вэи, чтобы окончательно утопить её в холоде страха безжизненной стужей взгляда. Он как будто физически не мог выражать ничего, кроме пустоты. Nihil.Так сказал бы Сасори. — Но говорят на них не люди, Варвара Дмитриевна. Поверьте мне. Многих мы за таковых не считаем, — его правда казалась ей кошмаром, который проник в голову вкрадчивой мелодией блюза, льющегося в хрустале темноты ресторана. Early this mornin', ooh, when you knocked upon my door And I said, «hello, satan, I believe it’s time to go». Вэи ощутила свободу. Резким, непримиримым жестом Джон Смит обхватил чёрной рукой другую чёрную руку. Она отступила, воспользовавшись мгновением растерянности. Впрочем, та растаяла в густом дыме похожих, тяжелых ароматов, смешавшихся, как кожа и хлопок. — Не переходите черту, — посол едва ли не прорычал эти слова, — согласно 13 статье Конституции государства, в котором мы в данный момент находимся, «Все люди должны уважаться как личности», и хотите вы или нет, закону плевать, но вы не имеете права посягать на счастье Варвары Дмитриевны. — На её драгоценные представления о справедливом мире я не покушаюсь, что вы… — Григорий Афанасьевич отчеканил каждый звук, словно солдат — маршевой шаг. — Пожалуйста, давайте обуздаем страсти и не будем показывать представления людям, точно бродячие актеры, — Вэи обратилась к обоим мужчинам сразу на японском, затем на русском. Разные языки — едина лишь мольба во взгляде. Её рука с букетом и коробкой шоколада легла поверх сцепления черноты. Господин Иванов убрал руку, Джон Смит — разжал. Вэи подняла белые цветы и коробку, точно знамя мира, что тут же опустилось во мрак парковки. — Пока вы здесь, боюсь, что пакт о ненападении заключить нет никакой возможности, — Григорий Афанасьевич медленно, с размеренной неспешностью и брезгливостью, колющей по самообладанию, как кристаллы расколотого льда, стряхивал с плаща следы прикосновения противной стороны. — Тогда я её предоставлю… — Мотидзуки отступила к Джону Смиту. Им не нужны были объятия, чтобы сказать «до свидания»; а Григорию Афанасьевичу не требовался переводчик для того, чтобы передать смысл сомкнувшихся в последней близости взглядов. Цепочка карманных часов блеснула яркостью искрящейся на солнце полосы снега. Металлический щелчок оглушил акустическое восприятие выстрелом в упор. — Мир никогда не длился слишком долго, — угроза нарастала вместе с гулом отдаляющихся шагов бывшего генерала КГБ. Спокойный, размеренный звук прерывало торопливое мельтешение шофёра от Посольства, который открыл перед Варей пастельно-бежевую дверцу «Rolls-Royce». Метель успокоилась, но лишь для того, чтобы в ближайшем будущем вернуться вьюгой. Маяковская, смотря на белоснежный и винно-красный на фоне нежного оттенка машины и вишнёвого салона, спрашивала себя, через сколько она услышит о Григории Афанасьевиче вновь. — Вэи-сан, если этот субъект ещё раз потревожит вас, смело обращайтесь к тем людям. Они свяжутся с консульством вашей страны, либо же нужными инстанциями, — Джон Смит удерживал её от погружения в море страхов и безопасный салон золотистой уздечкой последнего, сурово-ласкающего, как южное солнце, внимания. Вэи внимала ему всей душой, трепещущим в постоянном страхе сердцем. — Я никому не позволю злоупотреблять властью и отсутствием оной у вас, чтобы добиться от вас согласия на то, чего ваша душа, несомненно… — отвернувшись, он произнёс в пустоту, где он видел её, в том лёгком белом в розовый цветочек платье, купающейся в таящем море красных фонарей. — … неоспоримо выше. Вэи смыла неисчислимые слова благодарности слезами, оставив лишь одну, золотую крупицу: «Благодарю». — До следующего письма, Вэи-сан. Она услышала, как шофёр захлопнул дверцу с пассажирской стороны.