Часть 42: По осколкам воспоминаний

Тобирама всё ещё находился под колдовским заклинанием впечатления, сотканного интригой Хинаты. Малышка выросла, окрепла и почернела, как и требуется розе, пробившейся в обогащённой ядерными отходами почве. Поднеся свою изящную руку достаточно близко к его лицу, неожиданно многообещающая дочурка Хиаши открыла его взгляду больше, чем она желала. Кожа, в просвете между розовым браслетом часов «Hubolt» и твидовой чернотой с вкраплением золота «Chanel», изуродована крохотными точками. «Впрочем, неудивительно. С Мадарой спорят либо дураки, либо больные», — Тобирама запахнул сильнее тяжелое пальто сильнее. Высокий серый ворот скрыл тонкую линию усмешки. — «Продумавшая такую схему очевидно не относится к первым. Однако «белая смерть» не так уж плоха. Для той, которая желает влезть не в свою игру». Водитель распахнул над платиновым пробором чёрный зонт. Эта тьма поглощала ультрафиолет света, губительного для истощенного врожденным недугом организма. Пришлось надеть солнцезащитные очки. Тобирама поморщился от своего вида в зеркале вестибюля. Выглядит, как типичный богатый ублюдок из голливудских низкопробных картин. «Очевидно, что в наше время одеваться элегантно может всего лишь злодей. Ведь он идет против правил безвкусицы общества», — мыслям предшествовал шорох мелких камней под крепкой кожей оксфордов. Он размельчил ударом шага пожухлый лист. Разбил застывшую лужу. Выпадом острого взгляда заставил поежиться одного из представителей его гуанчжоуского партнёра. По пейджеру отправил сообщение о том, что сделку придётся перекраивать. «Я уговорю их начать с малого. Например, строительства бальнеологического центра в Нагано. Возможно, это не совсем то, чего они ожидали, но расположение весьма удачное. Распространять продукцию удобно из «сердца» страны», — больше ни его мысли, ни его взгляд не касались этих человечков, завернутых в деловые костюмы, точно жуки в чёрные панцири. Несколькими сообщениями, краткой проволочкой брату и насмешливым поздравлением Хиаши с «приобретением мощного врага в лице дочери», Тобирама покинул стекляшку Маруноути с одной лишь надеждой. Захватить её для себя. Полностью. На остаток дня. В этом рушащемся к чертям мадаровским мире он ещё лавировал достаточно ловко и алчно, чтобы позволить себе отведать удовольствия в компании молодой, неглупой, но слишком — до раздражения — наивной души. «В этом и её прелесть. Она бесит меня неосведомлённостью, но не незнанием. Тупым, непроходимым, пошлым, закостеневшим образом мысли. Аристократия вырождается», — Тобирама видел это отчётливо, в отличие от некоего обстоятельства, скрывшегося в «Хаммере». Тёмные стекла, тёмная машина — слишком много черноты для полуслепых глаз. Он был ослеплён мрачной надеждой, злорадным предвкушением разрушения душевного спокойствия Сасори. Даже воображать приятно, как будет мучиться подонок, когда не сможет дозвониться до своей драгоценной ученицы… Вкусить сладость занимательной беседы, насыпав повелительной рукой соль на рану врага, которого приходится держать подле себя как друга… Это будет весьма неплохим десертом после пресного завтрака в компании замминистра и острого обеда в пределах стеклянного куба небоскрёба. «А вот и жертва четырнадцатичасовых рабочих дней», — Тобирама увидел её, стоящей рядом с «Роллс Ройсом». Замыленный слепотой и затемненным стеклом взор мог бесстыже прикоснуться к выглядывающим из-под длинной юбке тонким ногам в тонком капроне колготок. Ткань лишала его возможности прикоснуться, пусть и в невольных мечтах, к остроте колен. Ощутить под пальцами твердость кости и мягкость кожи. Тепло, запутавшееся в холоде сжимающей узницу ладони, уже истосковавшегося по хоть каким-то приятным чувствам мужчины. Ему оставалось лишь медленно выдохнуть проклятье. — «К списку обязательных дел нужно добавить — секс». — Вэи-сан, долго ждали? — он кивком приказал водителю отдать зонт и занять место внутри салона. Ни к чему слугам вникать в дела нанимателей. Её головка мазнула кивок — расплывчатые линии нечеткого очертания на фоне угольных клёнов и курсирующей серой жижи машин. Даже эти бесцветные глаза — пустота белоснежных прорезей на зыбком лице. — Отнюдь, Тобирама-сама. Она ответила вежливо-кратко. Но уши, умеющие слышать, вырвали из резиново-металлической симфонии парковки фальшь некоей дрожи… неуверенности. Исполнительница сама не осознавала, какую часть она разыгрывала. «Что-то успело произойти?» — мысль отразилась в глухом, гортанном хмыканье. — «Разумеется. Отъезд дражайшего дружка. Уже скучает?» — Не сомневался, что японскому холодку не сломить вас, привыкшую к суровым русским морозам, — его взгляд скользнул к груди, рука — вперед. — Благодарю за такую рьяную защиту корпоративных данных. Могу я получить их обратно? Вэи поспешно протянула ему документы. Подлая девчонка… Пыталась убрать руку раньше, чем он коснется пальцев. Однако реакция Тобирамы превышала представления об оной самой Мотидзуки. Он стремительно накрыл рукой в перчатке крохотную ладонь и, сорвав с неё поцелуй человеческого тепла, отнял его и кожаный футляр с бумагами. Эта крупица её обожгла вены неутолимой жаждой запрокинуть хрупкое тело на капот «Роллс ройса». Чёрный на платине… Восхитительно-изысканное сочетание. — Д-да, конечно! Могу ли я узнать, будут ли у вас иные поручения? — она, словно ощущая опасность столь превратного течения мыслей, отошла на несколько шажков назад. Хруст крошащихся пещинок под каблуком повторял испепеление его гордости. Потомственной, естественной, доселе нерушимой. — Зависит от вашего ответа, — он понял, что искренность его погубила. — Вы свободны? После окончания нашей высокоинтеллектуальной беседы. Словно радар, Тобирама проследил за её мимолетным отклонением головы в сторону трех рядов машин. Среди стайки японских марок, принадлежавших простым работникам, он заметил несколько представителей S-класса, в числе которых «спал» с погашенными фарами, словно огромный барс, «Хаммер» Обито. Кожа сомкнутых перчаток с тихим скрипом выразила его недовольство… постепенно, с каждым словом этого проклято-приятного голоса, перерастающего в гнев. — Так вышло, что у меня уже запланированы дела… — Вэи поправила лямки своей черной сумки. Но её глаза смотрели не на него… Только в сторону. Ту, которую хотелось разнести из гранатомета, раз это не удалось сделать конкурентам раньше. — Однако… если это срочно, то я, разумеется, поспешу уведомить… — Обрадуйте своего инкогнито новостью о том, что ваш тиран уже позавтракал несколькими подчиненными, поэтому вас я оставлю на закуску ему, — Тобирама медленно выводил каждое слово, противоположное тому предложению, которое он намеревался высказать: «Предлагаю вам поехать со мной в «Международный дом Японии». Я давно не виделся со знакомым менеджером, а вы, пока мы беседуем, сможете насладиться собранием в библиотеке. Я не хочу, чтобы вы видели в моей стране одни лишь закусочные и магазины для любителей мультиков. Мы могли бы прогуляться по саду — мой знакомый не заткнется, пока не расскажет вам о каждой былинке и всяком фонатнчике. Затем мы могли бы поужинать в «Sakura Restaurant», раз уже он расположен в том же месте. Заодно ваши стихи казались бы куда более уместными в той, классической обстановке, чем в здании, построенном на американский манер». Разумеется, сейчас подобное он бы не сказал, даже если бы ему пригрозили вынести мозги прямым в голову. «Получить третий отказ от этой девочки — это уже слишком. Я, в таком случае, начну уважать Хашираму. Так как он на такие унижения ради женщины не шел», — Тобирама оставил её на холодном осеннем ветру, а сам нырнул в теплоту, пахнущую кожей и богатым фужером. Он медленно положил папку на колени, хотя хотелось швырнуть. Он жадно, неприлично следил за тем, как фигурка в наряде от кутюр и пальто от секенд-хенд исчезает в лабиринте автомобилей, словно Ариадна, и вдруг ныряет в пещеру этого Минотавра. Разумеется, он догадывался, что Мотидзуки — хотя бы по доброте неизменно-душевной — не отвернется от предложения Обито. Но вырвать из своей груди разочарование, а его — сердце, хотелось не меньше. «Обойдусь без книжной аффектации. Но не приятной компании», — он дал знак отъезжать. Стер СМС от Мэй. Сжал между зубами сигарету. — «Проклятые женщины. Сначала Мэнэми, затем Мэй, и вот теперь эта…» — Тобирама провел оглушающим ненавистью взглядом чёрный танк — неуклюжий и огромный рядом с представительной машиной. — «… недотепа. Лучше подумаю о предстоящих переговорах с Гуанчжоу и деле с Ивановым…» Конан следила неподвижным взглядом за серебристой и черной машинами из бордового салона своей «Импалы».

***

Тёплый дым ароматного ходзича поднимался над фарфоровыми чашками. Они стояли на соломенно-коричневом столе в подсобном помещении, которое господин Фудзита иначе, как «комнатой отдохновения» не называл. В утомлённых непрестанной бессонницей глазах Вэи эти фарфоровые венчики были подобны лотосу, лишь едва-едва приоткрывающемуся в пору цветения над мрачным болотом. Кричащую яркость последних солнечных дней убавляли бамбуковые занавеси. Покачиваясь, они тихо стучали, словно фонтан соудзу. Отмеряли мгновения молчания, наступившего после обмена событиями будних дней. Вместе с паром в небольшом помещении повисла та неловкость, что образует дыхание невысказанных фраз. Холод фарфора и взгляда серых глаз обжигали кожу больше, чем чай язык — такой неповоротливый, когда сердце томилось горечью. — Ну, Вэи-чан, я рад, что Мэзэру своего старика всё ещё не забывает… — дребезжащее ворчание всколыхнуло гиацинтового оттенка жидкость. — Если судьба вновь заведёт вас в одну управу, передай ему, чтобы также не забывал таблетки пить, а не вино или, ещё хуже, этот французский коньяк! — Полагаю, тот, кто несёт хороший совет, обязательно дойдет до нуждающегося. Хотя ваш сын выглядел, словно красавец-поэт Пань Юэ, живший в третьем веке. Тонкие брови над острыми, словно застывшие слезы, глазами прорезали лоб, разглаживая веер морщин — стихотворение, написанное на челе тушью самого времени. Седая бородка коснулась кончиком мягкой ткани тёплого, на ватной подкладке, тёмно-голубого хаори. — Фух, сердце старческое радуется, наслаждаясь истинной образованностью, льющейся с уст юной девы. А я уже боялся, что позабудешь всё хорошее, чему обучилась, за этой работёнкой с неумехами-журналистами. — Отчего же так строго! — А ты давно читала, что эти дуралеи пишут? Тьфу! В моё время таким бы метлу доверили и то, если порекомендовал бы кто, а сейчас любому дураку с бумажкой этой… — Дипломом, — услужливо добавила Вэи слово и чая в тяванны. — ... ага, да, удостоверением барана, я так и хотел сказать! Искренний девичий смех, словно пение соловья, на несколько мгновений развеял пыльную удушливость, сладкую недосказанность печально-сухого букета осенних трав. — … корчат из себя журналистов! О, гордое имя, уж кто только не попрал эту благородную профессию, низведя достойных до права называться «журналюгой», — господин Фудзита взял один из разноцветных рисовых колобков, разложенных на ко-зара из бамбука. Но, начав разрезать лакомство, не переставал изливать недовольство молодым поколением. — Эх, Вэи-чан, тебе бы стоило родиться во времена моей юности. Тогда бы точно нашла себе достойного господина в спутники, а не какого-то дурака на большой машине. Вэи, осторожно проткнув вилочкой клубничную сладость, не смогла сдержать улыбки. — Но Обито-сан отнюдь не глуп, а весьма осведомлен во многих областях. Однако, вопреки справедливым ожиданиям, господин Фудзита не растерялся, услышав знакомое, «княжеское» имя. Прожевав первый, самый нелестный комментарий, и кусочек мягкого рисового теста, он запил терпкость второго, чуть более благожелательного комментария, чаем ходзича, и уже третий пассаж отдавал оттенком расположенности: — Я не оспариваю его авторитет в боевых искусствах, допросах, стрельбе или чему там ещё учат в Полицейской Академии, — Вэи невольно вся поддалась вперед: любопытство двигало душу и тело узнать больше о новом знакомом, слишком важном, взрослом и немногословном о себе, чтобы лишний раз возникало желание разбрасывать завалы тайн его души. — Но в науках он — совсем плох, совсем как честный поэт в воспевании жестокости правителя. — В военном искусстве, полагаю, он может сойти за Бо Дзюй-и среди придворных поэтов. Однако, видимо, как и прославленному певцу ему грозило изгнание… — Вэи закрыла рот сладким рисом прежде, чем господин Фудзита принялся журить её за тонкий способ выведать больше о новом знакомом. — … и как только такая хорошая девушка встретилась со столь своеобразным господином, перешедшим из Агентства по борьбе с Наркотиками в семейную вотчину — «Коноху»? Мотидзуки не без удовольствия — ибо честно — хотя бы раз могла поделиться одним из своих многочисленных злоключений с господином Фудзита. Продолжая как ни в чем не бывало разрезать моти на маленькие кусочки, он медленно, бесшумно пригубил чай, не перебивая речь ничем, кроме коротких кивков. На душ стало значительно легче. — М-м-м, доброта твоя, феи достойная, погубит тебя же самоё, если расточать сей дар будешь для каждого нуждающегося… Вэи ощутила всю кислоту клубники, сладость которой заглушили речи её доброго наставника. Теперь его голубые глаза смотрели на её поблёкшее от стужи печали лицо с выразительным, но строгим сочувствием человека, повидавшего слишком много, чтобы юлить. Нож со скрежетом прорезал лезвием деревянную поверхность тарелки. — Не нужно торопиться к владыке Яньло, я не имел в виду Обито-сана лично, а в целом увещеваю. Молодую красавицу окружают льстецы и глупцы, редко есть у кого совета испросить, — покачивание головы почтенного старца похоже на дрожь флюгеля, указывающего понемногу на все направления. — Твой дружок… Он человек вполне достойный. Воинского склада характер. Раньше, конечно, был более весёлым, сговорчивым. Но и ушёл он со своего поста после трагедии… — Господин Фудзита, я перескажу вам всё, что пожелаете из сборника «Кокинвакасю» и в магазинчике уберусь, только поведайте мне об этом несчастье! — Вэи сама не заметила, как она прижала крохотные ручки к груди. Это сердце, проклятый сосуд неизмеримой скорби и нестерпимой радости, колотилось, обезумев от ненормальных чувств, что вливало в неё каждое новое событие очередного дня. — Я ощущаю себя зрителем, пришедшим на французскую оперу. Видимое действие считываю, но не смысл. — Не всегда смысл по красоте равен действию или произнесенным словам, — морщинистая рука протянула свежий, молодой, упругий плод персика. — Кушай, Вэи-чан, и внемли речам старика, который уже на Новый Год не подарки выбирает, а гроб… … Знакомец твой когда-то слыл за вполне красивого мужчину — это в роду у Учих, именно по мужской линии, наследовать такую внешность, что услаждает глаза, точно хорошо разыгранный мотив — слух. Только характером он был не подобен своим родственникам, мрачным, как старые сановники при воцарении нового императора. Обито-сан всегда знал, как словом, шуткой — когда удачной, когда посредственной — поднять настроение собеседнику. Вот, достигнув зрелого возраста, поддался он повышать количество раскрываемых дел, с наркоторговлей связанных. Хорош был на поприще своём, верно Цао Чжи писал, что «отказаться от вещи// непростительной будет ошибкой// потому лишь, что вещь// не для всякого дела годна». Так и с людьми. Пусть я и ругаю Обито-сана за его худо-бедно полученное образование, но солдат он хороший. Был… До того дня, когда поехали они брать в плен шайку каких-то прохвостов. Тогда то его и подорвали в собственной машине. А спустя несколько месяцев погибла возлюбленная его, девочка такая хорошая, Рин её звали. Норара… Нобара? Нохара, точно, да. Кажется, несчастный случай. Упала с обрыва, когда прогуливалась вдоль реки. Поэтому Обито растерял былую весёлость. А ведь бывает подойдет, поздоровается, коробки поможет перетащить, хотя и я в те годы не был такой глубокой развалиной, какой ты видишь меня сейчас. Вэи глотала чай с собственными слезами. «Так вот чьё имя было выгравировано на зажигалке», — вспышка догадки раздробила последний бастион спокойствия осколками прожитых с Учихой бесед. Она и вообразить не могла, до какой степени её слова могли проникнуть под кожу этого гиганта с разбитым сердцем. — «Бедный Обито-сан… Он пережил катастрофу, а теперь продолжает существовать в Аду… Я уверена, он не простился с Рин… Не забыл». — Но только это не значит, что неаккуратной нужно быть. Обито-сан давно ко мне не захаживал, я уже не смогу сказать, сохранил ли он былое достоинство, или пустил по ветру. И предупреждал я тебя не о нём, когда о доброте говорил, а о начальнике твоём, — господин Фудзита смотрел с сочувствием, как исчезает в пропасти ужаса та, о которой он пёкся, как если бы она была ему родной дочерью. Именно поэтому он не жалел правды, не подслащал её ложью. — Тобираме-сама. Не думай, что не вижу я, как нежностью к нему ты пылаешь, заводя всякий раз речь о нем и его семье. Вэи так хотела, но так не смогла оправдаться. Ложь душила, словно рука чёрного человека, зажимающая рот. Рокот его смеха раздавался в ушах колокольным боем сердца, молящегося в седой полутьме комнаты отдохновения о том, чтобы ложь навеки покинула этот сосуд жизни. Агонизируя, она погибала в мертвенной хватке совести. Глаз, смотрящий на неё с ореховой глади чая в венчике тяваны, пронзал её сознание болью понимания. Круг радужки, почерневший от расширившегося зрачка, — её печать под приговором, озвученным господином Фудзита с твёрдой искренностью сочувствия. — Не подпускай страх к сердцу, Вэи-чан, я не миссионер, чтобы обращать тебя в иную веру. Ругать тебя и проклинать на вечный ад за то, что веришь в своих призраков, не начну. Но кое-что расскажу, лелея в сердце слабую стариковскую надежду на твоё доселе крепкое благоразумие, — сказав, он поднялся, и тёмно-синее кимоно мазнуло перед взглядом, словно взмах колышущейся на ветру занавеси, скрывающей из виду белый свет из дверного проёма. Тихие удары гэта стучали в её голове громом огромных кузнечных молотов. Хотелось закрыть уши руками, но лишь вышло едва слышно вскрикнуть, когда мимо, за окном, промчался тяжеловесный грузовик. «Я… Схожу с ума… Свожу родных с пути разума своими глупыми чувствами, о которых даже молчать не умею с должной скрытностью», — она проглотила остаток угощения с трудом, едва не подавившись клубникой в рисовом тесте и слезами. Тело будто сжалось в один пульсирующий, живой, бьющийся невидимо для всех комок переживаний, сплетенных из разноцветных нитей событий её жизни. О, если бы попросить господина Фудзита распутать! Однако пришлось бы разодрать покров лжи, как полночь волшебное платье Золушки, обнажая неприглядную, грязную реальность, что была столь прекрасно скрыта под блеском и чистотой идеально наколдованного обмана. Тем временем господин Фудзита опустил перед ней на столик книгу. Коричневая обложка — совершенно непримечательная. Ламинированный картон согнуло время, влага, внимание читателя. Судя по загнутым страницам, сохранившим капли кофе, к ней обращались не раз в то время, что отныне называлось «прошлым». — Переведу с английского «Ботаника Америки: от A до Z», — дряхлый палец, обернутый кожей обвислой, словно халат на голодном чинуше, отвернул лицевую сторону издания, и указал на изнанку. — Её везде продавали в сороковых. Ну уж в Штатах то точно легко было найти. Вэи покорно следила взглядом, крошащим реальность на десятки капель слез, за тем, куда указывал её наставник. Запись карандашом на тёмно-бежевой гладкости казалась лёгкой тенью мысли, что побоялись выразить с чёткой откровенностью. Вся она откликнулась на несмелый зов минувшего. Присмотревшись, русская эмигрантка заметила надпись, выведенную не самыми изящными, достаточно неумелыми иероглифами: «Другу моего сердца, Фудзита-сану». — Это… вашей супруги? — она промолвила каждое слово через икоту сдавливаемого рыдания. Со всей нежностью предупредительности прикоснулась к пустоте рядом со словами. — Покойницы Мэй? Ой, нет, конечно! Она веера больше сада любила, — скрип ворчания искрился скорбью, горящей где-то там, внутри, в дали от праздных глаз. Пальцы перелистали несколько хрупких листов, грозящих осыпаться глухим шуршанием. — Книжку когда-то очень любила Учиха Мива, иначе — матушка родственников твоего знакомца Обито — Мадары-сама и его брата. — Но разве вы не говорили «парой слов»?! — Вэи едва смогла удержаться от желания подпрыгнуть на подушке-дзабутоне. Лишь только правила приличия железными кольями выдержки пригвоздили её к месту. — Я имел в виду «княжеский род», а Мива-сама всё же принадлежала к простонародью, даже если после свадьбы у неё появился титул, — господин Фудзита убрал руку. Книга, приоткрывшая прошлое волнующей Мотидзуки семьи, могла бы на том и закрыться, если бы она не придавила рукой первую страницу. На песочной бумаге неизвестный художник, за бесценок, вывел бледно-махитовые очертания кактуса, увенчанного огненной короной цветов. Их лепестки, похожие на сердца, любовно обведены тем же карандашом, что оставил краткое напоминание о владелице издания на обложке. Едва удалось прочесть «Айлореста солнечная». — Вот сие обстоятельство и снискало в её сердце уважение к старику-книжнику, у которого, одного из немногих в послевоенной разрухе, можно было сыскать разные познавательные издания и книги, а не вот эти желтые листки, которыми прочищают «журналюги» бедные мозги несчастных японцев. Господин Фудзита тоже забыл об остывшем чае и аппетитном угощении. Вэи видела, как он, глядя на неё, смотрит в лик былого. Возможно, на фоне красавицы в чёрном кимоно с заткнутой за оби тетрадью для стихов, он видит среди ржавых листьев, слетающих в розовую мягкость спокойствия идиллического осеннего неба, тень Учиха Мивы, улыбающийся ему сквозь смерть и время. В памяти. — Она очень любила чтение? — Вэи, прерывая хрупкое молчание, ощущала себя варваром, врывающимся в храм во время службы. — У госпожи Учиха не было другой радости, кроме хорошего романа, — пожилой мужчина погладил сухой ладонью ломкую бородку. Он медленно прошёлся вдоль комнатки, отмеренной двумя шагами. Туда и обратно. Заложив руки за спину, он накренился немного вперед, приняв сумрачную позу размышляющего о прошлом полководца. — И сердце в крови слёз моей души, ведь я знаю, что и ты захочешь старинную пряжу опять размотать, пытаясь прошедшее нынешним сделать. Да только не получится тебе обратно колечко от твоего жениха престарелого в магазинчик отдать и уйти в спокойствие привычной неспешной жизни. — Но я даже надеяться не смею! Ведь ясно, что у него я не могу вызвать отклика в сердце… — она возмутилась крамольной идее наставника — слишком сладко-нереалистичной была мысль о взаимности чувств. Даже пальцы соскользнули с рисунка оранжевого кактуса: нет сил даже призрачно держаться за иллюзию. Господин Фудзита лишь снисходительно усмехнулся юному незнанию, прикрытому пеплом печали запалу. — Эх, Вэи-чан, а ты думаешь, что Мива-сама, пока ту ещё звали данным при рождении имени — Жозефина Мур — ведала, разнося искусственный кофе в крохотной забегаловке в Вашингтоне, что она станет называться «госпожой», да к тому же Учихой. И это то в сорок пятом году! Когда наша страна в глазах всего мира была агрессором, униженным и побежденным тираном, — он запутал вздох в тонкой бородке, склонившись над столом с раскрытой книгой по ботанике, словно старец, смотрящий на разверзнутую пасть собственной могилы. Вэи сама поддалась вперед, чтобы прильнуть ближе к чьей-то жизни, пахнущей нежной ирисово-медовой пудрой. — Хоть мне поведали это и по-секрету, да только, я не на мгновение не сомневаюсь в том, что добрая жена князя Учиха Таджимы лишь рада была бы, если получится у дряхлого старца отвадить молодую Фудзицубо от дурной затеи — во след государю с тоской глядеть. Лишь только теперь Мотидзуки удалось разглядеть оставленные карандашом надписи у самого кончика оранжевого сердца-лепестка солнечного цветка. «Купить бы такой. Только госпожа Учиха Ханаби говорит, что он недостаточно изящный. Не верю. Айлореста ведь напоминает об их божестве, Аматэрасу-каминосама. Просто госпожа Учиха Ханаби нашла очередной повод придраться. Не к цветку. Ко мне. Устала от этой прикрытой враждебности». — … всё произошло совсем как в бесчисленных историях о простой девице, что волей злого случая привлекла взор важного господина…

***

Всё, что я рассказываю Вам, Фудзита-сан, это — истинная правда. Разве есть мне с кем поделиться своей печалью, кроме Вас? До неё, до меня, дело есть только Вам, да и не используете Вы мои слова, как говорят адвокаты, против меня же самой… Страшно мне, плохо очень, Фудзита-сан. Кажется, помру скоро… Не успокаивайте, ведь я не несчастлива, на самом деле. Кощунственные речи? Зато правдивые, без благородных приукрас…. Выслушайте, пока единственный, кто историю эту в сердце хранит, не сошёл под землю, или, вернее, в землю. Помню, как сейчас, тот снегопад, страшный для девушки, у которой остались деньги лишь на счета и будущую учебу, а не зимние сапоги. Я бегала от столика к столику, размазывая принесённую клиентами грязь с улицы, по плитке, совсем потерявшей белизну отдельных ромбов. Однако все мысли мои были заняты проклятыми сапогами. Где достать? Отец тащится ко мне лишь за тем, чтобы получить пинка и пожелания катиться к чёрту с его просьбами. Мне бы у кого было денег занять! Мать едва вспоминала о моём существовании, ибо её приметил в клубе какой-то новый «продюсер». Все болели в те времена мечтой о славе Дорис Дэй и сестер Эндрюс. Я же боялась свалиться с пневмонией, ведь у меня даже страховки не было… Однако, как Вы читали недавно, мудрые песни слагал некий поэт… Всего и не упомню, но вот эти строки выгравировались в моей голове, как слова грозной молитвы: Грустно, как подумаешь. Сбудется по твоему слову… Желая быстрого решения своей беды, я надеялась на случай. И вот он привёл под плохо побеленный потолок нашей кофейни высокого мужчину в дорогом пальто и неприлично красивом костюме. Я помню лишь, как смотрела на него, словно бы сам Рузвельт заявился на порог. Даже заговорить боязно — важный какой-то слишком. Только он, поправив очки, посмотрел на меня сквозь грязно-жёлтый свет и серую полутьму райончика, сжатого в тисках огромных небоскребов. Посмотрел так странно-пристально… Не неприятно, но очень обезоруживающе. «Значит, Жозефина, вы давно тут работаете?» — он сидел за дальним пластиковым столиком в центре внимания всего кафе. Даже повара выглядывали с кухни, чтобы хоть мельком на «сенатора» полюбоваться. Нечасто таких важных птиц заносит в наше тёмное ущелье. «Да, достаточно», — мои ответы были вежливы, скупы, но не враждебны. Я не понимала его интереса к моей персоне, сделавшей ровно ничего, чтобы пробудить его выверенным действием. «Возможно, вам покажется несколько неожиданным и даже неприятным моё предложение, коим я, в действительности, не намерен сделать ничего предосудительного, кроме того, чтобы вежливо попросить вас сходить со мною в кинотеатр. Ведь вы любите кино?» — он не притронулся к стаканчику с капучино, не посмотрел на человека в таком же чёрном пальто, остановившегося за его спиной, не обратил внимания на подозрительные взгляды тех, кто различил его японские черты, приняв его за китайца. Совсем как и я. Смотря на благородно-согнутый профиль Таджимы, как он представился, не обозначив фамилии, я ощущала себя польщенной и в то же время неспособной отказать. Ведь у меня редко находились деньги на такие развлечения. И он казался мне не таким, как мамины кавалеры, грубым и пошлым. Речь, чистая, как струящиеся за окном ленты снега, и взгляд практически прозрачный, нечитаемый, словно та седая, легкая пепельная дымка неба. Я согласилась. И вскоре поняла, что встречаюсь не просто с представительным господином, но настоящим миллионером. Правда, японцем. Я привела его в отдаленную забегаловку, крохотное здание — немного бетона и много стекла — рядом с рекой Потомак. Серебристые трубы забора ограждали несколько разбросанных под фонарями столиков от крутого спуска берега. Мы стояли рядом со столбом, ржавым, и смотрели на тёмно-красное с болотно-зелеными разводами небо. Оно расстилалось за чёрными тенями бизнес-центров и правительственных зданий, словно старый ковер, что оставили сушиться на сожженной ограде. Держа желтый стаканчик с кофе, я смотрела на неподвижные облака и охватившую всё живое неподвижность, тишину. «Я понимаю, что ты смотришь на меня как на агрессора, причинившего много боли твоей стране и миру», — Таджима провел рукой в перчатке по тогда ещё густым, чёрным, как самый крепкий эспрессо, волосам. Длинные прямые пряди спадали на его лицо, искажённое страшной мукой. В те мгновения его чёрные глаза казались отдаленными, как видение смутного счастья. — «Мой отец в действительности отвечал за действия Японской Империи перед международным трибуналом на «Миссури», но, поверь, мы не столь ужасны, какими нас пытаются изобразить весь мир. Хиросима, Нагасаки… Там погибли неповинные, но подается это как вынужденная мера, что должна обеспечить мир. Политика — это то, из-за чего я приехал сюда. По велению Индры-сама. Однако, Жозефина, я рад, что цель моей поездки изменилась с того самого момента, как я увидел тебя в том ресторанчике». О, как же я хотела и, в действительности, верила каждому брошенному моему искреннему желанию любить слову! Ведь я погибала от вины. Ведь я понимала, к кому стремится моё сердце. Полгода назад меня бы за подобное мог ждать электрический стул или расстрел. Однако теперь… когда айсберг напряженности начал давать течь, то оказалось, что под нашими ногами не только разбитая серая плитка, местами поросшая рябой травой, но целое море житейских радостей и бед. Я вдохнула декабрь, слыша, смотря, как над головой размывается разбитая чем-то невидным глазу стая ворон. Чёрные осколки их перьев опускались в воду. А один упал мне в кофе. «Я осознал, что мы были вместе в прошлых рождениях, неразлучны, как мандаринские уточки — китайский символ верных влюбленных. Как говорил Сун Цзян в «Речных заводях»: Если судьбой нам предназначено встретиться, то мы должны встретиться, даже если нас разделяют тысячи ли. Если же нам встретиться не суждено, даже столкнувшись лицом к лицу, мы пройдем мимо друг друга. Нас разделяет расстояние лет, наций, войн, иерархии… Однако, в действительности, я понял это лишь сейчас, подобные препятствия куда более ничтожны, чем на кажется изначально. В действительности, смирить честолюбие и жадность, чем я занимаюсь сейчас, куда более сложно, нежели остаться с тем, кто по-настоящему дорог сердцу…» Я наблюдала за тем, как побледневшая песочно-пыльная поверхность кофе обнимает чёрный ворс. Напитывая его водой, делает тяжелее, тянет к невзрачному кофейному осадку на дне жёлтого стаканчика. Более яркого, чем садящееся за Вашингтоном солнце. «Ты говоришь хорошо, да больно уж красиво. Не верю я в то, что всё легко будет… Вот, казалось бы, хочу учиться, экологом быть, спасать планету от вредностей, которые производят заводы и жуткие машины, становящиеся ужаснее от года к году, да только не выходит. Всё время случается что-то, и приходится запускать руку в банку, на которой маркером написано «Не трогать». Вдруг… и в нашу жизнь так засунут руку и заберут из неё всё счастье? Ведь никто не оценит то, что я убегаю с японцем, как только война закончилась. А разве на той стороне…» — я кивнула туда, в сторону столицы, где никак не могло быть никакой Японии. — «… не будут против, как только узнают? Твой отец, мистер Индра…» «Мистер Индра», — Таджима горько усмехнулся, разглядывая моё ветхое пальто, шитое из старого, маминого. — «С мистером Индрой… я побеседую сам… Мне придётся потратить немало сил, чтобы убедить великого господина отца в обдуманности и правильности моего намерения, однако…» Я ощутила, как моё сердце бьётся в его руках, каким я вверила свою первую искреннюю влюблённость. Он коснулся моих пальцев с просьбой, я позволила ему полностью сжать в объятиях мои неподатливые руки. Чудом, стаканчик удалось оставить на перилах. Волнуясь, я опустила голову, смотря узел темно-белого с красными вкраплениями шарфа, выглядывающими из-под полов его пальто. «… он не смог устроить свою жизнь так, как желал. Пусть тогда не позволяет своему единственному наследнику окончить, как Лю Бану, который встретил своей конец в смерти с обожаемой Юй Цзи», — Таджима мягко усмехнулся — совсем как море пророкотало в ушах, — когда я с ужасом взглянула на него. — «Тебя я совершать ритуальное самоубийство не заставлю». «А можно и себя не заставлять?» — я спросила искренне, а он неподдельно рассмеялся моему незнанию. Вороны, скрипящие свою унылую песнь, размывающие берег волны, шёпот подъезжающих к узкой парковке машин, барабанная дробь кашля и тихий «цзинь» плевков — забегаловка на отшибе стала симфонией нашей любви, столь же странной, как соприкосновение чувств и душ японца и американки — проигравших и победителей. На бумаге. Однако стоило мне впервые попасть на «циновку» к главе клана, я поняла, что все преференции, предоставляемые генералу Дугласу Маркатуру и его приближенным, не распространяются на остальных американцев, менее наделенных властью и влиянием. Я уговорила Таджиму подождать хотя бы два года, пока послевоенная буря сменится волнующимся спокойствием лет, отведенных на восстановление разбитого мира. Да только наше нетерпение… Вот, как вы красиво сказали: Слишком длинны? Вряд ли решусь о них Это сказать. Длина осенней ночи зависит От того, с кем проводишь ее. Ой, ну поэт Осикоти-но Мицунэ, однако, лично мне об этих словах поведали Вы… И как бы то ни было, но наша с Таджимой неосторожность, подогреваемая нетерпением, стала результатом того, что я по окончании сорок пятого уже носила под сердцем ребёнка. Вы же знаете, насколько князь Учиха — благородный человек. Разумеется, что для меня, к подобному не привыкшей, было удивительно, он не на мгновение не колеблясь, строго решил, что мы предстанем перед его отцом и будем просить благословения на брак. Патриотизма в моём родителе было меньше, чем денег, каких ему пообещали за положительный ответ и непреложное молчание, относительно того, куда и с кем я уезжаю. Боясь, я всё же поддалась мольбе сердца, осознающего, что с малышом в животе — нет пути назад, к звёздам мечт о карьере инженера-эколога. Не обеспечить практически круглой сироте себя и ребёнка во всяком уголке нашего земного шара. Держась единственного, кто был ко мне небезразличен, я дрожала, отчаянно вжимаясь в его плечо в частном самолёте. Будто боялась упасть. Не в Тихий океан — отчаяние. Ведь всегда, на каждом важном этапе жизни спрашиваешь себя, вдруг ошиблась? Вдруг… Я видела синее небо и алый закат над Капитолием и офисами. Такие же лазурь и рубиновый багрянец сияли безмятежным благородством над раздробленными бомбами зданиями центра Токио. Господин Индра встретил нас в Резиденции. Довлеющий, большой на фоне прямоугольного проёма в стене, он заполнял собою пустоту покоев. Лишь только циновки, окрашенные закатом, и белые свитки на чёрном фоне стен составляли пространство, которое безраздельно, самовластно заполнял он — владыка этого места. Он не шагнул на встречу сыну. И вовсе не обеспокоился выражением чувств. Молча вынуждал нас выказывать ему почтение земным поклоном. Таким бездонным глазам невозможно не подчиниться. Мой будущий свёкор, человек, еще год назад стоящий во главе военной машины страны, не выглядел сломленным внешне. Однако его моложавое лицо с острым подбородком и магнетической учиховской красотой покрылось трещинами морщин. Словно нанося воздушные удары, осколки разорвали и этот идеально-гладкий покров. За его спиной раскачивалась чёрная сакура. Он говорил тихо, клеймя. Каждым словом. Вздохом. Его жена, позднее занявшая место подле мужа, затронула моё сердце фарфоровой красотой и безжизненностью. Разделенная надвое челка открывала моему взору фиалковые глаза весенней красоты. Выгравированной, идеальной. Госпожа Учиха не подала родному сыну и взгляда поддержки, любви. Даже оставшись в одиночестве в комнате, облитой алым уходящего солнца, я слышала этот властный голос. Мне хотелось закрыть уши. Я так и сделала — взяла голубые декоративные подушки, шитые золотой нитью, упав на колени у лазурной ширмы. Однако чужой язык проникал сквозь лебяжий пух. Я задыхалась в рыданиях, слыша удары и восклицания. Таджимы. Гэта его матери умолкли в конце коридора-лабиринта за пять минут «до». Вертя головой, не знала, куда поддаться, как спрятаться в пространстве, лишённом всего, кроме матраса-футона, ширмы и низкого трюмо. Я задыхалась и плакала, а Таджима меня успокаивал. Хотя всё должно было бы быть наоборот. Но, помилуйте, не так я себе представляла первую встречу с новой семьей… Полагаю, ваша почтенная супруга вам рассказывала, что своего первенца я потеряла в преждевременных родах. Да, мой Мадара родился позднее, лишь спустя девять лет… Возможно, мой организм пережил величайшее волнение, что расщепило всю мою душу, все силы… Я вкладывала в изучение языка, культуры, истории всё рдение, каковым обладала, но по бесконечным взглядам неисчислимых родственников читала, насколько они разочарованы во мне — обслуге в их глазах. Таджима своей любовью топтал их фамильную честь, национальную гордость, заставляя кланяться американке, перед соотечественниками которой и так приходилось гнуть спины в правительственных учреждениях. Господин Индра со мной никогда не разговаривал. Его жена, госпожа Учиха Хината, обменивалась лишь редким надменным вниманием, что она скупо выделяла мне по чайной ложечке раз в месяц. Угроза сына задела и их родительскую гордость — подобное непочтение прощалось редко, а в семье моего мужа — никогда. Меня пугали встречи на высших уровнях. Сияние хрусталя в золоте запонок, браслетов часов, бриллиантов в клетках колье, ослепляло мою скромность простого человека, не обремененного ни знатным именем, ни значительным состоянием. До сих пор опасаюсь… Смешно, но иногда мне кажется, будто я вижу до сих пор среди гостей те чёрные дула глаз безжалостного человека, положившего сотни тысяч жизней сограждан ради развалившейся мечты. В пустоте галерей он ходит до сих пор — истинный хозяин родового поместья. Не мне вам рассказывать, какой это был человек… А ведь, удивительно, даже он любил. Когда-то. Искренне. Таджима лишь раз вскользь упомянул, что госпожу Хинату — дальнюю родственницу с кровью кланов Учиха и Хьюга — Индра взял в жёны после того, как его возлюбленную, некую русскую аристократку, расстреляли красногвардейцы во время революции. В доме никто не произносил вслух «коммунизм», «Советский Союз», «Российская Империя», «Ленин» без страха оказаться публично униженным и изгнанным. Теперь я понимаю, почему госпожа Хината всегда куда-то отлучалась, стоило её властному мужу уехать. Она его не любила в той же мере, какой он её — терпел. Слава Богу, меня мой Таджима любит. Задушилась бы я в петле всеобщего неприятия, непризнания, если бы он один, мой милый супруг, не держал мою руку, тянущуюся к лазурному небу и алому солнцу, достаточно крепко… Кашель… Не обращайте внимания, Фудзита-сан. Кажется, я умираю. Ну а чего же мне так бояться, как вам? Я ведь не сейчас к бабушке отправлюсь. Вот её я увидеть хочу. Здесь, как сейчас, помню её вкуснейший тыквенный пирог и лучшие в мире печенья с какао и изюмом! К чему печалиться, когда всем нам рождение предвещает один конец? Таджима ещё верит… Я бы на его месте до последнего не отпускала спасительную соломинку. И заказывала бы сутры переписывать, и жертвовала бы шелка храмам, и курила бы фимиамы в тишине горных сосен. Да только я ведь не могу смерть на жизнь променять. Ох, как бы мой Мадара, старшенький мой, не стал таким, как его господин покойный дед. Я вижу в его глазах те же чёрные дула бесстрастности, которые в упор убивали во мне всё светлое, стоило Индре-сама милостиво обратить на меня свой взор во время обеда. Всеми силами пыталась свести его с ребятишками, устраивала праздники для его одноклассников, однако отчужденность и надменность в его крови столь сильны, что подчас я, мать, боюсь собственного сына. Не может же Таджима на него дурно влиять? Он ведь совсем не как отец, скорее на дядьку Ашуру более похож… Изуна, мое маленькое солнышко, гулять со мной любит. Будет после него моя милая Миюки-чан водить его вдоль сада, выстроенного по всем законам гармонии. Самому великому учителю Конфуцию приятно было бы ступить на землю, орошенную водой фонтанов и лепестками цветущих слив. Я вижу, что мой младшенький очень стихи любит, древние истории… Благодаря этому Вас и узнала, и жену вашу достопочтенную. Ещё не взяла ни одной книги, которая ему бы не пришлась по душе. Особенно поэма Бо Дзюй-и «Вечная печаль» трогает его впечатлительную душу. … Вы ведь сохраните в тайне исповедь умирающей женщины? Мочи нет более держать в себе всё… Вот книжка… Мой дневник… Там я записывала все обиды, которые мужу высказать не могла. Печалить не хотела…. Ведь как хорошо написала Жорж Санд: Потому что несчастье тех, кого мы любили, — вот он, единственный настоящий ад! Моему Таджиме и без того сладко не живется, увы…

***

Вэи сидела опустошенная. Она не знала, что сказать. И не думала, что слова имели хоть какой-то вес в этот миг. Господин Фудзита явно понимал её ощущения; ему, в общем, и не требовалась развёрнутая рецензия не на свою историю. Мнение о произошедшем он давно составил сам, и именно им он и желал поделиться с той, которую не мог потерять в кристальной пучине этого нового мира, иной Японии, как своего сына, прозябающего где-то в головном офисе корпорации бывших князей. Рука — сухая и блеклая, как пустыня, — легла поверх рисунка кактуса с огненными лепестками-сердцами. Вздрогнула — Вэи казалось, будто её откачали после того, как она долго и медленно тонула в море воспоминаний. Вернуться к своей жизни после такой смерти — крайне непросто. — Вэи-чан, прими мой рассказ за добрый совет вредного старика, в котором всё же осталось что-то не запятнанное ворчливостью и предрассудками, — их взгляды пересеклись в печальной встрече поколений, опытов, сожалений. — Можешь даже забрать эту книжку, одно знаю, ты скорее себе голову о дерево сливы размозжишь, чем растрезвонишь о высоких тайнах всякому, готовому уши навострить. Она не могла сопротивляться оказанному ей, милостивому доверию старого учителя. Лишь только пальцы покалывало, так, словно она ощущала тепло, оставленное в книге ладонями, давно разлетевшимися прахом над землей. — Конечно, у Сенджу царят иные порядки. Хаширама, как и его дед, князь Ашура, имеет рост такой же большой, как и его сердце. Да только брат его, твой избранник, совсем иного толка человек. Пока что он тебя очаровывает недоступностью горной вишни — этой аристократической отстранённостью, к которой простые люди, вроде нас с тобой, летят, словно глупые мотыльки, готовые ради мгновения наслаждения сгореть в пламени лучины, — господин Фудзита поморщился, когда мимо магазинчика пронеслась машина, стучащая всеми частями корпуса. Вновь заложив руки за спину, он подошёл к прикрытому бамбуковой шторкой окну, и выдохнул, разгоняя узоры пыли на мёртвом свете осеннего солнца. — Голова нам дана, чтобы побороть в себе пороки тьмы незнания. Ты, Вэи-чан, совсем не знаешь человека, из-за которого блекнет цветок твоих чувств. Что ж ты видишь, кроме того, что он захотел показать нам, недостойным? — Блеск золота ярче сияния Будды… — Вот именно! — тонкое тело под многослойным покровом одежд напряглось, задрожало, как струна, выдерживающая всю силу страсти играющих на ней чувств музыканта. Господин Фудзита напоминал ей цаплю, застывшую в немом ожидании атаки на ту самую, зазевавшуюся жабу. «Мои неаккуратные, плохо скрытые мечты», — подумала Мотидзуки, смотря, как синяя накидка контрастирует с желтизной страниц, словно бы разрезающих пространства на два несовместимых измерения. — Земное отвлекает от небесного, а то, что более видимо блестит, наш сорочий взор привлекает стократ лучше, чем скрытый от глаз людских, мягкий свет. Князь Сенджу — он сильный, яркий, привлекательный, да только внешне. Будь умнее тех девчонок и парней, которым одно лишь показное по душе. Быть может, рядом с тобой есть кто-то, не такой выдающийся, каким его хочет видеть нынешний век, но — по сути — более достойный спутник, чем удачливый господин, в душе которого даже рейки спокойствие потеряют. Вэи тяжело взглотнула, закрыв с тихим хлопком откровение Учиха Мивы, которая написала его на том, что так напоминало ей о её парадоксально счастливом прошлом — дешёвой книге о флористике из ближайшего к её дому или кафе магазинчика: — Не зря ведь великий Бо Цзюй-и писал о том, что: Повелителя милость продлилась не более дня — И всего я лишилась, окончена жизнь для меня…