Часть 43: Китайский замок

Однако день многострадальной русской эмигрантки не мог окончиться так скоро. Последние листья каштана проскребли прощальным шелестом по камню, помнящему императора Хирохито. Их угасающее перешёптывание с потухающим днём заглушил надрывающийся вой «Хаммера» Обито. Она слышала этот мир и одновременно была к нему глуха. Накопившееся в душе напряжение взорвалось в голове, стоило колокольчику над выходом из книжного магазина «Господина Фудзита» зазвенеть на прощание. Так, словно по команде «пли», в её голове раздалась канонада неясных слов — обрывочных звуков на русском, японском, китайском и даже французском языках. Системы вдруг дрогнули под огнём пережитого и в мгновение ока пали под ударом. Даже толчок от спешащего прохожего показался ей прикосновением ветерка к коже. Словно пьяная, Вэи добралась до внутреннего дворика, скрытого за потемневшим камнем домов, и, увидев качели, опустилась на них прежде, чем упала бы рядом. Такое страдание… и вдруг такое спокойствие. Словно погребенный под обрушившимися лесами, она ощущала столь острую боль, что мозг, не способный найти для неё определение, погрузился в некий коматоз. Сжигало, съедало это чувство изнутри до сих пор, однако, в белом шуме подобное умирание уже казалось естественным в её мире, где степень отчаяния — на миг — стала мерилом всего. — Я просто… устала волноваться… Хочется спокойствия. Чтобы всё равно было… И вот так легко… — шепча, прижимая книгу к старому серому пальто, ощущала, как ноги в кожаных сапогах касаются мокрого песка. Крохи остаются на чёрных носках. Раскачиваясь, красные качели плавно несли её над землёй, столь равноудшно-прекрасной к её очередным человеческим переживаниям. — Как сказал господин Фудзита, мы, ничтожные, ничего не понимаем в игре сильных мира сего… А, пытаясь, сходим с ума, так ведь?.. Я, вон, сама с собой разговариваю уже… Потому что кроме меня — никому эта боль не нужна. Не понятна будет. Вэи постепенно успокаивалась, глядя, как песок устилают мёртвые листья. Те, что так похожи на рассыпанные по просторам космоса, метеориты. Уже не планета, не звезда, а просто тело — камень. Коричневый плод каштана ударил по коленям. Голос Обито хлестанул по ушам. — Вэи-сан, давно тут расхаживаете? — боковое стекло у водительского места опустилось, открывая сырому ветру и бледному свету сожженную часть лица Учихи. Его неловкая улыбка напомнила Вэи о Наруто — невероятное сравнение, отозвавшееся теплом в сердце. — Простите, я заставил ждать… Совет этот, ё… кхм, кхм, задолбал не расходиться в входные. — Важные дела не требуют отлагательств? — она не заставила себя ждать и юркнула в салон раньше, чем в Обито проснулся джентльмен. Мотидзуки тут же утонула в огромном кожаном кресле. «Тут можно весь наш Специальный Комитет перевезти… На горячие источники, нервы подлечить», — она оглянулась почти с детским удивлением, словно вновь ей было семь, и друг отца опять разрешил посидеть в машине пожарных. Однако ремень безопасности удалось найти не сразу. — «Точно как в танке. Тихо внутри…» — Поверьте, я бы это важное дело поставил в списке сразу после похода в туалет и игр в приставку, будь у меня такая возможность, — темный глаз казался метеоритом, застрявшим в раздробленной земле. Вэи видела лишь малую часть его лица в зеркале заднего вида. Наблюдая за дорогой, он как будто не сводил взгляда с неё. — Стянули у меня пятнадцать минут. Я бы их все вам посветил, но наши важные дядьки имеют нюх, когда у кого-то чёт по кайфу идет. — А как же им иначе было важными стать? Чутьё на хорошее — первый шаг на пути к самому высокому этажу в офисе, — она с удовольствием бы забыла о холодных глазах, но красный светофор на фоне серых блочных домов напомнил о том, что ещё не до конца она стёрла из души кровь размозженной любви. Вэи усмехнулась — своей глупости, улыбке Обито. — Я всё равно сама с господином Фудзита задержалась, не переживайте. К тому же, кому, как не офисному рабу полезно иногда гулять под свободным ветром… Тобирама слышал его сквозь приоткрытое стекло «Роллс Ройса». Невыносимо-ровная струйка дыма разрывалась на клочки, стоило ей лишь проникнуть на ослеплённый белизной непогоды мир. Опершись локтем о папку, которую эта проклятая девчонка охраняла с церберской яростностью, он диктовал по телефону текст письма его мексиканским приятелям. Приятное увеличение импорта давало свои сладкие плоды, пусть и страна опускалась всё в больший кризис. Сомнительно, что она когда-нибудь в ближайшие десятилетия выберется из него. Не с таким правительством, каким он ведёт отношения, точно. Размытый красный свет расползался на черноте в зеркале заднего вида — жарясь в угольном мраке коробки светофора. Он видел уставшее лицо маленького японца в его маленькой отечественной легковушке. Сложно не различить тусклую, практически машинальную зависть в слезящихся глазах за тонкими круглыми линзами. Им никогда так не жить — они знают, не верят. Сенджу лишь играет с этой пугливой надеждой, что, как глупая мышка, сама ползет в лапы консультантов их магазинов, тюрьмы телепередач, одинокие клетки сериалов, западню реклам. Как хорошо, что человечество изобрело столько способов воздействия на массы. «Читать, может, и хочет не каждый, но смотрят и слышат — большинство», — Тобирама оборвал связь с помощником, чтобы набрать доверенному банкиру Мито. Как проходит подготовка к транзакциям от Иванова? Тёмно-синие стёкла небоскрёбов и магазинов обтекали дорогу, словно стенки огромного аквариума, в котором заперты ничего не соображающие люди. Тобирама их построил. И сейчас, наблюдая ленивым взором за вытянутым корпусом «Роллс Ройса», он диктовал номера тех ублюдков, с которыми надлежало связаться, чтобы заткнуть каждую щель, приоткрывающую непосвященному взор на откровенно мошеннические, преступные махинации. Он подвяжет тех, кто не сможет отказаться от столь сладкой доли. Им международный скандал — ни к чему. Однако ему гадко. Мерзко. Куря, он выпускал никотиновые струи, словно дракон, недовольно сопящий в своей холодной, одинокой пещере. Рядом не было весеннего тепла желаемого тела. В сердце, вместо удовлетворённой напоенности впечатлений, он лелеял злобу. На Мотидзуки? Ах, нет. Много чести. Себя. Затянувшись, Тобирама бросил неслышное ругательство в пустоту серого салона. «Я слишком много внимания уделяю этой переводчице. Пора завязывать. Пусть путается с отродьем, я ей — наниматель — не любовник, чтобы оглушать ревностью. Нравится марать себя грязью — пусть. Найдётся и без неё немало черноволосых любительниц почитать и поострить», — он раздавил белоснежный с платиновым отливом окурок кулаком. Пепел рассыпался по хрусталю, как эти пустые обещания. Отмашка взъевшейся гордости. Отпуск некстати проснувшемуся достоинству потомственного князя. Переговорив с министром, послал в «урну» очередное СМС от Мэй. Ему предстояло провести немало обедов и встреч. В дорогом салоне не слышен звук работающего мотора; под дорогими одеждами не слышен трепет чувствующего сердца. Тобирама вышел в сопровождении послушно-верного Танака Нобуко. Водитель держал над его головой чёрный зонт, слившийся с дверями и порогом заведения, в котором должно пройти замаскированное под обед совещание с представителями Кабинета… Вэи с улыбкой оглядела ресторан. Дождь хрусталя падал с белого потолка. Покачиваясь на тонкой паутинке креплений, капли окружали золотую лилию свечной люстры. Она нависла над центром зала, вдали от зарезервированного Обито столика у окна. Белая скатерть чинно касалась чёрной рамы и затемнённого стекла. Серость дня за обманчивой полутьмой претворялась в элегантный, небрежный сумрак изящного оттенка красного из терруаров Сен-Жорж-д’Орк. Бутылку пронес мимо на бледно-золотом подносе официант в безупречном чёрном костюме и белой рубашке. Обито явно страдал из-за своей, однако правила приличия позволяли носить расстегнутой лишь верхнюю пуговицу. И он явно намеревался, скрипя зубами от досады, следовать заветам света, чтобы не отпугнуть свою спутницу «пещерной дикостью», более жуткой, чем его обгоревшее лицо. Серый пиджак натянулся у единственной пуговицы, соединяющей полы. Вэи же поправила складки юбки, облегающей ноги, словно лепестки распустившегося чёрного тюльпана. Её сердце наслаждалось изысканной красотой. Оно билось спокойно, умиротворённо. Словно змея, она сбросила старую кожу в магазинчике господина Фудзита. Новые ощущения — слишком нежны. Их легко ранить неосторожным словом, горьким напоминанием. Благо, Учиха Обито поверил, что налёт печали во взгляде вызван трудной неделей и придирчивостью начальника, а не непрестанной борьбой с чувствами, завершившейся победой. Той, которая достаётся ценой огромных потерь. — Вы, в общем, простите, если я ляпну что-то неизящное… — Обито раздраженно ослабил галстук резким нажимом. — Я пытаюсь не смущать вас своей деревенской простотой. — Поэтому выбрали именно такой ресторан? — Чёрт, да вы, Вэи-сан, прямо агент КГБ — бьете в цель без промаха, — обгорелое мясо на лице лишь слегка дрогнуло, изменилось, будто во время улыбки оно продолжало плавиться в огне того страшного взрыва. Он подхватил двумя пальцами брускетту — оранжевая с зелеными прожилками начинка мягкими комьями лежала на намазанном чесночным соком хлебе. Вэи повторила за ним, презрев вилку и нож, которыми бы её четвертовал маэстро, узри он подобное пренебрежение к хорошему тону. — Надеюсь, не прогадал? — Отнюдь, даже наоборот — польстили мне столь чудесным выбором и предусмотрительностью, — стёртая вишнёвая помада оставила красные разводы на коричневых крошках жаренного антипасто. Прикрыв глаза, наслаждаясь нежной остротой, она ослепла к мужскому вниманию того, кто вкушал не пищу, но картину; не губами, увы, а лишь взглядом. — Ну… эм… Старался… Чего уж… Бл… — Обито обратил злобу недовольства на свою постыдную робость против мужчины в летах и затемнённых очках, который, по мнению бывшего офицера, излишне нагло интересовался его спутницей. — Я щас этому кретину фонарь под глазом оставлю на память. И тогда ему пижонские очки понадобятся по назначению. — Не стоит, право, злиться, — Мотидзуки сгладила шероховатости раздражения примирительной улыбкой, грустной, как и её серые глаза. — Он зырит на вас, как чёрт на бумажки с заклинаниями! — Полагаю, зырит он всё же больше на то, как я ем. Знаете, один мой… — она выдохнула полуложь с горечью тяжёлого запаха закуски. — … добрый друг — ужасно строг в плане этикета. Он бы заставил нас с вами есть вилкой и ножиком. — Эту мелюзгу? — Обито недоверчиво покосился на уже который кусочек хлеба, кажущийся сущей крохой в его больших, толстых, словно у чернорабочего, пальцах. — А смысл? Размазать всю эту херь по тарелке вместе с хлебом? — Вот и я о том же! Нерациональное использование ресурсов! Ведь в Италии, как мне рассказывал другой мой знакомый, их просто кусают и медленно наслаждаются хрустом поджаренного хлеба, пропитанного оливковым маслом и терпким чесноком! — Вэи демонстративно немножко надавила неровными передними зубами, забирая маленький кусочек брускетта. — Как говорилось в одном бородатом анекдоте, Штирлиц ел картошку в мундире. Война закончилась, и он не боялся его запачкать. Обито напугал громким смехом, какого ещё не слыхали высокие стены изысканного ресторана, официантов и чинную публику. Лёгкий перестук приборов и трель льющихся вин и коньяков в мягком шелесте голосов создавали тончайшее полотно благородного звучания, которому чужда даже столь маленькая несдержанность. — Я ещё едва отошёл от того, про гниду усатую, а вы вновь хотите прикончить меня своим юмором. — Общим, — Вэи смочила сухость в горле водой. — Это народ советский, не я придумала. — Простите, заразился дрянью индивидуализма. Но я бы поверил, если бы соврали, что сами склепали такой каламбур, — Обито кивнул официантам. Спустя мгновение стол расцвел зеленью салата, в котором распустились оранжевые, выпотрошенные тельца креветок, чьё белое мясо, словно пухом, было укрыто тертым сыром. Белое вино вместило в себя отражение плачущего хрусталя. — Мне кажется, важнее быть, а не казаться. Когда ложь вскроется, как нарыв, — да простит мне ваш аппетит, — то всем будет намного больнее, — Вэи побоялась забыться в вине, но голод, не утоленный во время разъевших душу посиделок с госпожой Хьюга, не дал ей запамятовать о еде. Серебряная вилка соединила креветку, помидор и гренки. — Вот вы несправедливо отозвались о себе. В непосредственности, особенно в наше время, больше хорошего, чем дурного. Обито, в отличие от своей спутницы, приступил к ужину с алкоголя. Он явно находил ненужными излишние прелюдии. Держа бокал так, словно он намеревался кому-то размозжить голову, Учиха был лишён того холодного лоска, который, словно резец мастера, отточил каждое движение Сенджу Тобирамы или Григория Афанасьевича Иванова. Однако об обоих мужчинах, растерзавших остатки спокойствия, ей вовсе не хотелось думать в этот момент. Она была счастлива. — Да оно то хорошо, что вы так считаете, Вэи-сан, — взгляд мужчины остановился на её напряженной шее. Скрыв часть лица за бокалом с белым, отвернулся к окну. — Просто с такими девушками… культурными… я пересекаюсь редко. И, если они не теряются при виде моей рожи, то там уже я прямо не знаю, че делать. — Разговаривать, — Вэи прикрыла ладонью такой неприветствуемый в этом месте смех. — Как привыкли. Ну… может, без бранных слов, если даме явно неприятен обсценный язык. — Я могу обходиться без матюгов немного, — Обито, набирая на вилку ингредиенты, казался ей таким огромным, уставшим медведем, которому опостылело быть большим и страшным. — Но говорить мне с культурными людьми не о чем. Они всё о картинах, каких-то мертвых мужиках, композициях с фиг пойми каким названием, контекстах и книгах… А мне до лампочки на все эти истории. Дурацкие они, серьёзно. Всё про каких-то балбесов, которым нечем заняться, вот они от безделья и думают о том, какие вокруг все хреновые, кроме них, красавцах эдаких, плаксивых. — Вы что ли сразу с эпохи романтизма начали? — тонкие острия вилки пронзили мягкое мясо, с хрустом вдавили креветок в пропитанные оливковым маслом листья салата. — Если мы говорим про Европу. — А чёрт его знает, с чего, — Учиха прикончил едва ли не половину порции, набирая на вилку несколько четвертей порции. — Давно это было… Взял какую-то книженцию с полки в Родовом Имении. Почитал пару страниц и запихнул обратно. Автор прямо растекается по страницам пафосом о каком-то безмозглом балбесе, ноющем только о своей изысканной душе. Видите ли, снежинка он в навозной куче. Роза, бл… среди го… голимых сорняков. Вот просто один из моих начальников, точь-в-точь. Все у него — дебилы пошлые, а вот он! — Обито воздел к потолку серебро. Красный помидоровый сок стекал по начищенной, оставляя сверкающий оранжевый след. — Будда! Ну или хотя бы бодхисаттва. Блевать меня тянет от таких кадров. Но от моего главного хоть польза есть, а от того… Выучил какой-то там язык и козыряет им так, как будто до этого чепушилы никто о таком не слыхивал. — Но ведь книга вызвала в вас эмоции, а это — очень хорошо! Не каждое произведение побуждает нас рассуждать о правильности или порочности того или иного поведения! — Я б не сказал, че тут книга виновата. Просто тот придурок на моего знакомого ебалыгу похож был. Вот у меня зад и прикипел. Взгляды, горящие осуждением, разбивались о спину Обито, словно выстрелы о выставленные щиты. Скривленная осанка — внутренняя неровная ухмылка полнейшего презрения Учихи к выглаженному лоску окружения, частью которого его делала Фамилия. Женщины, сверкающие «Harry Winston» и «Buccellati», недовольно качали головами. Мужчины, проверяя наличие свободных минут на циферблатах «Longines» и «Patek Philipe», косились с разъедающим золотистую полутьму подозрением на этого гиганта, слона в магазине китайского фарфора. Вэи собирала эти взоры, словно подтверждения своим мыслям: «Обито-сан — ужасно одинок после той трагедии, в которой исчезла дорогая ему девушка, Нохара Рин. Ему явно претит свет, вероятно, из-за того, что Изуна-сама ведет себя в высшей степени чванливо и надменно, тем самым не давая своему менее знатному родственнику увидеть в окружающей сдержанности нечто хорошее. И… полагаю…. Обито-сан подобен самураю времен Хэйан. Войну, который видит красоту в битве и степях, а не картинках со стихами». И всё же… — Знаете, мне тоже претит такая важность, которую из себя корчат некоторые герои. Чисто по-человечески, я не думаю, что кто-то в праве считать себя лучше других, пока он не достиг великой мудрости, какой обладали такие древние, как Конфуций или Император Фу-си. Выхолощенные официанты поставили перед ними белые лодочки равиоли с уткой и сезонными грибами. Крошки зелени — словно изумрудная пыль поверх золота, градиентно угасающего до кипенной белизны скатерти. Чернота волос и наряда окутывали бледность кожи девушки, которая будто бы позаимствовала её отблесков кристаллов и драгоценных тканей. Только серые глаза — просты и бесхитростны, но чисты, печальны, как лужи, застывшие на асфальте у входа в ресторан. Она проговорила с жаром, более пылким, чем дым, исходящий от блюда, которое молодая гайдзин пронесла мимо них. — Однако, знаете, прелесть литературы ведь как раз в том, что герои — они не совсем обычные люди. Как ваш начальник. Он просто вредина и зазнайка, о котором в такой чудесный миг и говорить не стоит! Но в книгах вот такие «кадры» являются частью плёнки огромной картины ситуации того времени, которое автор запечатлел в казалось бы привычных словах. Открывая произведение, вы буквально оказываетесь частью картины, таким зрителем, подсматривающим за происходящим с искусством шпионов Ришелье, и, при этом, вы то точно не попадетесь за этим занятием! И, более того, вас автор проводит по описываемому им миру, точно Вергилий, и не оставляет одного, даже если кажется, будто он — автор — растворился в своём произведении… Они молчали, пока им наливали вино. Лишь после, соединив бокалы в поцелуе, Обито, неотрывно смотрящий на оживлённое вдохновением лицо, уверенно произнёс, серьёзно чеканя слова: — Вы обязательно должны мне рассказать больше об этом… Тобирама отнял бокал от вынужденного «дружеского» соприкосновения. Холодные губы встретились с ледяным стеклом. -… мне нужна вся статистика просмотров программ. «Коноха» не просто так приобретает станции и телеканалы. Уменьшение доверия избирателей к Партии — недопустимо. Национализм и консерватизм — это основа нашего общества. Либеральная, хуже, социалистическая зараза — недопустимы. Чем больше источников вещают об одном и том же, чем менее интересно, зрелищно, тем лучше. Недопустимы серьёзные дебаты, серьёзные отступления от Идеологии. Флёр — в ограниченном количестве. Нам нужно больше развлекательного контента, мультиков-аниме, передач, дешевых, но быстро делающихся сериалов. Народ во все времена любил эскапизм. Пышные зрелища, забавные шоу, грубые шутки. Пока широкие массы вкушают хлеб и зрелища, мы можем спокойно действовать. Голубое тонированное стекло за его спиной отбрасывает искры света в коньяк. Он лениво вертит граненный хрусталь, но вся публика — чиновники, главы теле- и радио-компаний — следят за каждым поворотом его руки, словно псы, жаждущие выхватить кость первыми. Острый носок его туфли задевает стеклянную поверхность столика снизу. Вольность, грубая, надменная скрыта разноцветными стеклышками мозаики, выложенной в форме кирина с оленьими рогами. Разветвленные острия направлены в сторону этих важных лиц, внемлющих с молчаливым сосредоточением каждому брошенному слову. Сенджу ощущал то, что им овладевало обычно в подобные мгновения — спокойная скука осознания собственной ответственности. Её не понимала Мэнэми, ушедшая из-за того, что он, вместо того, чтобы бросить страну на растерзание силам, несущим разрушительные для культуры и Идеологии, веяния свободы, терпимости, независимости, занялся с усердием сохранением того влияния, которое делает общество страны таким, каким оно должно быть. Покорным, слепым, послушным. «Вэи бы меня осудила… Но куда им, никогда не знающим власти и её ответственности, понять, сколько бед могут натворить несколько болтливых обезьян, обещающих процветание в идеальном мире? Они полагают, что «хороших» людей больше, чем «плохих». Увы, законопослушных — не так много, как может показаться, исходя из тотального замалчивания истинного положения дел полицией, государством, компаниями. Пусть спокойно живут в своём миленьком мирке и радуются зарплате. На большее они не годны», — Тобирама бросил взгляд на уменьшенную реплику «Коронации Наполеона» Жака-Луи Давида. Оставив бокал на столике, он поправил холодную платиновую запонку. — Теперь перейдем к обсуждению дел в Чечне, Боснии и Герцоговине. Красная радужка в полутьме сверкнула алым императорского пурпура… Вэи, сидя на перилах лесенки заднего хода, смотрела на огонек на кончике сигареты Обито. Дежавю. Совсем недавно, у выхода для персонала отеля, она также стояла, взирая на размазанные по окружающей действительности капли дождя. Только недели назад — это была Юлия Петровна, секретарша Капустина. Сейчас — один из Совета Директоров мощнейшей японской бизнес-машины. Лишь ощущения — не те. Отнюдь не из-за разницы в социальном положении товарищей по будущим проблемам с лёгкими. «Тогда надежда на спокойствие ещё не погасла в моём сердце… Однако отныне к прошлому месяцу нужно относиться, как к детству — далёкому прекрасному, которое не вернуть слёзными мольбами», — она склонила корпус над выставленной вперёд зажигалкой. Тончайшие линии гравировки робко украли золотые блики света из тёмных окон. «Моему другу» — частичка унесённой трагедией души, которая была дорога мужчине, сейчас закрывшему глаза в немом наслаждении. Вэи проследила за дымом, потянувшимся к покатому козырьку от её сигареты. — «А в забытьи ещё страшнее, чем жизни. Нужно объять все её заботы и идти сквозь преграды, словно монах Сюаньцзан, совершающий долгий путь на Запад, в Индию». — Я обязательно передам вам книгу, Обито-сан. Он держал голову опущенной — казалось, будто боялся оскорбить сидящую перед ним неосторожным взглядом, который, вместо живого собеседника, был направлен на неодушевлённый объект — финальный штрих заботы. Огонёк вспыхивал и исчезал на фоне чёрного кафеля. — Эх, спасибо, Вэи-сан… Вы — очень добрая. Даже как-то сказочно, если честно… — золото света из ресторана очертило рытвины обгорелой кожи, такой же лишённой жизни, как и его ухмылка. Огонёк вспыхивал и исчезал на фоне чёрного кафеля. — Я иногда думаю, что вы — фея какая-то… — Истории всех фей в Китае — это цепь трагедий. Сян Э стала духом реки Сян после того, как утопилась, когда умер Шунь. — Учитывая, что вы — добрая фея, то вам совсем хреново придётся… — Обито вновь повернул колёсико, вызывая всполох оранжевых искр на фоне холода голубого блеска айсберга небоскрёбов Тиёда. Вэи, затянувшись сжигающим слова табаком, смотрела на трепещущее пламя. В нём, словно в падающей звезде, на миг промелькнули воспоминания о желаниях покойных — Мива-сама, Рин-сан… И даже её собственные будто бы пламя приняло в своё полыхающее лоно. — Где я смогу вас забрать? — Так я ведь уже знаю, где находится головной офис «Конохи». Доеду, не переживайте, — Мотидзуки, запрокинув голову, выпустила напряжение серым дымом в чёрный козырёк крыши. — За это я не переживаю. Зато моя, кхм-кхм, мужская честь — задета, — Обито дерзнул коснуться её отражением спутанных, клубящихся чувств лишь тогда, когда он сможет сделать это исподтишка. — Я вот слушаю вас и чёт-то понимаю, насколько вам не повезло встретить gриматов-дебилоидов, а не адекватных мужчин. Как я могу, когда мне что-то надо, заставлять вас тащиться чрез весь город ко мне на работу? Мне ж потом под ноги харкать начнут, если ко мне женщина приезжать сама будет, а не наоборот. — Ну, я ведь тоже хочу помочь в той же мере, какой вы желаете обогатить душу и разум новыми знаниями… — её слова заглушил проехавший мимо чёрный «Мерседес» последней модели. Белый свет фар скользнул по их чёрным фигурам и растаял в городе, когда машина скрылась за поворотом. — … но во имя спасения вашей чести и ботинок, я скажу адрес, откуда можете меня забрать. Вэи назвала дом, находящийся недалеко от апартаментов Сасори. Она прекрасно представляла содержание сплетен соседей, которые всенепременно разболтают её маэстро о том, что его «племянница», — только дядя за порог, — сразу помчалась в роскошный внедорожник какого-то богача. «Только Обито-сан подставить мне и нужно, чтобы окончательно испортить жизнь всему окружению. Воистину, я не представляю, как относится маэстро к нему, но Учих он не жалует так же, как и Сенджу. А, если там замешаны и их тайные преступные дела, то ситуация облачится в трагические тона», — об этом думала злосчастная русская эмигрантка, гнущаяся под тяжестью знаний, не принёсших ей ничего, кроме печали и ощущения тотального бессилия. Бросающей в холодный пот беспомощности. — «О, ками… И как там Араки-сан? Пусть мы и расстались, как неудачливые любовники из повестей, но он всё же неплохой человек. Лишь вспыльчив излишне». … Войдя в пустой тёмный простор, ожидающий прихода истинного хозяина, Вэи сбросила не свои сапоги, повесила на напольную вешалку свою куртку и поплелась в ванную, заставленную её уходовыми средствами, чтобы смыть с себя ненужный макияж. Лишь после этого она смогла приступить к столь важному для неё делу — написанию письма для Джона Смита. Второго. Потому, что она помнила о провальной эффективности американской почты; потому что только так она не ощущала себя бабочкой, запрятанной за пуленепробиваемое стекло глухого одиночества. Вэи устроилась за столом на кухне. Второй стул — пуст. К счастью. Греховному, неправильному, но единственно истинному удовольствию уставшей лгать во имя спасения. «Кажется, будто обманываю себя. Говоря, спасаю, по-настоящему убиваю всё живое между мной и теми, кем дорожу, как чиновник своим местом, поэт — кистью, император — властью, бедняк — лачугой. Продолжать можно бесконечно…» — Вэи поставила рядом с ручками и несколькими листами чашку кофе. Коричневый оттенок фарфора — на несколько тонов темнее писчей бумаги, предназначенной для важных посланий личного характера. Гладкая, как поверхность застывшего суфле, увенчанная вензелями и фиолетовыми звездами цветочков хаги, сплетающихся в сложный узор, подобный дуновению ветра над уставшими осенними полями. Розовая и фиолетовая ручки лежали рядом с белой коробкой конфет. Смотря на это произведение искусства, похожее на извлеченную из тайника шкатулку, Вэи вновь ощущала, как сердце бьется быстрее, стремительно отвечая на зов воспоминаний. Аэропорт, пастельно-бежевая дверца «Роллс Ройса», золотое клеймо взгляда. Внимание невольно падает хрусталь Баккара, объявший стебли пионов. Розовая воздушность, подаренная Араки-саном, смешивается со сдержанностью и холодностью белых бутонов, спасённых ею от неминуемой гибели. Лилии, бордовые, словно застывшие капли изысканного вина и простой крови, замерли на пушистом ложе из пионов. Она посчитала — не будет преступлением смешать букеты от двух мужчин. Обоих объединяла настойчивость и её вежливый отказ от притязаний. И, Вэи оставалось лишь надеяться на то, что господин Иванов будет куда более понятлив, чем молодой японец, пропавший так неожиданно в разгар работы Комитета. Уехал к бабушке. Пригубив разбавленный молоком кофе, Мотидзуки медленно открыла коробку. Сладость помадки с флером персика стекала по горлу, как горящие золотом капли по высокому стеклу. Там, в затянутом облаками вечере, в тумане, скрывались, словно заговорщики в ночных сумерках романов Дюма, небоскрёбы и отточенные на европейский манер правительственные здания. Чёрные деревья раскрыли нагие прутья крон — похожи на бамбуковые венчики для размешивания чая маття, оставленные спешащей майко во тьме. Асфальт смешался с парком; стал казаться сплошной рекой черноты. Её рассекали яркие лодки-автомобили. «Надеюсь, Обито-сан спокойно добрался до дома… Возможно, после сегодняшнего вечера, проведённого не в одиночестве, он решит отведать не горечь нового сорта спиртного, но крепость куда более целительного лекарства — сна. Хоть бы книги в этом стали ему помощниками… После хорошей истории можно легко заснуть, ведь о чужих горестях думать приятнее и легче, чем своих, а радость окрыляет даже самого читателя, ведь он прожил вместе с персонажами светлые моменты счастья», — размышляя, Вэи не оглядывалась на мрак, застывший идеальным прямоугольником в арочном проёме кухни. Остриё фиолетовой ручки коснулось гладкости бумаги, — рекой полились слова: Джон-сан, это письмо будет отправлено вдогонку за первым. Ваше предостережение живо в моей памяти угрозой нарушения обещания, которое я дала не из мимолетной прихоти, но истинной убежденности воплотить его в жизнь. Я верю, Вы простите мне мой лёгкий тон — назвав меня другом, вы лично расковали меня из цепей сдержанности. Мне столько всего хочется рассказать Вам! Во-первых, я сегодня впервые пообедала в конференц-зале. Благо, наша маленькая шалость осталась незамеченной взором начальства, которое более устремляет его вверх или вдаль, нежели вниз… Нарушение социально принятого поведения в местах, отведённых для иных целей, оказывается имеет магическое свойство — невольно ощущаешь себя безвредным маленьким, но чертовски свободным бунтарём! Вид там, кстати, был прекрасный! Сегодняшний день — один из немногих за последний месяц, окрашенный мглистой серостью туч и гроз, выдался поистине картинно-осеннем. Так и хочется пропеть стихотворение из «Повести о Гэндзи»: Ветер капли росы Разметал по Дворцовой равнине. Шуму его Внимаю, а думы в тревоге Стремятся к кустику хаги. Я так и сделала. Разумеется, про себя… Вэи ощущала себя дамой исчезнувших эпох. Старательность, с которой она складывала письмо в конверт, успокаивало безумие колотящегося сердца, сжатого в ледяных тисках чего-то… Мёртвого. Отравляющего душу трупным разложением. Миазмы ещё недавно цветущего чувства теперь наполняли рот горечью, которую не перекрыть ни кофе, ни бельгийскому шоколаду. Она убежала в объятия пустоты. Вернулась с засушенным несколько лет назад фиолетовым цветочком, который бережно прикрепила к жёлтой ленте, блестящей полосой перевязывающей послание. Этот блеклый конверт с ярким содержанием требовалось отнести на почту немедля, ведь сегодня отделения закрывались раньше, чем в будние дни. Вэи, отправив в рот конфетку, поспешила к узкому коридорчику — безмолвному свидетелю её приезда, поздних приходов с работы, разочарования и ужаса… … каковым Тобирама охарактеризовал последний доклад Информатора. Мадара мать-его-Учиха планировал как-то повлиять на Вэи. Так Конан резко, прерывисто охарактеризовала клочки последней беседы, которую ей удалось подслушать благодаря хитро скрытому устройству, которое она сняла с нижней дверной панели сразу после окончания совещания в кабинете Обито. С другой стороны радио-волны слышится отчаянное дыхание ветра, шепчущего тревожные новости о надвигающейся угрозе. Жестокой грозы. Дождь сыплется стеклом острых капель по зонту, под которым Конан курит на крыше вавилонской башни небоскрёба «Конохи». — Они говорили что-то о необходимости поближе познакомиться с госпожой Мотидзуки-Маяковской… Никаких адресов и дат. Голые расплывчатые фразы. — Ясно. Хорошо. До связи. Тобирама опустил телефон на столик чёрного дерева. Экран погас, и мобильный растворился с лакированной поверхностью в единую чернильную массу, стекающую отражением по стеклу огромного аквариума. Карпы, похожие на высыпавшиеся из шкатулки китайского императора драгоценности, проплывали сквозь иллюзию чёрной дыры, ничего не понимая, не ведая и не замечая. Опасности надвигающейся с востока; тьмы для них не существовало. Лишь только аквамариновая голубизна стекла, такая неощутимо холодная для скользкой чешуи. Она такая же, как и эти рыбки… Полагает, что хрустальные стены иллюзорного спокойствия, возведённые государством, спасут её от внешних опасностей, с которыми борются те, кому платят. Уголки губ, приподнявшиеся в ухмылке, угасли грубым ругательством резкого выдоха. Рука с зажатой белой сигаретой опустилась вместе с резким очертанием ветви за стеклом. Три мира сомкнулись на широком аквамариновом прямоугольнике, что проедал глаза ненастоящей, — для этого мира, — небесной красотой цвета, будто вытекшего из рая под купол преисподней. Он слышал, как скулит ветер, мчащийся за «Скорой помощью». — Ей такая понадобится, — прошептал он, зная, что рыбы — глухи. Тобирама закурил, не смотря на кольца дыма, вьющиеся чётким узором к золотым свечам люстры под бронзовым потолком. «Пусть за неё вступается уродец Обито», — пальцы в кармане брюк сжались в кулак, держащий решение о жизни и смерти подчинённой, ставшей для него ближайшей… близком. Слишком. Непозволительно стоящей рядом с тем, кому ещё каких-то девяносто лет назад она не посмела бы отказывать с холодной надменностью. Её защищают правовые документы. Его вмешательство — не требуется. — «Мадара итак подозревает Конан. Она знает это. Понимаю и я. Один приказ — и старый подонок подпишет таковой об устранении. Да, Вэи, конечно, предана и мила…» Белый карп с розовым отливом и его оранжевый более крупный собрат вились в чистейшей воде, среди ярких красных, лимонных, вишнёвых кораллов, словно ленты на руке повешенного трупа. Скользкие тельца плавали вдоль висящего на противоположной стене гобелена «Охоты на Единорога». Реплики того, что он видел в «Метрополитене». Рыбки непораненными проплыли мимо наконечников копий, сомкнувшихся вкруг в круг смерти для испуганного сказочного существа. Сосредоточенные, задумчивые, отстранённые лица охотников терялись в зелени деревьев, среди которых отчётливо выступал длинный острый рог, столь угрожающе высокий, но беспомощно хрупкий против железа наконечников и острия зубов собак, устремившихся вплавь за бедным пленником, застрявшим посреди реки. Однако рыбки плавали без подобных трудностей, не ведая таковых в радужном мире их клетки, созданной с величайшим искусством. «… но между ней и Конан я выберу последнюю. Ввиду её полезности», — Тобирама закурил, дымом закупорив некий немой, мощный крик протеста, который он подавил с нетерпящей неподчинения, диктаторской безжалостностью. Тёплый взгляд, очаровательная декламация древних китайских стихов, уникальное видение мира, чуткое сердце, наивный юношеский идеализм и мягкий шёлк её лёгкого силуэта — Вэи, конечно, прекрасна, он был бы глупцом отрицать очевидное. Однако и романтичным любовником, готовым на все безумства ради снисходительного взора, он себя не почитал. Хотя бы из уважения к своей аристократической гордости и жизням тех, кто рисковал ими ради общего будущего, начертанного им во множестве кабинетов. Тобирама вновь закурил. — «Переводчиков, даже очаровательных, я найду быстрее, чем верных и исполнительных информаторов…» Ставить людей охранять Вэи — будь добр обеспечить весь Специальный Комитет, чтобы параноидальный мозг Мадары не прочёл истинного намерения в его действии. Однако дефицит кадров сравним с таким же продуктов первой необходимости в бывшем Союзе. Тобирама просто так разбрасываться подчинёнными, как только разбогатевший глупец деньгами, не намеревался. Дым оставил мокрый след на идеальном аквамариновом стекле. Рыбки его не заметили. «Доктор должен защищать свою любовь. А я…» — Сенджу оборвался на полумысли, непростительно живой и трепещущей в холоде идеально отполированного, им же, мира. Лучше не позволить жить ей, чем рисковать всем ради иллюзии. — «… должен заняться другими делами. В конце концов, финансовые рынки вновь нестабильны, а во Франции весной планируются выборы президента. Главное, чтобы верх не одержали коммунисты, иначе придется пересматривать всю стратегию…» Он бросил окурок дотлевать в хрустальной пепельнице. В прозрачности её полукруглой грани проплыла безмятежная рыбка, не ведающая, что у неё есть отражение не только в стенках родного аквариума… … Вэи скучала их с Су Шу дому. Она проверила замки. Вроде заперты крепко. А всё равно тревожно. Коснулся ли души обжигающий лёд вины после разговора с маэстро? Наполненный чувствованием, словно стихи безнадёжно влюблённого поэта тон, встретился с усталой благодарностью слуги, который не находил приличествующих случаю слов, чтобы поскорее убежать от хозяина, внезапно растерявшего былую холодность. Она ощущала жгучую потребность в тишине — как монах в молитве, после посещения «квартала увеселений». Вина растекалась напряжением в сложенных вместе руках, согнутых ногах, спине, выгнутой, как у пойманной на крючок креветки. Ей казалось, что нечто острое, металлическое выходит из груди, пронизывая тело от позвоночника до сердца. Вэи нервно перевернулась на другой бок, сминая одеяло и воспоминания прошедшего дня. Её плюшевый зайчик «Шустрик» обнимал сдавленную рыданиями шею мягкими лапками. Словно сама бабушка пришла к ней из теней, чтобы даровать спокойствие мёртвых неустанному волнению живых. Вэи казалось, она видит в зеркале трюмо оранжевые цветы, стекающие огненными лепестками по колючим головкам «солнечных» кактусов. Однако соседнее кирпичное здание всего лишь постепенно погружалось в сон, и лишь некоторые окна, в пику тьме, полыхали тайнами ночного быта. «Мива-сама… бедная женщина… Почему мы восхищаемся лишь отцами и сыновьями, забывая о жертвах матерей? Ведь… я читала… в дневнике записала запавшее в душу… Ей изначально претила идея переезда в Японию. Она знала, к чему приведёт опрометчивость… Однако пожертвовала спокойствием и счастьем во имя ребёнка, которому суждено было видеть лишь мрак смерти…» — Мотидзуки слабо зевнула в мягкий ворс макушки, который, быть может, ещё сохранил мельчайшие крупицы аромата деревенской избы и свежести скошенной травы, пропавшей в душистом богатстве запаха горячей выпечки. Она слышала лишь грязновато-чистую горечь хозяйственного мыла и сахаристую сладость однажды пролитого на уши сиропа. Неужели не отмылся?.. Практически утонув во сне, она расслышала шелест. Звук, постепенно набирающий децибелы, излишне высокие для квартиры, в которой находится всего лишь один человек. Она. Ошибалась. Полагая, что мудреный китайский замок защитит её от опасностей, Вэи забыла задвинуть щеколду, как предупреждал её Сасори… Так спешила, вернувшись промокшей после почты, закончить безумный день. Однако, оказывается, последнее действие скрывалось за непродолжительным антрактом спокойствия. Мотидзуки мгновенно очнулась и села. Лязг железа о железо усиливался, предупреждая, подгоняя… — Ками всемилостивые! Грабители! — она думала, что говорит слишком громко, но, как и во сне, её голос был слышен лишь ей одной. — Нельзя к телефону! — тихий удар скатившегося с кровати тела вывел из него необдуманность первого желания. — Они уже здесь… убьют… Кто помешает? Бежать! Куда?! Угроза нарастала вместе с интенсивностью ускоряющегося, увеличивающего обороты «клац-клац» замка, который, подобно последнему защитнику крепости, побитый, изувеченный, в пробитой броне продолжал до последнего издыхания стоять на позиции. Эти бесценные секунды, подаренные стальной выдержкой, искусным мастерством производителя. Нельзя терять жизненно-необходимый дар на размышления, оттягивающие спасение, отнимающие мгновения у истекающего кровью выигранного времени. Вэи — не сомневаясь — вскочила. Руки потянулись к чёрной сумке. Внутри — паспорт, деньги, спасительная «Моторола». Не думая, запихнула в чёрную пасть зайчонка «Шустрика» и эксклюзивный подарок Сасори в бархате. Окно манило слабым мерцанием неона в тумане и тьме. Придётся. Иного выхода — нет. Даже если у Акасуны имелось оружие, Вэи не знала, где он его хранил. Она не могла позволить себе тратить слишком много драгоценных капель секунд на поиски. Отсутствие мыслей смело препятствия неуверенности, а решительность, подкрепленная адреналином, горела в каждом мускуле рук, запихивающих под одеяло игрушки. «Пусть думают, что я ничего не слышу. Секунд тридцать выиграю», — сдирая губы в кровь, она ощущала, как кожи касается холодный шёлк пеньюара, штор. Слух резал металл, распиливаемый в нервном нетерпении. Токио поцеловал спину. Взглянув на карниз, она взглотнула. Не слишком узкий, но и не настолько широкий, как стены знаменитой Вавилонской башни. Одной лишь хрупкой комплекции она обязана возможностью рассматривать данное безумие как вероятность спасения. «Быть может, если спрячусь, то они не найдут?» — наивная надежда согрела тело, ласкаемое чёрной пустотой, как огарок свечи, к которому окоченевший нищий поднёс руки на миг. Миг сладостный, но недолгий, ведь огонёк погас. Его потушили сдавленные мужские голоса, застрявшие в прихожей: — Быстро будим девчонку! Седьмой, ты убедишь её натянуть шмотье. — Тьфу, жаль, Первый, что нельзя по-старинке. — Приказ начальства. Нужно ему, чтобы всё выглядело естественно. «Они пришли не за сокровищами… за мной!» — Вэи едва не упала в раскрытые руки города. Мокрые пальцы содрали покрывшуюся коркой кожу о шершавый камень. Глухота сердцебиения в ушах прерывалась лишь голосом Конан: «Не заблудитесь… Остерегайтесь тёмных переулков». Её предупреждали. Ворох вопросов — за окно. Неважно, кто и зачем. Главное — как. Выбраться из апартаментов, оккупированных минимум семью вооруженными мужчинами. Мотидзуки резко задёрнула тяжелую портьеру. — «Еще тридцать секунд на жизнь». Повесив сумку на плечо, перекрестилась. После, помянув ками, шагнула в руки холодного ветра. Он незамедлительно, точно изголодавшийся любовник, набросился на Вэи. Растрепав чёлку, пытался сорвать с тела, уже обласканного страхом, одежду. Это была извращённая, невыразимая мука, когда звон в ушах перекликается, точно часовой, с воем машин под ногами. Туда она не смотрела. Босые ножки шлёпали по нетронутому человеческой кожей карнизу. Мирно спящие голуби в паническом ужасе улетели — их жердочку заняла птица покрупнее. Её коричневые перья блестели в буром тумане намокшей медью, отражающей бесчисленные огни фонарей, окон, вывесок. Вэи шептала, не помня слов: — Матерь Всеблагая! О, ками, всемилостивые! Пару шагов! , … Ох, боже!.. Я так далеко от окна! Мотидзуки действительно удалось продвинуться до гостиной. Спиной она ощущала стекло окна, за которым недели назад звучали безмятежные стихи на её губах, постепенно смолкающих под чарами сна. Пальцы сжимали гладкость отполированного камня. Найти бы уверенность в том, что делая следующий шаг, нога не окажется в хватке ночи, жаждущей новых потрясений для дня. Очередных заголовках о самоубийствах белых воротничков… Взглотнув, она слышала, как молится, делая это так невольно и легко, словно всякое обращённое Ввысь слово — дыхание. Пальцы до новых царапин хватались за выступы подоконников. «Боже… ками… сохраните… родителей ради, спасите!» — Вэи слышала взрыв погрома в спальне маэстро. Лишь несколько секунд назад она прошла рядом с проломом окна, за которым разбивались драгоценные люстры, летели со стен бесценные картины, усыпанные осколками древних ваз. Она слышала, как плачет от отчаяния. Пальцы нащупывали иллюзорный цвет светофора. Красный. Далекий билборд «Konoha Korporation» давал знать, что корпорация инвестирует в будущее. «Такое, как мое?» — мысль пронеслась, как стая голубей, кружащаяся над ней, словно толпа почитателей, стремящаяся к звезде. Пустота схватила за пятку. Вниз! Быстро! Вниз! Окунись в море света и гомона, растворись в расщепленном туманом неоне! Позволь волнам мягкого света фонарей омыть твоё тело перед переходом… Причастись бездной. Узри небо так, как это делает голубь, пролетевший мимо твоих волос! Вэи рывком ворвалась на соседский балкон, слыша, как симфония достигла апогея в крике: — Сбежала!!! Она принялась отчаянно барабанить в дверь, пока на балкон с револьвером на перевес не вышел пожилой профессор нейробиологии. Глаза за плоскими стеклами очков расширились, напоминая те далекие огни фонарей, горящие внизу. Словно рыбки, плавающие в чёрной воде огромного стеклянного аквариума, шарики света фар и уличного освещения плескались среди каменных водорослей зданий. — Всеблагая Аматэрасу, как вы тут очутились, госпожа?!.. Племянница моего дорогого друга Сасори-сама? — Сложно объяснить! В его дом… ворвались… Какие-то грабители… Я по карнизу… Прошу, вызовите полицию! — Вэи продемонстрировала пустые руки. Босые ноги, мокрые, в грязи, как её пальцы, до боли сжавшие лямку сумки. Профессор, имени которого она не помнила, с готовностью впустил её внутрь, накрепко закрыв балкон. — Ванная — вторая дверь сразу по коридору. Полагаю, Вы бы пожелали умыться… — тёплые карие глаза сочувственно взирали на скрючившуюся женскую фигурку, похожую на майко, обронившую свой веер. Склонившуюся, но не могущую найти нечто важное. — Нет-нет, мне нужно бежать! Срочно! — Но… — Молю, не задавайте вопросов! Я всё объясню в участке! Не могу оставаться, иначе вы будете в опасности! — Вэи тараторила, представляя, как семеро без зазрения совести ворвутся в дом к одинокому старику. «Недолго догадаться, куда я могла деться!» — Эти злые люди — конкуренты моего друга. Они думают, что он доверил мне важные документы… И они ворвутся сюда, если я останусь! Прошу, дайте мне мужское платье! Профессор не нашёл сил и аргументов против… В конце концов, мужчина, путая цифры на стационарном телефоне, понимал, что племянница столь уважаемого человека не стала бы вытворять подобные фокусы без действительно важной на то причины. К тому же, спиртным от неё не разило, а язык, вполне бойкий для одурманенного наркотиками, выводил имеющие смысл, пусть и безумные фразы. Вэи в несколько мгновений натянула поверх платья юкату, набросила наверх хаори, а ноги скрыла в зимних сапогах на молнии. Косу спрятала под тканями кимоно, а голову покрыла шляпой. Запасные очки уже лежали в кармане. — Я всё верну, господин! Берегите себя! — она выбежала из квартиры, намеренно громко стуча ногами, когда поднималась на несколько этажей выше. Оставив рядом с лифтом пеньюар, она тихо спустилась вниз и, опершись на зонт трость, чинной походкой вышла из подъезда. Сумку несла в большом синем пакете. Каждый шаг казался приближением к смерти. Она видела огромный, вписывающийся в роскошный автопарк, чёрный внедорожник. Внутри, опустив окно, сидел человек в чёрной медицинской маске. «Нетрудно догадаться. Не на метро они же добирались», — Вэи не опускала голову, но и на машину не глядела пристально. Обошла её с багажа, обратив внимание на номера. — «Буду повторять, запомню». Адреналин расчищал сознание от желания убежать за кусты, как будто хлипкие ветки могли спасти от оружия и загребущих рук. Водитель обратил внимание на невысокого человечка, похожего на интеллектуала. Тот, отстукивая дробный ритм, шёл по тротуару к шлагбауму. В руке, затянутой в черную перчатку, мигала токсичной зеленью «Моторола». Только голос заглушала чечетка зонта, громкие шаги. — Да… да… Вы говорили, что я могу обратиться к вам? Так вот, мне нужна ваша консультация по одному щекотливому вопросу. Потеряв интерес к человечку, живущему в мире своих книжек и изобретений (всё же в этом доме обитали лишь заслуженные деятели науки), водитель встрепенулся, когда ему сообщили о том, что девчонка сбежала. — Не гони… Никто тут не падал… И девок никаких не проходило… Только мужичок в кимоно по телефону базарил. Смутное сомнение закралось в не раз битую черепушку мужчины, только вой сирен прервал его мыслительный поток, осыпавшийся градом ругательств на начальство, девчонку и «легавых». Тем временем автобус уже доставил Вэи до метро, где её ожидал «Роллс Ройс» господина Иванова.