Часть 44: Добро пожаловать в прошлое

Подогретое вино привнесло покой продрогшим костям. Горячими потоками стекая по гортани, древнейший из напитков оправдывал свою славу, гремящую о том, что в каждой красной капле кроется крупица истины. Сейчас, истина была в том, что бургундское уносило прочь дрожь, сотрясавшую тело ещё полчаса назад. Вэи посмотрела не на собеседника, но вокруг. Тёмно-коричневый мрамор, похожий на имитацию дубового паркета, расстилался вдоль пустой столовой. Античные колонны поддерживали тяжёлый, как её недавнее ожидание смерти, белый потолок, казалось, сооруженный лишь для того, чтобы многоярусная люстра, будто сотканная из звёзд, могла существовать в этом величественном римском аскетизме. Ночь и полутьма не позволяли разглядеть реплики великих шедевров. Будто укрыв их туманно-пепельной вуалью, случай не позволял отвлекаться на иные сюжеты, кроме тех, что оказались причиной появления девушки в обществе одинокого, откровенно пугающего мужчины. Господин Иванов сидел рядом, — она во главе стола, он по левую руку, — и курил, смотря на её наливающиеся румянцем жизни щеки. — Галатея оживает, — его скупая усмешка покоробила хрупкое спокойствие, возведённое наспех и не наверняка. Вэи кивнула, не видя стыда в естественной реакции организма на переход из холода в жар. Однако вино было её единственным источником спасительного тепла. Присутствие бывшего генерала КГБ рядом отдавала морозом морга — той смертельной опасности, о которой думать не хотелось по возможности никогда. — Благодаря Вам… живёт, — заметила Вэи, ощущая сладость родного языка. Она словно съела конфету, отложенную на тот самый, «особый» случай, о котором никому неизвестно. — Спасибо за то, что поверили. — Я думаю, Вы бы поступили более изобретательно, если бы желали пригласить меня на свидание, — господин Иванов на мгновение заглянул ей в глаза. Вэи гильотинировала время контакта. Отвела взор, обратив его на длинный чёрный стол, теряющийся в расплавленном золоте, изливающимся из электрических свечей огромного канделябра. Грань между твердым и пустым — практически незаметна, как и тонкая линия между шуткой и фактом в голосе Григория Афанасьевича. — Я бы предупредила заранее и обошлась бы без третьих лишних, — Вэи поднесла бокал к губам, чтобы ощутить невидимый поцелуй тепла. — Воистину, я не хотела вас обременять… — Ну что вы, помочь прекрасной даме — это вовсе нетяжёлая работа для мужчины, — Григорий Афанасьевич поймал её взгляд, когда у Мотидзуки не оставалось возможности рассматривать что-то, кроме человека, протянувшего ей руку помощи в стальной перчатке. Усмешка — мягкая, прикрывающая жестокость. — Тем более, мне с момента вашего звонка, хотелось бы узнать, почему такая прелестная леди обратилась не к рыцарю свободы-демократии, а старому дракону, в прошлом охранявшему тоталитаризм? Лгать? Опять плести паутину сказок, чтобы оправдать безумие, которому даже сама она не может найти оправдание ни в одном известном ей языке? Вэи смотрела, как оставшиеся рубиновые капли бургундского стекают по кристальной прозрачности бокала. Их горячее прикосновение растопило холод сдержанности. In vino veritas. — Я боялась… втравить его в эту схватку противоборствующих сил. Они находятся здесь, в Японии. Это их борьба, в которую я бы не хотела втягивать мистера Смита. У него… — она поставила на стол пустое стекло, заглушив трепещущий на губ вздох. — … как представителя Штатов на землях Страны Восходящего Солнца руки связаны в такого рода делах. Любая неосторожность может повлечь международный конфликт. Вы же… скоро улетите. И Вы — достаточно могущественны, чтобы никто не осмелился покуситься на Вас. Портьеры покачивались, словно грозовые тучи, сорванные с небес и запертые в этой мраморной гробнице. За французскими окнами в чёрных рамах переливался, точно наклейка из сыпучих шипучек, Токио, ещё недавно норовивший стать её огромной каменной могилой. Вэи нервно выдохнула проклятия, сжимая руки в кулаки на коленях. «Сразу вспоминаю стихи Хуан Чжэнь-чэна: Потеплело. В раздумье Стою у открытых ворот. Устремился за город, в деревню на запад пошел. Тревожусь о веке: пережито немало невзгод… Действительно, я пережила… Просто выжила. До сих пор жива. Словно Мива-сама, я брожу в темноте какой-то странной судьбы, как будто моей, но в то же самое время мне не принадлежащей. Разве должна обычная девушка из маленького района Москвы вдруг оказываться центром какого-то заговора криминальных структур Японии? И причем здесь Конан?» Вэи ощущала, как нагревается кожа, точно доменная печь, могущая расплавить даже очень крепкие породы. Захваченное у соседа кимоно оказалось зимним — идеальным для ночного побега, но не беседы в отопленной комнате. Однако намёки господина Иванова, прозрачные, как кавказские воды, омывали её ледяным потом лишь от мысли ослабить пояс или хотя бы сбросить хаори. Только он всё видел — несомненно, читал её, как сборник статей об агентурно-следственной работе КГБ. Ухмыляясь, про себя, покачивая головой, — незаметно, ставя оценку происходящему, — молча. — Благородно. И весьма удивительно, что в тот момент, когда вам следовало бы думать о собственной тонкой коже, вы заботились о шкуре Смита. Пожалуйста, не думайте, что он — добряк и простак с хорошо подвешенным языком. У него хватает… связей. Таких, которые люди вроде вас называют сомнительными, — забивая новый гвоздь в её окровавленное сердце, он с улыбкой императора, отдавшего приказ на растерзание пленных диким зверями, поднялся со своего места и медленным, чётким, выверенным шагом, не забывшим строевую подготовку, направился в чёрную комнату за красными гардинами. — Я принесу ещё вина. А вы не стесняйтесь и снимите с себя этот уродливый халат. Не упали с седьмого этажа, так упадете в обморок от перегрева. Она не нашла нужным отвечать в спину, бросаться бесполезной колкостью, которая к тому же не жгла язык ядовитым словцом. Он помог ей избежать уже которой опасности… Да и общество её начальника действовало на организм так, что создавало иммунитет против подобных выпадов, словно яды, не воздействовавшие на Митридата VI. Когда Григорий Афанасьевич вернулся, он застал Вэи за попыткой накрыть себя тёмно-серой накидкой-хаори. Ускорив шаг, он, словно орёл, пронёсся мимо и сорвал, как ураган, с её плеч тёплую верхнюю одежду на ватной подкладке. — Кажется, я приказывал снять с себя уродливый халат. — Это вообще-то не часть кимоно, а… — Вэи резко обернулась, постаравшись выхватить не свою вещь, но её пальцы поймали лишь тёплую пустоту. Господин Иванов брезгливо откинул мягкий хлопок на спинку дальнего стула. — Тряпка. Неважно. Я не разбираюсь в этих подвидах местного народного костюма, и не то, чтобы я желал слушать об этом лекцию в… — карманные часы блеснули в темноте на мгновение, прежде чем исчезнуть в кармане жилета. — … половину второго ночи. — Ками, так поздно! — Вэи, обхватив дрожащими руками плечи, отошла от застывшего в двух шагах от неё мужчины. Не находя в себе сил отчитывать старшего по возрасту и званию, она покинула зону досягаемости наглых рук. Желая быть ближе к выходу, она подошла к окну. Сумка со всеми документами не покидала её плеча. — Жить никогда не поздно, — однако голос, низкий, но настойчиво-мягкий, словно неспокойный дух, следовал за ней по пятам. Она ощутила его тёплое дыхание над макушкой, отчего тело покрылось иглами мурашек. Ей хотелось уйти, но отступление перекрыто, в отличие от флангов. Только рука, скрытая под белой рубашкой, как бы невзначай поправила штору, как бы намекая о бесполезности резких действий. Не переступая черту приличий, господин Иванов, тем не менее, мягко курсировал возле, и она не могла расслабиться и на долю мгновения. — Для смерти же подходит любой момент. — Пожалуйста, давайте не будем об этом… Я не привыкла убегать от неё в полночь по карнизу. — Видимо, опыт у вас все же был и до карнизоходства, — Григорий Афанасьевич провел пальцем в воздухе, очерчивая контур её ладони. — Раны уже немного затянуты. Я сомневаюсь, что ваш японский эксплуататор отравляет вас шпионить за конкурентами или забираться по строительным лесам без перчаток. Вэи нагими лопатками ощутила прикосновение мятой сорочки. Её нутро будто состояло из копошащихся страхов и ползучих кошмаров, и оттуда уже невозможно извлечь тёплый, трепещущий стыд за своё полуобнажённое тело в объятиях шёлка, голое для глаз, с безостановочной бесчувственностью камер-слежения наблюдающих за ней. Она только сделала шажочек вперёд, ещё ближе к стеклу — серому от туч, разбитому от дождя. — Да, было дело… Почти авария, — простыми словами она описывала скатывающийся с пригорка мотоцикл, тонущий в бескрайнем море разжиженной грязи на незавершенной, до конца не начатой стройке. — Полагала, не я была целью… Теперь не уверена. Рыдание поселилось в горле, точно летучая мышь в дыре прогнившего сарая. Острые отростки на крыльях царапали стенки, — гортань саднило нещадно. В носу щипало, как будто там запускали салюты. И город слился с небом в единое чёрное пятно космической дыры, засасывающей в своё нутро всё, включая свет. Вэи вдруг стало так темно. «Единственный, кому я могу довериться, не боясь навредить, — он сам кому угодно испортит существование, — это тот, кого я до дрожи боюсь», — скорбь о прошлом сменилась оплакиванием настоящего, столь же зыбкого, как вера в завтрашний, лучший день. — Не понимаю, кому и что от меня нужно… Я ничего плохого никому не сделала! Даже вот, одному из наших помогла в грязь лицом перед Тобирамой-сама не упасть… Никого я не подставляла, ну разве что невольно заняла место одной дамы на вечере, но да я даже не просила о такой милости! Сам вот, эксплуататор, осчастливил! И дарить мне ничего дорогого не просила, потому что помню, даже вот несколько лет назад, в Москве, — лучше не отсвечивать дорогими вещицами, а то начнут шептаться за спиной!.. Я просто жила, как утка, прячущаяся в камышах на ночь, а утром выплывающая на реку жизни, чтобы взять столько, сколько нужно мне. Не больше! Я вообще всю эту корпоративную глупость ненавижу… Один обман вокруг, все друг друга тайно презирают, а в лицо улыбаются, словно бы действительно уважали… И… И… И в университет я хочу поступить, куда я желаю, а не тётя. Но разве это всё настолько плохо, что за мной открыли охоту? Рисковали, проникая в один из элитных жилых комплексов Токио, чтобы доставить какому-то Господину? И зачем? Я даже не помню ничего из того, что переводила… Открыв губы, выпустив наружу эту упрямую и жуткую летучую мышь, Вэи ощутила, как ей стало значительно легче дышать. С каждым вдохом очертания столовой приобретали строгую холодность прямых линий, а не сюрреалистическую расплывчатость цветных атомов. Так страдание расщепляет мир. Оживляет его, заставляет сердце биться чаще, глубокий, грудной голос над самой головой. Вэи видела в окне призрак бесцветного лица, совершенно лишённого какого-либо сострадания или понимания, даже сосредоточенности на нём не было. Только пустота выжженных мыслей. — Достаточно лишь быть связанной с определенными людьми. Даже если вы ничего не делали сами, ваши близкие вполне могли совершить это за вас, но сторицей расплачиваться придётся вам же, — отражение Григория Афанасьевича положило руки на её плечи. — Вы же историю, полагаю, знаете, причем достаточно недурно. Вспомните, что сделали с женами и детьми Пугачева? Да и в ваших любимых японских и китайских книжках явно рассказано много интересного о женах министров, правителей, которые в результате интриг становились врагами народа. Не все они что-то сделали и сделали бы, останься они в живых или хотя бы на свободе. Со своей стороны, могу сказать, что я знаю, считайте, из первых уст о пытках жены Лакобы. Думаете, бедная Сария своими действиями накликала на себя застенки? Или его четырнадцатилетний сын сделал что-то, достойное расстрела? Едва ли… Просто не повезло оказаться связанными не с тем человеком. Вэи закрыла лицо руками и заплакала. Ей и стыдно не было, только страшно. — Господи… Ками… — Едва ли кто-то из откликнется на ваш зов, Варя, — своё имя, данное при рождении, пригвоздило мысли к этому моменту — времени, застывшему, как желе в холодильнике столовой. Словно попавшая в сладкий сироп мошка, она замёрзла вместе с жидкостью, став единым целым со сладкой массой. Его руки, словно опущенная во внутрь ложечка, тоже замерли на её плечах. Зеркальное отражение, наложенное поверх реальности, расстилающейся туманом, виднелось лишь часть этого огромного, всеобъемлющего призрака. Господин Иванов казался неестественно бледным, взрослым, а она — полупрозрачно-мягкой, слишком молодой. — Особенно, если эти подонки всё же смогут найти способ втянуть вас в свои интриги ещё глубже. Я подозреваю, что всё же вам не стоило связываться с тем Доктором, я имею в виду Сасори Акасуну, у которого вы живёте. — Господи… Да откуда же?! — Вэи встрепенулась, как птичка, наконец-то осознавшая, что она запуталась не в ветвях, но округлых когтях орла. Она постаралась сделать шаг к окну, но её словно вдавили в пол лёгким нажимом рук. Усталость, выскребшая из тела остатки жизненных сил, возобладала над злостью, а чужая сила — над волей, ещё не оправившейся от потрясений прошлых часов. Успокоиться. Выдохнуть. Отпустить. — Вы зачем следили за мной?! Цветы дарили… Я не понимаю! Мы же даже не разговаривали! — А инцидент с зажигалкой? — Григорий Афанасьевич откровенно насмехался над дрожью рук, голоса. — Я хотела всего лишь помочь! Загладить конфликт! — И помогли, и загладили, и я помог. Хорошо вышло, не правда ли? — он опустил ладони, оглаживая кожу, не защищенную даже тонкой материей. Проведя пальцами вдоль напряженных плеч, острых локтей, остановился у запястий. Никакой нежности, чувственности. Голый осмотр. Так бы её обыскивали на границе, была бы необходимость. — Вы — симпатичная личность, Варвара Дмитриевна. Красивая молодая женщина. Профессионал своего дела. Какая ещё причина нужна, чтобы не подарить вам букет после первой встречи? Сами же сказали, я скоро уезжаю. Времени на сантименты, долгие взгляды, беседы у меня нет. Вэи постаралась мягко высвободить руку так, словно нитка силится вырваться из ушка иголки. Половина ладони прошла, но он сомкнул хватку на пальцах, сжимая, сдавливая с повелительной усталостью. — Пойдёмте, я проведу вас в библиотеку. Там удобнее говорить, — он повёл её за собой, продолжая всё так же настойчиво-легко придерживать за пальцы, жаждущие тепла комнаты, а не холода грубой, шершавой кожи. — Вы уже, полагаю, настоялись сегодня на карнизе. — Не больше, чем сейчас у окна, — Вэи ближе прижала к боку сумку с документами, этими последними осколками её идентичности в городе, отнявшем у неё практически всё. Кроме жизни. — Я всё же осмелюсь сказать, раз хватило дурости и смелости бежать, будучи запертой на седьмом этаже; я не верю Вам. Ни Вам, ни Вашим словам о моей селективной красоте личности и тела. Может, в этих изречениях и теплится огонёк истины, но питается он от тайны. — Я всё спрашиваю, что вы делаете в переводчиках? С такими данными, быстрым реагированием, и самоконтролем Вам бы в Первое Главное Управление, или ПГУ — разведка заграницей. Может, вы и вправду шпионка? Чёрт бы разобрал, но не я, — свободной рукой господин Иванов плавно отодвинул красный бархат, заструившийся по его снежно-белым пальцам кровавыми разводами. — Да, я не сказал основного. Однако, полагаю, для этого рода бесед требуются силы, а вы без моей помощи едва держались на ногах. Мне бы не хотелось иметь проблемы с правоохранительными органами. Вошли сами, а выходить пришлось на каталке врачей. Остановившись у кресла, он указал кивком направление её будущих действий. Садиться. И она опустилась в аромат кофе, ветивера, и горького-горького табачного дыма. Коричневая кожа с натянутым скрипом прогнулась, будто треснула, словно корка на застывшей карамели. Вэи перекинула косу через плечо, ощутив, как кончик щекочет ногу. А сумку прижала к креслу под ногами, как часто делала с многочисленными покупками в метро. Григорий Афанасьевич усмехнулся, смотря на стекающую по её груди густую чёрную змею, подобную резному узору на книжном шкафе. Выполненный из тёмного дерева, он был похож на фолиант раскрывшийся на подставке. Расположенный в углу, он занимал сразу две стены, находясь за неподъёмными креслами. Всё создано для беседы. Даже столик разместили, чтобы на искрящееся огнями стекло можно было ставить вино и тарелки с фруктами. Она невольно вздохнула разнице между тёмной насыщенностью яблок и итальянской яркостью зелёного винограда, окружающего апельсин, как россыпь космических тел Солнце. — Берите. Вам нужно поесть и выпить. Господин Иванов коснулся грозди кончиками пальцев. Неужели она слышит натяжение, хруст плода, оторванного от остальных? Нет, воображение играет жестокую шутку в присутствии более немилосердного остряка. Вэи потянулась к яблоку. Гладкая поверхность скользит в руке, словно воспоминание о старых деревьях на хуторе. Оно счищает с кожи нечистый холод прикосновения непрошенного, а оттого и кощунственного. Она слышит хруст откусанного фрукта и надламывающийся смех. Видит, как льётся в бокал вино. — Так и тянет вас, женщин, на яблоки. — А вас, мужчин, на загадки. Григорий Афанасьевич ответил лёгким движением плеч, безмолвно выражая насмешливое согласие с её словами. Бутылка в его руках становилась всё менее красной и всё более зелёной. — Жизнь крайне прозаична, если вы успели заметить. Всё в ней циклично и достаточно тривиально. Капля мёда в этой бочке дёгтя лишней не будет, даже лёгкая сладость способна изменить общий букет напитка; что вам и докажет это вино, — он застыл с протянутым бокалом, требуя подчинения и отсутствия возражений. Вэи ощущала подсознательное желание взбунтоваться и выразить нежелание, однако здравый смысл, оживлённый выпитым ранее бордо, твёрдым голосом неумолимого суфлёра диктовал ей слова нужной партии. — Надеюсь, вам нравится лакрица. Она особенно ощутима после второго глотка. — То, что является сладостью для одного, может обернуться горечью для другого, — Вэи опустила руку с бокалом красного из виноградников Вальполичелла. Касаясь ножкой стекла столика, она продолжала медленно отрывать зубами яблочную мякоть, ощущая, как кислота смешивается с терпкостью расцветающего во рту послевкусия вина. — Я просто надеюсь, что никак не повлияла на ваши действия… своими, невольными. Отнюдь не хочу, чтобы Вы подумали, будто я питаю надежды на некоторую… неприемлемую близость. — Неприемлемую — кем же? Обществом? — он смотрел на неё сквозь прозрачно-рубиновую призму бокала. Стекло размывало действительность, лицо, пропитанное красками жизни, которыми её щеки окрасило тёплое вино. Серые глаза смотрели на него с таким ощутимым недоверием, что оно покалывало острым раздражением на кончиках пальцев. — Вашей моралью? — Моим положением и, да, моралью, — Вэи осторожно нажала тоном на это слово, вызывающее зачастую множество насмешек и презрительных комментариев о ненужности такой концепции, сковывающей свободу движения на пути к цели. — Я совершенно Вас не знаю. Совершенно не испытываю к Вам каких-либо нежных чувств, которые могли бы оправдать неосторожно брошенное мною слово или взгляд. Я совершенно… — … не желаете со мной знаться? — господин Иванов подавил протест — её — глубоким смешком; свой — глотком итальянского, затмившего желчную кислоту злости терпкой сладостью лакрицы с табаком. — Не сомневаюсь. Я вижу это, Варвара Дмитриевна. И Вы не так уж пытаетесь скрыть неприязнь ко мне. Это связано с Лубянкой? — Вы можете меня винить в том, что внушало государство на протяжении всей жизни? — от защиты к нападению, так решила Мотидзуки, которой не хотелось резко оказаться виноватой стороной в отношениях, которые иначе, чем — необъяснимыми — невозможно было подписать. — Я не… ненавижу вас или презираю, Григорий Афанасьевич. Я просто Вас боюсь. — И при этом Вы смело в этом признаётесь. Как мило, — он слегка качнул рукой, и алый лизнул её лицо с единственным выражением опасения на нём. Словно бы он действительно привёл её на допрос. — Однако я уже много лет, ещё с парадоксальных времён Горбачева, не занимаю поста, который приводит вас в трепет. Облеченным властью я был, но, полагаю, в те времена вы были ещё крайне юны, чтобы представлять интерес для меня. Хотя ваша уважаемая тётушка приводила вас к нам в гости, не правда ли? Вэи зареклась удивляться — сегодняшняя ночь, словно предпраздничные сумерки, была полна таких чудес, что хотелось бы списать каждое из них на влияние сверхъестественных сил. Они смогли хотя бы оправдать то безумие, что увлекло её в хоровод событий, наряженных в чудовищные одежды, словно люди на Каляды. Однако она ощутила неодолимое желание броситься бежать из тёплой библиотеки, пахнущей ветивером и деревом, обратно в горькую, неоново-яркую токийскую ночь. В её холодном одиночестве она хотя бы оставалась такой же тенью, как все, а не картиной с известным зрителю содержанием. — Милая женщина, разговорчивая, как напольные часы в моей старой квартире — бьют ровно в то время, когда ожидаешь услышать звон, — господин Иванов слегка отдалил от себя стекло, и серые глаза стали к нему ближе, чем ранее. — Однако речь не о ней и не о вашем детстве. Ведь, в отличие от моих мотивов, всё это вам и без того хорошо известно. Отпив из бокала, генерал в отставке хрипло усмехнулся. Идеально ровная спина согнулась под тяжестью воспоминаний: — Знаете, неплохая есть цитата у Руссо в «Новой Элоизе»: «Любовь, которая уравнивает всё, не возвышает человека, а одни только чувствования». Я могу сказать, что это — есть истина, ведь я сам жертва такой «уравниловки» любви, когда ты остаёшься там же, где начал, но где-то в нутре пробуждается нечто, заставляющее тебя поверить, будто ты паришь над землёй и всеми предрассудками общества, в котором живешь. Как вы понимаете, происходит подобное в юном возрасте. Даже в среде, в которой довелось расти и развиваться моему уму, цинизм — здравый смысл — не проедает всё мечтательное и поэтичное на пороге шестнадцатого года жизни. Вы ведь ещё помните, как красива Москва зимой? Центр, я имею в виду. Кремль, ГУМ, Собор Василия Блаженного… Всё в снегу, всё красиво. Такая неживая красота. Я любил этот пейзаж, когда, будучи на два года моложе, бежал, как замыленный чёрт, на Малую Никитину, чтобы заняться пианино. Да, действительно, Варвара Дмитриевна, я не похож на человека, могущего выпустить из-под пальцев хоть что-то живое, как звуки, а не хрипы мучимых мною заключенных?.. Господин Иванов засмеялся смехом, от которого заледенел на теле пот. Воистину, я даже не буду оспаривать вашу точку зрения, мы здесь не проводим курсы по введению в структуру органов госбезопасности. Однако скажу лишь, что в те годы я мучил лишь своего однокашника тем, что побеждал его в шахматы, и мать, которой категорически не нравилось моё произношение на французском. Я верю, что и её я доводил до белого каления своей, откровенно говоря, более, чем посредственной — бездарной — игрой. У меня слух на ложь, но к музыке я туг на ухо: в этих звуках нет неправды. А мне это было непривычно уже с детства. Зато лестница в бывшем доходном доме была для меня родной — каждая выбоина, отколовшийся камень или засечка стали знакомы мне, как оттенок краски на стене возле заветной, тёмно-изумрудной, почти голубой двери. Она выходила из неё, словно Царевна-Лебедь Врубеля из морских пучин. Белые платья, которые она любила больше всего, возникали из темноты прихожей, как обещание земного Рая. Вы ведь простите старику полёт фантазии? Поэт из меня никчёмный, но я всё же бы хотел написать её образ в вашей голове, раз фотография осталась у меня на вилле. Однако, смотря на вас, Варвара Дмитриевна, я вновь вижу перед собой её лицо — те же мягкие черты с монгольским оттенком, большие глаза, смотрящие с немым пониманием и прозрачной грустью; волосы, разумеется, длинные, чёрные, густые. И ведь во время войны она носила их до плеч. «Хоть какая-то часть меня в рост пошла», — замечала она за общим застольем, когда какой-нибудь Жуков отмечал её «генеральскую шинель». Она, назову её без фамилии, Лада, ненамного выше вас, Варвара Дмитриевна. «Гриша, ты как всегда вовремя, даже слишком. Проходи, снимай боты. Можешь даже пошуметь, мужа всё равно нет. Галина Дмитриевна, как там кисель, чай ужо готов?» — меня встречали эти слова с сильным деревенским выговором и нежный французский парфюм, окутывающий, точно какой-нибудь церковный ладан. Хотя это «Baghari Robert Piguet», что весьма странно. Я слышал этот аромат в самом флаконе — сладкий, совершенно приторно-дамский. Но именно её кожа раскрывала иностранную марку так… по-русски, простите мою сентиментальность. Меня усаживали на крутящийся деревянный табурет, рядом со мной садились, мною занимались самоотверженно. За окном шёл снег — неспешно и мягко. Так лился её голос, а я наслаждался им, ею, не той — игрой на инструменте. Он был не более, чем большим, тяжеловесным предлогом чаще бывать в гостях у… пожалуй, я обойдусь без фамилий. Муж Лады умер недавно, не хочу ворошить память старика, тем более в вашей головке, вы его наверняка знаете, как следующих персонажей — Берия, Жуков, Меркулов… Вижу, вы поняли, о ком речь. О, там и Ежов был, и каких только под… кхм, коллег моего отца не водилось в нашем тесном кругу. Как вы понимаете, с детства я рос не с портретами вождей перед глазами, а их лицами собственной персоны. Скажите, как не повезло? Отвечу — отнюдь ведь в отличие от многих из них, я и мой отец остались живы. По тем временам, более почетная награда, чем любой орден или дача. Лада клала руки поверх моих, показывая, как правильно. Делала она это с грубоватой нежностью, не стремящейся ранить, но пытающейся научить, вколотить в пальцы последовательность, ту методичность действий, которая кажется лёгкой, как клацанье печатного станка, когда смотришь за машинисткой, и мучительно-невыносимой, когда ты — та самая наборщица значков. Я крал эти мгновения бессовестно, безжалостно. В первую очередь, к самому себе, ведь знал прекрасно, что Лада никогда не будет моей так, как желала моя пылкая душа юноши, впервые влюбившегося во взрослую женщину. А ведь она — совершенно обычная, по-обыкновенному несчастная крестьянка, приехавшая в Москву учиться, которая, к несчастью, повстречала друга моего отца. Его имя я также оставлю за кадром этой истории… По тем временам, вырваться из колхоза — это роскошь, непозволительная тем, на чьем труде держалось полуголодное большинство и сытое меньшинство страны. Однако у Лады получилось. Она хотела поступать в музыкальный, вот такая у неё была мечта. Оказывается, её мама когда-то учила музыке дворянских ребятишек, но вот судьба забросила семью в деревню после того, как Революция отняла у неё работу и мужа. В каком-то бородатом году там в местной школке появилось старое, «барское», пианино, расстроенное, как чёрт в церкви. И всё же Лада выучилась играть и вознамерилась выступать не перед соседями с их грязными полуграмотными детьми, но большой публикой столицы новой Империи. Только в одном из кафе, во время выступлений, её заметил господин N. И, как вы можете себе вообразить, Варвара Дмитриевна, у бедной женщины не было шанса послать ублюдка доживать свою жизнь на дне Москвы-реки. Я смотрел в её глаза, такие же большие, как у вас, только с лёгким сизым оттенком, проявляющимся, как тайны переписок в чёрных кабинетах, в те мгновения, когда коллеги мужа и он сам уходили раздумывать, как бы ещё побольнее ударить по стране. Лада почитала меня несмышленышем, я расстраивался, но лишь поначалу, ибо в последствии понял привилегированность своего положения, — узри она во мне недалёкое будущее, ожидавшее меня пустым креслом в кабинете на Лубянке, едва ли была бы столь откровенна во взглядах. Она не любила своего мужа, но, чёрт знает почему, не ненавидела. Хотя он отнял её мечту, самолично перекроил будущее и искалечил жизнь, собрав её по своему усмотрению. Он это понимал, не сомневайтесь, поэтому жутко ревновал, особенно к некоторым из своих коллег. Всё же Лада была красавицей, а человек может быть обременен либо властью, либо совестью. Всё же мы не атланты, более положенного выдержим лишь в случае опасности, а спокойствие способствует лености наших сил. Лада терпела, трепетала, тащила свою лямку, как тот конь из «Скотного двора» Оруэлла до 1953. Со смертью Сталина пришёл черёд отправляться в объятия Преисподней всем тем, кто мешал новым силам занять политическую арену. Господин N проходил по делу Берии. Его арестовали примерно спустя день после июня, однако он уже успел примазаться к новой власти, и доказал свою лояльность, вывалив на стол Хрущёва и компании какие-то показания, цена которым — плевок и ржавая копейка. Отец запретил мне приходить на Малую Никитину. Можно сказать, под страхом смертной казни. Но разве я бы продвинулся в жизни так далеко, если бы слушал советы и вёл себя, как послушный мальчик? Волнуясь за Ладу, я, как шпион из голливудских фильмов, уже вновь бежал по знакомым улицам центра. Асфальт плавился под июньским солнцем. У Кремля даже птицы будто бы замолкли, ожидая команды. Моторы машин звучали, словно череда выстрелов. Я взбежал по знакомой лестнице, постучался в ту же изумрудно- голубую дверь, из которой по старой, издевательски спокойной в шторме текущих событий, привычке выплыла Царевна-Лебедь. Встретив меня родным: «Гриша, ты как всегда вовремя, даже слишком. Проходи, снимай боты. Можешь даже пошуметь, мужа всё равно нет…» — впустила в дом. Он уже тогда казался мрачной могилой. Прошлого, сталинизма. Всё внутри выцвело, как в покинутом музее. Хотя верная толстуха Галина Дмитриевна продолжала скрести полы и полки до блеска, словно ожидала, когда тени прошлого вновь ввалятся в дом и сметут чистоту грязными сапогами и табаком. «Нельзя тебе тутоньки бывать. Батька пришибёт. Эти… прибьют. У меня усё хорошо, не нужно о моей доле беспокоиться. Ты — молоденький ещё соколик, о своём полёте думай, а я, старая курица — не птица, ужо отлетала своё», — слова Лады прерывала напряжённо-торжественная мелодия «Второго вальса» Шостаковича. Мы играли вместе — я всё портил, а она — исправляла. Неидеальное повторение двух любителей, но именно в этой плохецкой партии плакала печаль, скрывающаяся за нотами, переплетающими произведение в завуалированной диалог. Такой, каковым была жизнь Лады. Печаль, держащая греческую комедийную маску. — «Хорошо, Гриша, ты ужо нехило так играешь. Не забывай мои уроки, продолжай расстраивать пианино, тогда годик-другой — и оно запоёт под твоими руками. Уж лучше оно, чем оружие». А ведь господин N, чёрт его уже побрал, хранил своё в сейфе, от которого Лада знала пароль. Я проснулся тем декабрьским утром с холодным ужасом в сердце. Слышал, как мать слушала записи Шостаковича, и мне казалось, будто я таю, как воск от этой обманчиво лёгкой мелодии. Она, как говорят сейчас, «заела» в моём мозгу, пока я продирался сквозь серое снежное утро в центре Москвы, слышала проклятый вальс в завывании метели, гротескном шуме людских голосов и свистящего визга шин о покрытую ледяной корочкой дорогу. Взбежав по знакомой лестнице, я очутился у изумрудно-голубой двери. На мой зов вышла не Царевна-Лебедь, но старуха из пушкинской сказке о «Рыбаке и Рыбке». Галина Дмитриевна, рыдая в кухонное полотенце, указывала дрожащей рукой на закрытую дверь библиотеки… «С утра…» — вычленил я в её рыданиях понятные слова. И я знал, что увижу. И вдруг прошла дрожь. И живот перестало крутить. Только Вальс продолжал кружить в голове вместе с её словами, молящими меня более никогда не приходить. Войдя в мрачную библиотеку, я смотрел, как тени снежинок падали на её отбеленное смертью лицо. Тая на кровавой, разодранной выстрелом шее, они замирали в дыре, открывшей горло той, которая душила в нём свою праву, свои слова. Те лежали на клавишах пианино: «Не вам решать, как мне умирать». Никаких обвинений, только грозное признание. Малограмотная крестьянка повторила то, о чем говорили великие философы — бояться диктатора нас заставляет страх смерти. Кто-то из бывших «друзей» господина N донёс ей о том, что собираются арестовать и её, предлагал бежать… Ложь. Однако Лада, зная, что творят с заключенными, помня о судьбе жены Лакобы, решилась привести свой приговор в исполнение. В будущем я расправился с этим уродом, решившим банально увести жену человека, которого он почитал мертвецом. Опустившись на корточки, я посмотрел на лежащий трофейный револьвер. Мне хотелось выбросить, вышвырнуть его через окно, моля о пощаде… Однако вместо этого я опустил на холодный лоб холодный поцелуй. Берию расстреляли, по официальным данным, на следующий день. Тогда и выпустили господина N. — Как вы полагаете, Варвара Дмитриевна, послушав эту лирическую историю, как почувствовал себя я, увидев вас рядом с этим япошкой? Разумеется, я повёл себя, как безумец. Однако был ли я здоров, влюбившись в женщину, которая была в три раза старше меня? Это чувство, пусть давно и стало прахом, но его отголоски, увы, заговорили во мне, настойчиво требуя оградить вас от участи, которая постигла Ладу. Я хочу защитить вас, Варвара, Вэи, мать вашу, «сан», от иностранной пропаганды и обещаний жизни, которой у вас никогда не будет. Господин Иванов в раздражении, пробившимся сквозь бесцветную корку непроницаемости, запустил ладонь в карман брюк, доставая портсигар. Резкими щелчками он извлек из зажигалки тонкую полоску пламени, ставшую дрожать на фоне серых глаз. Вэи приподнялась. Огонёк погас. Вэи опустилась. Бессилие сдавило горло рукой надсмотрщика, который, казалось, уже был давно мёртв под обломками развалившегося режима. Однако невидимый наблюдатель сменил форму, слегка изменил облик, но остался тем же — надзирателем. Никотиновые облака оглушили благородное спокойствие библиотечного аромата. — Не рассчитывайте, что в этом мире вам удастся вскарабкаться по карьерной лесенке к небесам высоких кабинетов. Все места давно проданы и отданы до того, как вы успели сформировать в головушке желание стать человеком. — Но разве я не являюсь им уже? — В мире, где вашу принадлежность к роду людскому определяют по банковскому счёту? — Григорий Афанасьевич выдохнул дымные ругательства через левое плечо. — Бога ради, или ками, в кого вы там верите, — избавляйтесь от наивности, Варвара Дмитриевна. Она вас до могилы доведёт. Вы в местной пищевой цепочке находитесь, на данный момент, в более привилегированной позиции благодаря связям ваших знакомых, но это лишь до того момента, пока их присутствие поднимает ваш авторитет в глазах других японцев. Сами же вы — не более, чем один из тех бесправных элементов, которые не могли голосовать в древних полисах: вы — раб, да к тому же — женщина. И пока вы не обеспечите себе стабильное положение, которого вам едва ли удастся добиться, вытягивая корпоративную лямку до гробового финиша, то едва ли чаши весов склонятся в вашу пользу, потому что сердце ваше лёгкое, как перо истины — Маат. — Вы просто ужасно цинично и материалистично смотрите на вещи, господин Иванов! — Вэи выпрямила спину — словно тетиву лука натянула, предупреждая врага своей решительностью сделать смертоносный выстрел. — Разумеется, в мире многое решалось благодаря связям и рождению… Однако и сам человек вполне способен прорваться сквозь тернии — к звёздам или дворцам — то диалог отдельный. Но мы сами являемся кузнецами своей реальности: от нас зависит, с какой перспективы взирать на эту жизнь, видеть во всём пошлость, либо же создавать смыслы, даже если понадобится, с нуля. — Реальность разрушит вас раньше, чем вы успеете что-то там себе вообразить, — господин Иванов склонился вперёд, отдалив руку с сигаретой от хрустальной тарелки с яркими фруктами. И всё равно серебряная пыль пепла легла поверх плавных выпуклостей яблок, хрупкого винограда и неровной, будто изрытой кратерами кожицы апельсина. — Эту реальность всегда можно изменить, если захотеть и поверить, — Мотидзуки поддалась вперёд, её спина изогнулась, словно лебединая шея. Пламя идеи, потушенной ледяной волной события прошедших дней, внезапно заполыхало, словно пожар, жаждущий поглощать сомнения, как города. — Желаю вам продвинуться на этом безнадежном пути хотя бы на несколько километров, прежде чем вы найдете себя погрязшей в болоте из своих прогнивших и, откровенно говоря, глупых надежд, — морщины на туманно-бледной коже собрались в калейдоскоп злости, распаляющейся до ярости палящей, как сухой лёд, приложенный к открытой ране. — Я же, будучи более опытным игроком на поле жизни, предложу вам надёжный путь отхода. Вэи ощутила прикосновение к руке, сжимающей ножку бокала недопитого вина. Белый картон выглядывал между указательным и средним пальцами, врезаясь заострённым кончиком в окрашенное оттенком рубина сочленение между чашей и ножкой. Она выдохнула напряженно-устало: — Очередная визитка? Прошу, сразу назовите цену… — она склонила голову набок, ощущая, как смольные пряди ссыпаются по холодным от усталости, горячим от вина щекам. Взглядом он мог её убить. Мог бы… если бы измождение не сделало этого раньше. — Раз вы рекомендуете мне поскорее покончить с наивностью, то я не буду даже пытаться сделать вид, что поверила, будто бы вы предлагаете помощь от чистого сердца, а не чистейшей корыстности. — Моё сердце — нечисто, Варвара Дмитриевна, зато намерения прозрачны, — выдохнутый в сторону горький никотин задел щёку по касательной. Но она потянулась в направлении жжённого табака высочайшего качества. И всё же, как и самые дешёвые сорта, он, оставив после себя полупрозрачный дымный дух, устремился к окну, едва виднеющемуся из-за опущенной гардины. — Я предлагаю вам переехать ко мне. Не на виллу, хотя я и не запрещаю, всё зависит от вашего желания. Япония — откровенно говоря, помойка процветания расизма, шовинизма, национализма и капитализма, какой-то страшной выкройки, сделанной руками вашего начальничка и его прихлебателей в правительстве. Вам тут делать нечего, вы никогда не станете для них «своей», навсегда застрянете в статусе «понаприезжавших эмигрантов». А вы, между прочим, родом из столицы бывшей Империи Зла, неплохо поднадававшей под зад приспешникам Гитлера. Григорий Афанасьевич поощрил искривившиеся в искреннем отвращении губы ледяным прикосновением понимающего взгляда. — Подождите обвинять меня во всём сказанном, я — не отличаюсь от ваших япошек. Я тот еще расист, шовинист, дискриминатор и вообще считаю, что есть народы, которым суждено из-за проигрыша в гонке развития цивилизаций прозябать на местах для рабов. Однако… вас я к таковым, разумеется, не отношу, Варвара Дмитриевна. Вас я вообще огородить от подобного отношения желаю, ведь не такому заядлому преступнику, как Тобирама Сенджу судить о ваших способностях и портить вам жизнь. Иначе вам не сбежать ни от него, ни от Сасори, известного также, как Доктор. — Я просто перехожу из рук одних преступников в руки других… — Вэи притянула к себе бокал с «карт-бланшем» на жизнь под опекой мужчины, которого ей не хотелось ни слышать, ни видеть, но которого она отчаянно желала бы «перевоспитать». — Трофейная вы дама, Варвара Дмитриевна. Разве мы виноваты, что таким моральным дегенаратам, как мы, тоже хочется хоть капельку столь неподдельной, искренней доброты? — Григорий Афанасьевич опустил сигарету в бокал, так как пепельницы поблизости не было, и поднялся. Вэи вскочила следом. Два мира замерли друг напротив друга. Трение их полей вызывало бури катаклизмов внутри каждого из них. — Я помогу вам самой устроиться на работу. — Я по английский говорю только «хеллоу» и «хаваю», не уверена, что мне даже швабру доверят подержать, пока уборщица в буфет отошла. — Я обещаю, что все уборщицы и буфеты будут в вашем распоряжении. Поверьте, люди, говоря на одном языке, не понимают друг друга. Вы будете на одном уровне с ними. К тому же, не недооценивайте, как я ранее упоминал, силу денег и связей. Будете жить прекрасно, даже отдельно от меня, если моя компания вызывает у вас желание просить политического убежища у местных властей. Просто… взамен… вы будете моей любовницей. Считаю, достаточно честно. Вы отдаете мне душу, я вам — материю. — Ничего я вам не отдам, Григорий Афанасьевич, — прошептала Вэи, ставя бокал и откусанное яблоко рядом с белой визиткой. — Я правда благодарна вам за сегодня… вы спасли мне жизнь. — Вы мне должны за это. Вэи кивнула — разве можно спорить? Даже страх растворился в полутьме рассыпающегося на осколки света утра. — Что? — Вещицу на память и поцелуй. В щеку. Не буду наглеть. Вы ведь чуть не погибли, в самом деле. Я уважаю героев. — А я хочу изменить злодеев, — Вэи выдохнула слова уже в полутьму, на кожу, одряблевшую от лет, сигарет и алкоголя. Кольцо рук, удивительно крепких для мужчины такого возраста, подняло её над землёй. Вновь. Эти мгновения невесомости отозвались в теле дрожью воспоминаний об открытом пространстве и полоске бетона над бесконечностью. Она знала, что сейчас, как в окнах соседних зданий разгорается рассвет, бывший генерал КГБ при СМ слышит в голове «Второй вальс» великого Шостаковича. Близость миров длилась всего лишь несколько вспышек крупиц времени, которые исчезают быстрее, чем мозг успевает осознавать их присутствие. Однако Вэи запомнила их до последней морщины и шероховатости под губами, нежными, как перья Царевны-Лебедь. Утром на столике остался полупустой флакон сладких духов из маленького ларька, а в большой чёрной сумке вместе с документами лежала белая визитная карточка. Саске разрывал рабочий телефон звонками.