Часть 46: Исповедь Шпиона

Первым, что она увидела, выйдя из мира невозможных видений, была красная луна. Багряный, таящий каждую ночь круг завис над Токио огромным всевидящим оком. Тьма, словно веки, распахнулась, и неведомое существо вперило неподвижный взор на город. Он похож на рифы — одни скалы выше иных, небоскребы возносятся над высотками, а те в свою очередь довлеют над приземистыми строениями. Эти обитаемые глыбы омывались светом всевозможных цветов. Однако Вэи видела только жёлтый, алый и черную высокую фигуру у окна. Сигарета тлела между пальцами, безвольными в иллюзии крепкой, каменной силы. «Что это за ночной дух такой? Неужели?» — приподнявшись, она ощутила, как сладкое наваждение — пиджак Хинаты — скатывается с её тела. Неловкими, сонными движениями она схватила воротник. Твид щекотал шершавостью дрожащие пальцы. Саске, разделив луну напополам своей длинной фигурой, выкурил в воздух, выше точки неба, разрезанной багрянцем ледяного диска. Мотидзуки осторожно приподнялась на кожаном диване, предавшем покой дремлющих апартаментов глубиной протяжного скрипа. — Чёрт!... — Ну и ну… Саске, выдохнув слова полупрозрачной дымкой никотина, продолжил играть в гляделки с луной. Вэи же приходилось выгрызать усилием воли победу у похмелья, сдавливающем её голову в захвате, словно борец, намеривавшийся добить противника в боях без правил. Удары приходились аккурат в височную область. Она потянулась к бережно оставленному кем-то из ребят графину с водой. «Нет смысла снимать эту боль несдержанности «подобным». Как говорили родители, такой способ хорош для тех, в чьих венах вместе с кровью течет этанол», — несколько стаканов облегчили её страдания, так как сакэ — это не самый крепкий напиток. — «И как же дурно… Не спала практически два дня… Беспокойствами разъедала сердце… Неудивительно, что сейчас ощущаю себя ходячим мертвецом». Журчание воды стало музыкой для нерушимой тишины опустевшей гостиной. Не прошло и двадцати минут, как Вэи уже стояла возле Учихи. Он услужливо одолжил ей сигарету американского производства. — Лучше ваших? — он не оборачивался, с жадным отчаянием смотря на красную луну. — Дороже. Пахнут приятнее. Та же отрава, — она ощущала, как вкус жжённого табака ложится поверх кислотного разложения позднего ужина. Она любовалась далёкой луной над чёрными зданиями, и близким мрачным человеком, спрятавшим одну руку в карман под кофтой с надписью «Мир». «Воистину, я уподобилась бунтарям… Ни зубы не чищу, ни по ночам не сплю. Даже предположить страшно, куда меня заведёт это безумие бесконечной пляски со смертью», — она заправила за ухо растрепанную, неухоженную прядь волос. Какой же мелочью и вместе с тем неотъемлемой частью жизни являлись для неё минуты, проведенные за втиранием укрепляющих средств в ту часть облика, которую больше всего ценила сама. — «Тогда, когда всё было хорошо, я могла позволить себе такую роскошь, как забота о внешности. Сейчас же время подгоняет плетью, словно француз своего коня, отступая из ледяной, горящей Москвы». — Ну как, пережила потрясение, или всё ещё пытаешься оклематься? — Будущее покажет, переживу ли, но я уже пытаюсь… собрать себя по кусочкам, — Вэи невольно выдохнула дым в сторону Учихи, а он намеренно окатил её горьким серым облаком. — Хотя бы ради Наруто… — Ради себя старайся. Переживёт, обуглиш мелкий, никуда не денется. — Ты ведь знаешь, как он чувствителен… — И я умею это его состояние усмирять. А вот что с тобой делать, шпионка, ума не приложу. Я никогда не общался с людьми, резко попадающими в то болото, где я родился. Мне легче вытащить тебя из-под мотоцикла, чем подобрать нужные слова, чтобы ты не побежала творить глупости. — Как бы сказал Наруто, не парься, говнюк, — Вэи беззаботно рассмеялась. Каркающий, хриплый звук перетек в сиплый выдох. Саске смерил её взглядом, выразительным в своём недовольства. — Я понимаю, что нужно принимать дары Фортуны, какими бы они не были. Погорюю… и буду работать с тем, что есть. Только чур, больше от меня ничего не скрывать. Если я и смогу подсобить хоть чем-то… я это сделаю. Мне не хочется гнить в клетке страха. Я не позволю этим негодяям упиваться моей кровью. — М-м-м, мне нравится. Ты бы ещё сказала: в итоге мы их всех лес валить отправим. — Я не настолько мечтательница. — Ладно, обойдемся расстрелом. — Обойдемся без шуток… Луна уже нависла высоко в небе, как будто отделившийся от города титанических размеров блик фар, вдруг принявший постоянную форму и взмывший выше грязных дорог, мокрых улиц. Вэи сидела на диване, держа в руке сборник рассказов Акутагавы Рюноскэ. Она читала строки «Ворот Расёмон», пока Саске лежал на её коленях с телефоном в руке. Отчитывался перед отцом и дядей Обито. — Сильно достают? — Прилично. Сказал, что отравился в какой-то харчевне и весь день провёл на толчке. Лучшее оправдание. Против поноса бессилен даже дядька Мадара, — новая раскладушка, замена утопшей в болоте недоконченной стройки, легла на крепкий живот. Он вздымался размеренно, приподнимая телефонный аппарат ближе к единственному горящему окну в соседнем здании. Такому же, как-то, в котором стоял маленький черный человек с крохотной кружечкой. Ками, подумала Вэи, ощущая, будто это было видение из какой-то другой, прошлой жизни. Впрочем, всё было именно так. — Шпионка, радуйся, что ты хотя бы прожила часть жизни в адекватной семье… — Никогда не жаловалась, — Вэи вспомнила о письме и с ужасом вообразила, как взволнованна Су Шу, не слышавшая уже более недели вестей от соседки. Возможно, эмигрантка из Китая уже нашла в почтовом ящике конверт из России, только отдать его было некому. И оттого, положив смятую бумагу на столик возле стационарного телефона перед тем, как убежать на смену в отеле, Су Шу вновь постаралась позвонить по номеру апартаментов в Тиёда, но наткнулась на неизменное гробовое молчание оставленного людьми, опечатанного полицией жилья. Её рука, дрогнув из-за доли неуверенности, опустилась на чёрные взъерошенные волосы. Грубые, острые. — Почему они вдруг вырвали тебя из Штатов? — Потому что в Палате Представителей освободилось кресло. Меня сначала посадят туда, затем переведут в кабинет повыше. Как видишь, уготовили участь политика. — Как будто ничего не изменилось в мире… До сих пор родственники питают друг к другу ненависть, подобную той, что испытывает плененный к захватчику. И не помогут семейные узы, ведь никто не сплетает себя этими крепкими нитями… любви. Их нужно прясть заботой, лаской, вниманием, — осторожно проводя руками между запутанными, взлохмаченными прядями, она ощутила мягкость, запрятанную среди колючек. — Не каждый человек в семье готов проявлять таковые, ведь это стоит сил. — Мои родственники тратят все на беспрестанную грызню с Сенджу, американцами и всеми, кто остаётся после. Они, шпионка, сами клали хер на родных, потому что им нужно признаться — любить они умеют, но только себя, — раздражённое проклятие на испанском сорвалось с губ, искривившихся в мрачном оскале, когда телефон на животе завибрировал из-за новых сообщений. — Вспомнил дерьмо, налетели мухи… — Но я слышала, что твой дедушка питал чувства к некоей даме из Российской Империи… — Ах, это? Ну, я рад, что она избежала участи оказаться его женой. Пусть и под пулями, ну что ж… Думаешь, Индра-сама был бы меньшим тираном, потому что он любит? Смею разочаровать, он остался бы таким же безжалостным монстром, просто отныне все свои замашки прикрывал бы «любовью» и «ради твоего же блага». Не меняются такие люди из-за великой силы чувства, они даже хуже становятся, так как отныне могут полномасштабно властвовать над той, которой не повезло быть «любимой», — Саске поднял руку. Вэи ощутила прикосновение к щеке. Сухие пальцы выводили на её коже иероглифы, собиравшиеся в перевод — кого! — Карамзина, его повести «Наталья, боярская дочь»: «Но такова ужасная любовь! Она может сделать преступником самого добродетельнейшего человека!» — Любишь русскую классику? — спросила она с лёгкой улыбкой на отяжелевших от алкоголя губах. — Как и многие образованные японцы, — Саске завершил написание строки у неё на лбу. Средний и указательный палец ткнули её в середину. — Так что крепко помни эти слова, иноагент. Ты ведь понимаешь, что если самые хорошие становятся преступниками, полюбив, то из монстров рождаются настоящие дьяволы… Красный свет луны путался в покровах ночи, словно волосы Сасори, обнимавшего её перед отъездом. Вэи поднесла к глазам книгу, но в слабом свете единственного горящего торшера видела лишь пустые иероглифы без значения. «А если они уже были дьяволами, то под вулканическим жаром чувства стали — кем?» — издание в красной обложке опустилось рядом с телефоном, оживающим из-за бесконечного потока сообщений. Слегка склонив голову вбок, Вэи обратила вместе с Саске взгляд на алый глаз, наблюдающий за ними без участия и сострадания. — Мы будем скрываться до того, как настанет час выходить из засады… как партизаны… — прошептала она, гладя уставшую от размышлений, осознавшую слишком многое голову. — Как обречённые на смерть… — отметил Учиха, протянув свободную руку сначала к недоступной луне, а затем опустив её на нетронутую банку газировки…

***

Вэи брела по длинному коридору, обрамленному со всех сторон окнами. Эта уменьшенная и куда более скромная копия Галереи Дианы вела её над спокойной чёрной бездной города ко второму крылу дома, где располагались спальни, кабинет и ванная. Последнее — вот что было нужно Мотидзуки, пропитавшейся, словно барная тряпка, крепким алкоголем и потом. Благо, у Гаары, арендовавшего в неумеренной своей щедрости целый бутик, нашлось множество нарядов на выбор. «Если есть стиральная машинка, то обязательно заброшу туда рубашку и жилетку. Иначе бедный Саске отравит своё тонкое обоняние этой подзаборной вонью», — Вэи ощущала себя значительно лучше, казалось, разбитый мир начал постепенно собираться по кусочкам, неровным, с надтреснутыми линиями рассвета, брезжащего вдали, за вулканом, но тем не менее этот раствор космического света мог склеить части разрушенной земли. Мотидзуки ощущала себя Сунь Укуном, пробывшим под горой полтысячи лет. Однако, как и Мудрец, Равный Небу, она была уверена в том, что спасение — в стойкости. — «Буду действовать по оговоренному. Никаких звонков. Даже Су Шу… Даже господину Фудзита… Даже Обито, хоть я и обещала… Как бы больно мне не было, но я не могу подставить своей сентиментальностью друзей. Ведь гнев падет на их головы, когда поймут, что Гаара, Хината, Саске, Шикамару и Наруто скрывают меня…» Однако, вспомнив предупреждения Хаюми Конан и её непрестанно-испытующий взор, Вэи поняла, что можно попросить Саске об одной услуге… Она толкнула бесшумную дверь в ванной. Темное ореховое дерево раскрылось, словно корешок книги, являя сонному взору неожиданное, будоражащее сознание содержание. Хьюга Хината стояла рядом с раковиной. На ней остались лишь брюки, чёрная водолазка, словно осязаемый кусочек ночи, стекала по белому фарфору ванной. Рубашка обвязывала широкие бёдра, выставленные вперед. Упершись обеими руками в раковину, Хината склонилась над её белизной, как будто не Вэи, но она напилась допьяна и собиралась прочистить желудок. Среди блестящих мыльниц и бутылочек стоит колба с разведенным белым порошком и шприц. Пытаясь дотянуться, не могла ухватиться за пластик, издевательски манящий дрожащую девушку. — Сволочь… — прорычала Хината, сплевывая в сияющий мрачным серебром слив. «О, бедная! Она даже не заметила меня… Может… у неё сахарный диабет? Ещё что-то похуже?! Неважно! Быстрее нужно!» — действовать Вэи приходилось незамедлительно. Она немедля подошла к Хьюга и заботливо, мягко поинтересовалась: — Позволь, я помогу… — О, моя Гуаньинь , прошу, быстрее, меня сейчас вывернет к песьей старушке! — Хьюга подняла на Вэи глаза, слезящиеся белизной или же лихорадочной краснотой белков, — всё смешалось в прекрасных, словно гладь лавандового молока, глазах. Лишь эта необычная радужка сохранила прежний вид, утратив былую лихую насмешливость и холодную стойкость. — Просто набери эту… херь в чертов шприц и всади мне вот сюда. Идеальный маникюр оставил след — красный полумесяц у одной из периферических тонких вен. Вэи, прошедшая курс медподготовки, знала не хуже медсестер, как вкалывать препараты. Она немедленно помогла Хинате опуститься на низкий белый пуф, после чего помыла руки с мылом. Хриплое дыхание отсчитывало мгновения. Однако Мотидзуки не дерзила их подгонять — нельзя занести инфекцию из-за паники. Прикусив губу, она набрала внутрь шприца раствор белесого оттенка. Словно рубины в нем заискрились первые лучи рассвета. — Всё будет хорошо, сейчас я введу твоё лекарство, не почувствуешь даже, обещаю… — Вэи встала на колени рядом с сгорбившейся Хьюга. Наготу содрогающегося тела скрывали черные волосы, что, словно водоросли, обвивающие покойника, прилипали неровными, кривыми полосами к мокрой коже. Хината не успела и бровью повести, как Мотидзуки уже закончила незапланированное оказание экстренной помощи. Она опустила использованные инструменты на то место, где обнаружила их в мгновение, когда её душа выпустила из своих объятий сон. Страдание пробуждает лучше поцелуя ранним утром. — Я надеюсь, тебе лучше… — М-гм, ах… ты не представляешь, как… — пухлые безо всякой помады губы расплылись в блаженной улыбки. Теплые красные лучи легли поверх трепещущих ресниц, под которыми Вэи видела лихорадочное, нездоровое сияние. Мучение сменилось экстазом. Слишком быстро для того, чтобы закрыть глаза на больничную бледность, начавшую пожирать здоровую белизну оттенка кожи. — Хината-чан, прости за то, что лезу не в своё дело, но… — Вэи опустилась на корточки перед той, которая два дня назад швырнула презрение в лица наглых владельцев «Конохи». Приоткрытые в немом измождении губы издавали тихий, шипящий звук, не похожий на уверенные слова, сказанные несколько десятков часов назад. — … что это было за лекарство? Мягкая ладонь осторожно коснулась длинных пальцев. Ледяные, словно тело выброшенной на берег рыбы. Мотидзуки ощутила, как её робкое касание встретило крепкую хватку. Сминая её пальцы, Хината жадно впитывала тепло другого человека, как будто это она застыла посреди ледяного озера в Аду, и путник из сострадания протянул ей руку — единственный источник огня человеческого сердца на протяжении тысячелетий заточения. — М-м-м, Вэи-тян, прошу… ты не знаешь… останься. Не уходи, пожалуйста! Я так устала быть одна! — Хината резко протянула руку Вэи к своей щеке. Последняя наклонилась ближе, положив ладонь на колено отчаявшейся ради того, чтобы хотя бы она смогла удержать равновесие в этом шатком положении. Разглаживая шероховатую, сухую кожу щеки, Вэи следовала за тем, в каком направлении вела её Хината, положившая руку на щёку злосчастной путешественницы. Тоска глодала наследницу великого клана, одиночество снедало в тишине такой закрытой ото всех комнатки. В ней она скрывала истину, как и обычно, слишком неприглядную, чтобы показывать её нагую миру. Рассвет постепенно стирал следы ночной тьмы с золотистой плитки ванной. — Не уйду, всё хорошо… Ты можешь мне рассказать о том, что тревожит твоё сердце, — шёпот Вэи растаял на застывшем в судороге, необходимости выплеснуть внутренний мир, лице. Морщины раньше положенного срока раскололи молодость, дав выход таящийся во тьме её существа старости мыслей, души. Мотидзуки осторожно стерла подушечкой указательного пальца скатившуюся слезу. Одинокую, как заблудший дух в бескрайней темной пустыне. — Я хочу выслушать тебя… Понимаю, что тяжело поверить, но я постараюсь хотя бы стать внимающими ушами и не бранящимися, но поддерживающими губами. — Мне как раз не хватает… губ… таких, — Хината бережно заправила чёрную растрепанную прядь за ухо Вэи. Она застыла, когда Хьюга резко встала, потянув её за собой. Мотидзуки нашла себя практически прижатой к ней, полуобнаженной, дышащей на неё виски и табаком. — Но я не буду тебя соблазнять, хоть и хочу. Не нужно близостью рушить узы куда более надежные, чем мгновения удовольствия. Пойдем, покурим… «Ох… ну ведь и в древности писали о любви между девушками. Ничего в этом дурного нет… Просто неожиданно так…» — Вэи, не помня первоначальной причины предутренней бессонницы, покорно последовала за Хьюга, на ходу застёгивавшей рубашку. Водолазка так и осталась лежать на фарфоре, словно обгоревшая шкурка ящерки. Они прошли вдоль стеклянной галереи, упиравшийся в широкие раздвижные двери. Ветер обдал разгоряченные волнением и внезапной близостью лица. — Это был наркотик, синтетический, — Хината облокотилась о холодные перила. Сигарета балансировала между улицей и небом — тонкая белая полоса зажата между пальцами. Дрожь рассыпается огненным серебром горящего пепла. А Вэи не смогла унять свою, охватившую тело, ослабевшее после того, как вампир страданий высосал из него все жизненные соки. — Я перешла на эту дрянь… Натуральные имеют более сильный эффект, да и достать хорошие — тяжеловато. Нормальных дистрибьютеров, которые не Сенджу или Учихи, хочется поискать, но лень. — Но… разве тебя только это заботит? — Мотидзуки выдохнула горький дым и удивление в яркую россыпь золотых звёзд рассвета в темном стекле соседнего небоскреба. — А разве должно тяготить что-то ещё? — Хината взглянула на неё мельком так, как посмотрел бы преступник на прокурора, зная наперед, в чем и как его будут обвинять. Тёмная бровь изогнулась в издевательско-ироничной дуге. — Стыдно должно мне быть что ли? За что? Я не рекламирую вот эту гремучую смесь быстрого наслаждения, я не продаю её, разве что спонсирую… Ну мы ведь и сигареты курим не те, которые скрутили из табака, выращенного нами же на наших плантациях? Пока живо человечество, всякая отрасль найдет своего покупателя. Праведных и умных — слишком мало, чтобы ориентировать продажи на них. — Я не смею утомлять тебя вопросами этики… Просто… — Вэи ощущала, что табак скребет горло разъярёнными, обозлёнными на бешено колотящееся сердце кошками. Каждая затяжка опускается новой полосой кровоточащих ран. Она словно бы пыталась высосать никотин, словно яд, из дыма, чтобы оставить лишь клубящуюся серую пустоту без содержания. Его, столь же разъедающее, как и то, что отныне смешивалось с голубой древней кровью Хьюга, она впитывала всем своим куда более скромным существом. — … ты ведь убиваешь себя. Разве не хочешь увидеть, как плоды трудов твоих взойдут? Как сестра Ханаби радостно прошествует подле тебя в старость? — Не было бы дерева, если бы у садовника недоставало сил его посадить, — Хината поглотила её мысли ужасающей, подобной чёрным дырам, засасывающей все мысли и возражения чернотой зрачков. — А ведь он не мог шевельнуть даже пальцем… Лежал, опустошенный, среди разбросанных набросков бизнес-проектов, этих семян, и думал, почему смерть столь жестока и далека? «Ты бесполезна, Хината!» — лицо отца исказила дьявольская злоба, какая-то первородная ненависть господина, вынужденного пресмыкаться, подбирать осколки милостей, остающееся после его врагов — выжженная земля. Хиаши Хьюга склонился над дочерью, сжавшейся в комочек на широком белом диване в бесконечно холодном и мрачном семейном поместье среди полыхающих пожаром осени клёнов. — «Посмотри на Итачи, мать его проклятая баба, Учиху! Сколького добился он, в свои восемнадцать?! Вся Япония гордится его достижениями в музыке и экономической науке, а тебя даже тараканы не знают! А Шисуи?!... Я не говорю о Сенджу…» Он завершил тираду пощечиной. Моё лицо горело, словно яркие клёны за окном. Я невольно повернула голову в ту сторону, и смотрела на то, как прекрасные дымчатые горы выходят из моря тумана, возвышаясь над земными склоками и пылающем в пожаре ненависти мире. Я захотела его потушить. Я видела, что Ханаби взирала на меня, словно потерявший гнездо птенец. Я понимала, что позволю отцу рассыпаться прахом в мире, который он превозносит — я не собиралась и впредь не намерена спасать эгоистичного старика, которого даже могила не исправит. Смотря на плачущие каэдэ, я видела мольбу, слезящуюся страхом в светлых глазах сестры, и думала о том, сколь тернист будет путь восхождения на гору. — Деньги — это материальное воплощение успеха, его гимн, ярко сияющий росчерком нулей на банковском чеке, — Хината прижала сигарету ухмыляющимися губами, смотря ужасно, смертельно печальными глазами. — Но он даёт лишь успех, не счастье. В бутиках, кафе, ресторанах — в них пустота, когда ты приходишь один или с партнёрами, не друзьями… Вэи поддалась вперёд, будто подстреленный, навалившийся на товарища, ещё держащегося среди смрада и тьмы битвы. Сигарета упала в искрящуюся, блестящую рубином и золотом утра пепельницу. Платиновая пыль рассыпалась по поверхности, отражающей объятия черноволосых девушек, — столь разных, исключительно непохожих, потрясающе одиноких в мире стекла и бетона, пробуждающего ото сна ночной, страшной жизни. Более низкая, Мотидзуки положила голову на плечо, дрожащее под плотной тканью блузки. Сухая щека терлась о шероховатое переплетение нитей. Ломкие и мягкие пряди сплелись в единую косу, непрерывную линию соединившихся в крепком объятии жизней. — Пожалуйста… Не верь, что одиночество — на веки… Эти цепи можно сбросить… Тяжело, как и любые оковы, но они спадают, разбиваются о крепость нерушимых связей между людьми. Наруто, Саске, Гаара, я… Мы все с тобой… Несчастье объединяет плотнее и надёжнее радости, хотя и без неё отнюдь нельзя выкроить красную нить душевной связи, — её слова касались слуха, напряженно внимающего, стремящегося впитать каждую крупицу звуков, кроющих под мелодичной оболочкой надежду, упования, страдания. — Ведь писал Фенелон в «Телемаке», что один правитель, «встретив одного лживого и вероломного, он не искал на то место другого, полагая, что другой не будет благонамереннее». Однако это заблуждение… Людей, настолько страшных, что даже Аид покажется Елисейскими полями, а страна Жёлтых Вод — Яшмовым Дворцом Небожителей, много… я уже и сама знаю… Но, смотря на тебя, ребят… Я вижу, что нельзя из-за меры их зла и коварства уменьшать меру вашего добра. Вэи подняла голову. Она пыталась найти в светлых глазах отклик — вот он, свет надежды в лиловой дымке, омраченной наркотиком. Или же это всполох солнца? Она не знала наверняка. Однако была готова позаботится о том, чтобы он остался там на долгие года. — Мне повезло повстречать вас, оттого я ещё не сошла с ума. Тебе тоже повезло. Давай вместе возблагодарим ками за милость. Хината слегка покачала головой, мягко улыбаясь: — Я уже столько лет богам не молилась… Забыла как. — Сердце помнит. А правила — для красоты нужны, — Вэи мягко завела прядь за ухо Хинаты. Подушечки пальцев задели несколько бриллиантов серёг. Три прокола. — Кстати, насчет красоты, кажется, твоя сила и харизма покорили одного юношу… — Ох, этому бы юноше сейчас позаботиться о том, чтобы страшные дядьки не растащили его фирму по кускам… Но его смущение так заметно, что я удивляюсь, как он смог так долго играть роль примерного сына… Впрочем, любовь делает слабой актерское мастерство и ложь, но стократ усиливает искренность, — Хьюга взяла Вэи под руку. Щелчком пальцем она отправила недокуренную сигарету тлеть рядом со свернувшимся, словно высохшая обескровленная змея, окурком сигареты Мотидзуки. — Я обещаю подумать… Знаешь, моя дорогая, шутки насчет ваших с Саске нежных чувств не такие уже и забавные, ты бы присмотрелась… — Ками упаси, Хината-чан! Мы не хотим пополнять лист пациентов психиатрической лечебницы в столь юном возрасте! — А оказаться в списке новобрачных в местном муниципалитете? — Хината-чан, разве можно сводничать так открыто! Их разговор плавно перешёл в обсуждение любимых авторов — оказалось, Хинате тоже нравились произведения Акутагава Рюноскэ и Каватаба Ясунари, но вот к классике она относилась с долей прохладного скептицизма. Впрочем, даже эта неприязнь послужила причиной для долгой беседы, скрытой за паром льющейся горячей воды. Хината, устроившись на белом пуфике, подавала Вэи принадлежности для мытья, приличия ради подглядывая время от времени за шторку. За это принцессу древнего рода русская эмигрантка, дочь врачей, измазала белыми кляксами пены. Рассвет постепенно мерк, охлаждаясь, становился очередным серым, бесцветным днём. Пурпур и золото, словно погасший огонь, почернели, расплылись гарью по безбрежной пепельной пустыне над шумным, играющим блеклыми огнями Токио. Вэи и Хината вместе приготовили завтрак. Разумеется, если можно называть совместной такую работу, когда Мотидзуки разрезала ингредиенты и отправляла их по кастрюлям и сковородам, а Хината, потягивая виски, вспомнила, какие блюда ей удалось попробовать в различных регионах Франции. Когда проснулись остальные участники «революционной группы заговорщиков», барная стойка уже дымилась несколькими глубокими мисками со скромным завтраком — мисо-супом с лососем и тофу, панкейками с виноградом и яблоками, омлетом с тонко нарезанными ломтиками свиного бекона. — Ну если б я так каждое утро завтракал, то жизнь бы стала менее отвратна, — заметил Шикамару, почесывая спутанный узелок волос на затылке. — Так подними жопу с кровати пораньше и сваргань себе хрючева, кто мешает? — Саске хлопнул зевающего товарища по плечу. Он забрал свой поднос и с шутливой серьёзностью пожал руку Вэи, поглощающей термос кофе из ближайшей заправки, куда Хината отправила свою помощницу, чтобы та принесла в пустую квартиру набор продуктов для завтрака и кофеин для жизнедеятельности многострадальной Мотидзуки. — Товарищ, благодарствуем за ваш активный вклад в здоровье нации. На один день мы отсрочиваем получение язвы. — Но ты ведь родился двадцать лет назад… — Вэи с тихим смехом ощутила легкое прикосновение пальцев к центру лба. — Щелбан в следующий раз дам, шпионка, — Саске удовлетворенно хмыкнул, увернувшись от тычка в плечо. — Жалко терять бойца с такими полезными навыками. — Так шумно здесь не было с того дня, когда агент по недвижимости переступил порог квартиры в обратном направлении… — тихое замечание Гаары было встречено гортанным хохотом Хинаты, заедающей омлет сигаретой «Philip Morris Internation». — Я говорю истинную правду, Хината-сам… чан! — хозяин апартаментов, за один вечер ставших штаб-квартирой, дрогнул, как будто за его спиной стоял киллер. Однако это был всего лишь Наруто, борющийся с упаковкой замороженных данго. — Ничего, я сама пытаюсь научиться называть тебя по имени. Всё же мы бизнес-партнёры, как ни крути, — Хината поравнялась с молодым человеком, который от неловкости не находил себе удобного места между тумбочками и барной стойкой. Выход, к тому же, заградил его светловолосый друг, а рядом, словно призрак, электризующий страхом кожу, стояла Хьюга. Волосы не скрывали наполовину расстегнутой рубашки, как и ресницы не прикрывали смеющийся блеск по-доброму прищуренных глаз. Не теряя ни минуты, она взяла под руку Гаару. Он не хотел сопротивляться, и даже забыл, как можно возражать против действия другого человека, направляющего его собственное тело и мысли в том направлении, на которое он даже опасался оглядываться. — Но это не значит, что мы не можем поближе познакомиться… В конце концов, здесь все связаны цепью одной цели. Так, Вэи осталась один на один с Наруто. Именно это одиночество на двоих она собиралась разделить с «младшим братиком», который уже собрался мчаться к «говнюку» с боевым кличем и зажатым между палочками щупальцем маринованного осьминога. Саске их терпеть не мог. — Ото-то, мне нужно поговорить с тобой… О Сакуре… Лицо Узумаки менялось, словно рисунок калейдоскопа, когда его «младшая сестрёнка» рассказывала ему о последнем признании Сакуры. Пусть её нежная манера сглаживала острые углы разящей жесткости откровения Харуно, однако Вэи, наступив необходимостью на кровоточащую сопротивлением жалость, продолжала медленно раскрывать Наруто правду, которую тот и сам видел, но признавать её — неприглядной, отвращающей нежный взор, не хотел. Просто не мог. И она понимала на глубинном уровне человека, уже обжегшегося огнём любви, оборвавшего надежду о тернии реальности, разбившего последние иллюзии о грубость поступков того, к кому стремилось сердце. — Ну блин… Сестрёнка, разве ж в фильмах не так всё происходит? Девчонка канючит, отворачивается, не хочет к лоху главному герою идти, но он такой весь крутой, продолжает добиваться её и в итоге они любятся в конце под красивую музыку при луне? — Наруто запил горечь солоноватым мисо-супом. Потревоженные желтовато-оранжевые, точно растопленное солнце, разводы жира кружились вокруг белого тофу и красной рыбы, словно кольца Сатурна. Вэи покачала головой, пытаясь разогнать этих сладостных химер. — Это всё — фантазия. Желаемое вместо действительного. Ведь, в жизни, разве честно преследовать человека, не испытывающего к тебе ничего, кроме дружбы? Мы ограничиваем того, кого любим, виной или тяжким неудобством, ведь при любом удобном случае мы напоминаем ей… ему о своём протянутом сердце, словно даре, который надменный властелин отказывается принять. Между тем, мы и себе не позволяем оглянуться вокруг, осознать, что любовь — реальная, не книжная — изменчива, как цветы сакуры весной. От почки до сияния своей неземной красоты, они непохожи на предыдущее состояние, но стоит подуть ветру — и их сносит розовым дождём в туманную даль будущего… Маленькая ручка легла поверх сжатых на ложке пальцев. Блондинистые волосы, словно жаркий день, смешались с длинными прядями, ломкими, черными, словно зимняя ночь. Вэи обвила руку вокруг Наруто, поглаживая его по опущенной на её плечо голове. Так близко, тепло она ощущала вес его печали. — Я знала одну девушку… Она любила недоступного, недосягаемого мужчину. Обозлившись на весь мир, она замечала лишь черноту предательства и злобы в каждом. Ревностью отравив воды жизни, она пила приготовленное её сердцем зелье, умерщвляя в себе всякую мысль об иных, куда более достойных, чем тот… — Он оказался мудаком? Вэи сипло усмехнулась, вспоминая все характеристики Тобирамы-сама. — Скорее не очень порядочным человеком. — Якудзой? — Ну вот как-то так… — Ой ну тогда нафиг такого… От них одни проблемы, да и не будет нормальный человек другим вред причинять! Только такие пришибленные чудики, как дядька Мадара и Изуна… — Наруто сипло вдохнул аромат геля для душа — острый, свежий, как окунутая в снег мята, мужской, смягчённый тёплой, мягкой после горячей воды кожей Вэи. Она пахла успокаивающе. Даже если Узумаки хотелось кричать, сквернословить, разбивать всё из-за несправедливости мироустройства. — Ну почему Сакура-чан не любит меня? — Ох, Наруто, если бы можно было так просто отвечать на вопрос «почему» — мы бы воистину не знали ни бед, ни философов! — Это одно и то же… Говорю, как студент, вымучивший себе зачет, — Узумаки крепче сжал пальцы Вэи. — Сакура-чан уже кого-то любит? Мотидзуки не могла найти в себе сил нанести один решительный удар, — тогда Наруто, узнав, что Саске — самый противный в мире «говнюк» — невольно стал предметом мечтаний его возлюбленной, непременно потерял бы голову. «Он в любом случае не найдет её… Однако лучше Сакуре сделать это самой. Возможно, во время личной беседы это будет провернуть не столь сложно, как мне, вынужденной исполнять роль медиатора в этих отношениях огня и воды», — она оставила легкий след поцелуя на виске Наруто. Тот зажмурился от детского удовольствия, такого, которое испытываешь, когда мама успокаивает ушибленное место мягким прикосновением губ. — Обсудите это… Я не буду разносить сплетни, словно крыса чуму. И, помни, братик, дело не в том, что ты «какой-то не такой». Нельзя быть «таким» для любви. Это как пазл — кусочки либо сходятся, либо нет. И разве в том вина половинок, что их края и разрезы, оставленные жизнью, не нашли подходящей, заполняющей пустоты пары? Отнюдь. — Ай, опять ты как-то по-умному заговорила! — Ты ещё не слышал, как мой профессор по японской литературе беседовал… — И не хочу! Знаю я их! Только им понятно, что они там бубнят на японском, который только кости в могилах помнят! Вэи спорить не стала. Вместо этого она с Наруто вернулась в гостиную, где Саске и Шикамару играли в го, а Хината с Гаарой активно обсуждали причину засухи двухлетней давности. Они прикидывали, во сколько компаниям обошелся импорт риса из-за границы, приводили примеры из отчётов… Вэи и Наруто с тяжелым сердцем, но пока что легким желудком, опустились на диван и заглушили боль разочарованной любви новыми сериями «Сейлор Мун». Однако всё хорошее быстро кончается, а плохое — незамедлительно начинается. Впрочем, Вэи было сложно столь сильно оскорбить благородный порыв доставить обещанную книгу Обито. Вместе с этой непримиримой необходимостью, диктуемой совестью, под руку шествовал чёткий план по продвижению их общего «революционного» дела по спасению её жизни и «Конохи» от загребущих когтей великих семей. Гаара тихо вздохнув, признал необходимость риска; Наруто счёл его неуместным и «нафиг нужным»; Хината сказала, что их текущее положение диктует свои условия; а Саске, неодобрительно качая головой, отметил тягость русских к геройству. Шикамару же сказал, что план — говно, но участвовать в нём он будет. Так, Мотидзуки удалось собрать большинство голосов для воплощения своей идеи.

***

— Дядя… Кхм, Обито-сан в своём кабинете? — Саске с подчёркнутым, но отнюдь не деланным безразличием взглянул поверх пузатого компьютера Конан. Дрогнул только пучок, закреплённый заколкой в форме белой розы, расцветшей из бумаги оригами. Взгляд остался золотисто-холодным, безразличным. Она как будто не переставала изучать информацию в документах перед ней. — Нет, Саске-сан, начальник сейчас на совещании с Мадарой-сама и Изуной-сама, — голос выдавал лишь то, что Конан всё равно, кто стоял перед ней — Саске или работник подконтрольного Обито отдела. — Мне нужно что-то передать? — Скажите, что я заходил, — Учиха лениво развернулся на каблуках до блеска начищенных монков, показав секретарю свою спину в отглаженном сером пиджаке. Он шагнул в светлый квадрат пустоты, когда открылась дверь. На его месте, словно голограмма, сменившая одно изображение на другое, стояла среднего роста девушка с чёрной прямой челкой. Встретив легкий прищур Конан, незнакомка вздохнула. Как будто устало. В очищенной от запахов, стерильно-белой приёмной вырос, словно зеленые с бело-розовыми головками цветы на далёких плантациях, появился из пустоты аромат этих высушенных, жженных цветов. Веяние табачного оттенка застыло между девушками, словно немой вопрос. Посетительница в коричневом пальто, протянула вперёд руку с книгой. Конан увидела обложку, на которой скользил, словно по льду, свет. «Виктор Гюго. Девяносто третий год». — Пожалуйста, передайте её Учихе Обито, — усталый голос вывел фразу хлестко, но медленно, как будто девушка торопилась неспеша. Тонкие брови собрались в недоверчивый домик у переносицы. — Позвольте узнать ваше имя, госпожа. — Обито-сан знает. В книге записка, — незнакомка, не спрашивая разрешения, положила том рядом с красной папкой. Единственная яркая деталь на белом с чёрными футлярами для бумаг столе. Не успели бледно-сиреневые ногти коснуться гладкого картона, как дверь захлопнулась. Остался лишь поток воздуха, потревоживший покой лежавших на краю копий договора с мистером Тангом. Тот находился теперь под угрозой расторжения. Впрочем, Конан ощущала её — эту вездесущую сладкую, как гниение тела, опасность — особенно, в следе «Tom Ford Black Orchid», разбивающемся о белую дверь. — Кажется, передо мной разыгрывают спектакль… Фарс или трагедия, — Конан опустила голову, раскрывая под столом крохотную белую книжечку записки. «Конан-сан, вы предупреждали меня об опасности. Ваши слова оказались пророческими. Я бы хотела узнать больше предсказаний на крыше по адресу…» Губы цвета отцветшей розы дрогнули, исказились — улыбка сменилась вздохом сожаления. — Чего и следовало ожидать… — прошептала она, скрывая бумажку в пиджаке между пейджером и скрепками… Вэи уже ожидала своего «ангела-хранителя» на крыше заброшки. Облюбованное ею место, которое она когда-то показала Сасори, теперь превратилось в осколок прошлого, о котором оставалось лишь вздыхать никотином в серую, унылую, словно серебро жилых домов, даль. За спиной послышался стук женских каблуков и предупредительное: — Я пришла, Вэи-сан. Признаться, вы умеете удивлять. — Не больше вашего, Конан-сан, — Мотидзуки нехотя отняла руки от парапета. Темно-серая полоса на потерявшем цвет небе — казалось, эта обветшалая чернота ещё хранила тепло той заботы, которой она одарила маэстро… Доктора тогда, расставив блюда собственного приготовления. Теперь здесь валялись лишь окурки, застывшие в голубином помёте. Она повернула голову, стиснутую в парике, к Конан, державшей в одной руке записку, а другой маленькую черную сумочку на серебряной цепочке. Похожая обвивала холодными змеиными кольцами шею, выглядывавшую из-под тьмы пиджака, лонгслива и тяжёлого двубортного пальто. — Ваши предсказания сбылись. — Я не гадаю, а знаю, Вэи-сан. — Откуда? — Вэи не желала тратить силы на обходные пути. Даже в золотых глазах что-то неуловимое, тонкое, как человеческое намерение, говорило ей о бесполезности игр в кошки-мышки. К тому же, она устала быть вечно напуганным, скрывающимся грызуном. Несправедливость положения, в которое её поставила судьба, придавала лишь решительности сохранить лицо перед ликом рока. Мотидзуки понимала, что кроме Хаюми Конан никто не будет с ней откровенен. — Вы рисковали… Зачем? Ведь мы с вами раньше никогда не встречались. — Не обязательно видеться, чтобы иметь представление. Всё равно слова говорят больше лица, — Конан сделала шаг вперёд. Неотрывно наблюдая, измеряя остроту её реакции, она не заметила признаков бегства. Осторожность пропала, поступь усилилась. И вот она уже стоит рядом, вполоборота к спальному району и жертве заговоров сильных мира сего. — Мне о вас рассказали достаточно, чтобы у меня сложилось мнение касательно вашей натуры, Вэи-сан. Признаться, курение… — лёгкий кивок головы указал на сигарету, плачуще-дотлевавшую между пальцами в черных перчатках. — Не входило в парадигму моего восприятия вашей личности. — Равно как и ваша осведомленность обо мне и моей жизни, — Мотидзуки отпускала слова лететь вольными птицами навстречу судьбе — черепной клетке для мозга, в котором они должны засесть. Оглядываясь, она видела среди запустевшей, сырой, словно заброшенные города на Дальнем Севере, пустоши и опустения крыши оставленного строителями и будущим дома, тень напоминания о колоннах в огромном роскошном зале. Голос Григория Афанасьевича звучал в зловещем шепоте ветра. Он напоминал о женщине, о Ладе, убежавшей от преследователей туда, куда не дотянется даже рука Партии. — Так вышло, Вэи-сан, — Конан достала из глубокого кармана серебряный портсигар «Treasurer London» и вынула из него черную с платиновой полосой сигарету. Казалось, само небо разделило её напоплам. — Не по моей воле. У меня сначала поинтересовались тем, какой парфюм лучше всего подарить молодой особе с невысоким уровнем дохода, но изящным вкусом. Вэи закашлялась. Упершись поясницей в парапет, она смотрела на носки своих острых сапог. Те, словно корабли, прорезали море мусора, под котором скрывались зеленые рифы мха. Зеленого с желтым. — О, ками… кто? На кой черт? — Подарить. Вам. Мой… начальник, он редко прикладывает усилие для выбора чего-то особенного. — Неужели это Обито-сан? Вэи не могла даже в самых кошмарных снах предположить иной ответ. Однако Конан в реальности произнесла с каким-то оскорбительным безразличием: — Отнюдь… Тобирама-сама. Она ощущала, что серая, как покраска девятиэтажек, реальность распадалась на эти огромные блоки с горящими по середине точками желтого света. Чьими-то жизнями. Неужели слабый свет её заинтересовал того, кто купается в золотом море блеска? Вот так просто. Купить парфюм — как будто безделица. Однако слова женщины с густо накрашенными сиреневым оттенком глазами указывают на обратное — Тобирама-сама в принципе брезговал тратить время на бездоходные проекты. «Неужели всё из-за Сасори? Желал купить расположение? Иначе и быть не может…» — Вэи резким выдохом расстреляла предположение, лишь заикнувшееся об искренности намерений. Хватит с неё этого деланного дружелюбия. — «Не буду после того, что узнала, вновь и вновь закрывать глаза на очевидное воздушными замками, в которых живут принцы, придуманные мною же. В отрыве от жизни». — И зачем?... — Об этом он мне не сказал. Впрочем, как и о многом, — Конан продолжала изучать взглядом глубокие выемки балконов. Плиты, потерявшие даже скудность первоначального цвета, полыхали красками выставленных для сушки полотенец и простыней. Хоть какая-то радуга в одноцветном мире. — Но вы работаете на Учиха Обито… Значит… — Вэи взглотнула. Следующие слова произносятся только заговорщическим шепотом. — Вы — разведчик? — Ну у нас это называют «информатор», но в принципе — да, — Конан с небрежной легкостью выпустила дым в сторону дорожной полосы, скрывающейся в однотипном лабиринте блочных домов. Однако Мотидзуки видела, что золотистые глаза сухо плакали нечитаемым чувством. В нем смешалось слишком много горечи, выхолощенных бесконечными одинокими часами раздумий мнений, раздетых до откровенности эмоций. Прикусив губу, Конан как будто одновременно кляла и благословила себя за несдержанность речей. Её локти уперлись в парапет без страха испачкать дорогое пальто. — Я вижу, вам — тяжело… Может, мне не дано понять вас на таком глубинном уровне, ведь я вовсе не Рихард Зорге… Но всё же сердце у меня человеческое, и выслушать я вас могу и хочу, самое главное. Не только потому, что мне любопытно — хоть и отрицать подобное было бы безумным лицемерием — однако я в действительности желаю узнать… вашу историю. Почему вы так действуете… так рискуете. Вэи ожидала, что её пошлют рассказывать кому-то другому подобные байки о взаимопонимании. Но Конан лишь стряхнула пепел с сигареты под ноги в осенних сапогах, говоря: — Потому что у меня был выбор. У тебя — нет. Это к причине моих попыток предупредить тебя касательно планов того самого важного бугая бумажного, — Хаюми пнула, почти зло, мелкий серый камешек, и тот откатился к осколкам бутылок. — Я понимала, что начальник рисковать не будет, так как меня уже подозревают. Но сказать прямо — бред. Ты бы не поверила. В такое никто не поверит, особенное такие, как ты — люди в здравом уме. — Вы не знали, насколько я… в курсе происходящего за расписной ширмой? — И да, и нет. Вы слишком хорошо общались с моим реальным начальником. Те, кто знают его не понаслышке, менее восторженны в его присутствии. И отнюдь не из-за изуродованного лица. И ещё есть в Вас что-то… невинное. Мы — теневой бизнес — всегда напряжены. В ваших глазах я видела покачивание волн, эмоции, искренность. — А сейчас? — Сейчас — пустоту. Вы, как выжженная деревня, оболочка без содержания. Я понимаю. Вас окунули в озеро с пираньями, даже для приличия не поугрожав. Это ужасно некультурно, если хотите знать моё мнение. — Зато ужасно полезно для тренировки маскировочных способностей, если желаете знать моё. — Это я уже заметила. Однако привел меня сюда — Яхико… невольно. Он бы никогда так со мной не поступил. Но я с собой — да, — Конан раздавила сигарету о бетон. Взгляд Вэи — прикован к рисунку на шероховатой серости. Узоры из пепла — остатков того, что когда-то росло и цвело, лишь привносили затушеванный сумрак неизбежного увядания в серую безжизненность местности на фоне неподвижного, замершего в одном состоянии неба. — Понимаешь, когда якудза нападают на твоего возлюбленного, потому что он зашел «не на свою территорию», и оставляют его истекать кровью с десятом ножевых ранений на теле… Тогда ты готов на всё. Абсолютно. Жизнь — не мила. Покончить с ней — несложно, нужно выбрать правильную крышу… … я слышу в ветре голоса врачей. Они говорят о коме, о страховке, о реабилитации… Но в моих ушах звенит лишь одно — «деньги, деньги, мать его, деньги». Они повсюду — зайди в Гиндзу, Минато, Маруноути. И их нет нигде — Асакуса, Цукидзи, Шимбаши… Я ощущаю пустоту в кармане и под ногами. Хочется лишь одного — забытья. Бледное лицо Нагато, срывающего спину при разгрузке мебели, совершенно не всплывает в памяти. Мне всё равно. Нет смысла сожалеть, когда нога зависла над арматурой, блестящей где-то там внизу. Скоро это сияние металла в серости пасмурного дня ослепит меня навсегда. Поверь, сложно оставаться героем, когда двое твоих друзей умирают, а ты перебираешь бумажке в конторке, на грани закрытия и сокращения штата. Однако рука, сильная, решающая судьбы, тащит меня назад. Я даже не осмеливаюсь вырываться. Перед глазами — белизна. И из этого тумана выглядывают красные глаза. И из этой снежной мглы я слышу голос. Меня ругают и мне желают попытать счастья покончить с собой в другом месте, а не на его строительном объекте. Я что-то бормочу про то, что вышла сюда случайно, не зная, что построенный на пятнадцать этажей небоскреб принадлежит »Конохе». Этот невидимый человек — повсюду. Он спрашивает, как мне удалось пробраться через охрану. Жизнь в приюте учит и не таким трюкам. Этот невидимый человек заинтересован. Я разглядела его лишь спустя несколько часов, когда меня напоили и накормили в каком-то маленьком и подозрительно безлюдном суши-баре. Пиво расслабило, пришлось рассказать обо всём. Тогда он предложил сделку — оплата реабилитационных услуг для Яхико, новая, не крошащая позвоночник работа для Нагато в обмен на мою жизнь. «Это своего рода игра в смерть, девочка. Ты рискуешь и получаешь соответствующую награду», - Сенджу Тобирама протягивает мне платиновый портсигар. Я сижу на недостроенной стене того дома, который избрала своим последним пристанищем. Он стоит, положив руку на линию, отделявшую меня от «желтой реки». Смотрит на меня, не видя; на город — разглядывая результаты нескончаемых «планов», так я называла впоследствии крупицы заданий, перепорученных мне. — «Если ты желаешь умереть с большей пользой, чем несколько часов назад». «Ага, да поняла я. Говорите, что надо делать», — закуриваю, не желая слушать пространные объяснения. Мне неинтересно. Яхико и Нагато — в безопасности, остальное — сойдет. — В конце концов, разве есть будущее у тех, кого бросили еще в прошлом? — Конан выдохнула серое, докучливое облако, вобравшее в дымный шар все цвета простыней и наволочек, сушащихся на плоских балконах прямых, бесхитростных, простых, как одна иена, блочных многоэтажек. — Мы бы в итоге померли или спились бы. Меня уже готовились с работы выгнать. В общем, я свой выбор сделала, и не пожалела. Разве что пару раз… Но не о нем, а тех, кто были моими родителями. Вэи молча нажимала на кнопку отклонить звонок абонента «начальник». Конан услужливо отключила телефон полностью. — Жаль, что государство неспособно обеспечить будущее сиротам… Такое, в котором не приходилось бы делать подобные — невообразимые — выборы, — Вэи выразила сочувствие в легком прикосновении к тонком пальцам. Дрожь послужила ей ответом. — Не до того, государству. Там войны, там из бюджета воруют, там Китай на пятки наступает, жалуется Корея… Им не до нас. Людям в принципе плевать друг на друга. Чем раньше поймешь, тем легче будет в будущем, — Хаюми Конан склонила голову в бок. Ветер подхватил пряди волос, струящиеся вдоль закрытых глаз и спокойного, умиротворённого лица. — Решай, что будешь делать, пока не окажешься там, где была я. Вэи дала себе обещание никогда не ступать в эту бездну. Саске и Шикамару, с несколькими незнакомыми ей парнями покрепче, расслабленно выдохнули, когда Вэи наконец-то спустилась к ним. — Я думал, тебя швырнуть вниз, как котенка, — признание Шикамару вызвало улыбку на губах Вэи. Невольная черная ирония даже позабавила, пусть Вэи и было неловко в этом признаться. — Надо было расставить батуты и прикрыть травой, вдруг не заметили бы, — почесав под париком, она осознала, насколько сильно хочет спать. Близость пола, пусть и заваленного мусором, невольно притягивала изможденное, точно после бега от опасности, тело. — А, если серьезно, то Конан — нам даже друг. Она работает на Тобираму, и, учитывая легкость, с которой рассказала мне это, догадывается, что я не посмею её сдать Мадаре или Изуне. — Думаю, она знает, как сильно я люблю подгаживать дядюшкам за их спинами… Да и пришлось бы обладать талантом У Чэньэня, чтобы придумать для них сказку. Они не поверят в то, что я сам дошел до этого. Пришлось бы тебя сдавать с потрохами, шпионка. А ты со всеми своими внутренностями ещё нам понадобишься, — любящий племянник устроился на подоконнике, спиной к пустоте оконного проёма. Парни покрепче обтирали проем этажом ниже. — Да она бы просто не потащилась в такую даль одна, если бы перетрухала. Пацаны обчесали окрестности. Плюс в расчёт бери то, что мы завалились на два часа раньше. Заметили бы признаки разумной и не очень жизни, если бы они тут были, — Шикамару выдохнул дымом в черное зерцало проема, никогда не знавшего предназначенной для него двери. Вэи с удивлением отметила, что какие-то крохотные, желтые, как лимонная шипучка, цветы росли вдоль бетона, наполняя разруху и пустоту жизнью. — Выходит, не зря всё устроили… — голос сорвался в шёпот от усталости. Сдавив переносицу двумя пальцами, Мотидзуки невольно подумала: «Зато сны про шпионов стали реальностью. Теперь никакие фантазии и фильмы не нужны, чтобы ощутить себя героиней боевика». — Значит, дальше? — Ждём, — ответ Саске, словно молоточек судьи, призвал скромный зал к молчанию. — Хината, конечно, молодец, но вопрос со строительством не до конца решен. Учитывая, какие силы хлынут в Японию в зависимости от Хаширамы, нам лучше затаиться. Один хрен, мы ничего уже не сделаем. Я, как обычно, узнаю настроения внутри своей семьи, Шикамару — своей. Ты — просто не высовывайся. Им Сасори сейчас, как клизма во время запора, нужен, чтобы всё дерьмо хлынуло наконец-то наружу. — Лучшие метафоры ты, видимо, оставил для тоста в честь будущей победы… — Вэи, обречённо покачав головой, устремила невидящий взгляд в сторону лабиринта спального района. Его тотальное спокойствие казалось холодной насмешкой над их неугасаемой деятельностью сопротивления. «Надолго ли?» — она оставила мысль звенеть молчанием в пустоте покинутой всеми заброшки, с которой всё начиналось… — Может, начинается что-то большее? — спросил безмолвие приёмной Обито. Гладкая обложка книги будто бы становилась грубее, шероховатее от соприкосновения с его пальцами. Он знал о случае с Доктором. «Если ему нужно открутить голову тем сволочам, то я бесплатно голыми руками кастрирую их десертным ножиком. Бедная Вэи… Вот же девку напугали, до конца жизни, точно», — он перевернул книгу и нашёл, что в ней уже лежала закладка. Изящный росчерк иероглифов плавно расцветал холодными на ощупь, но по ощущению обжигающим словами: «Дорогому товарищу. На первой странице песня Хуан Тин-Цзяня о фее Сян Э. На последней другая — надеюсь, прочтете после Гюго». — Нет… — он бросил нерешительное, но полное надежды в сторону пустующего кресла Конан. Обед согнал сотрудников с насиженных мест. — Слишком это… хреново… Мертвые должны умереть, что уж там… Я лучше так, полюбуюсь. Иначе всё порушу нахрен, как и обычно. Он ощущал холод зажигалки у самого сердца… Вэи ощутила таковой в нём, как только в квартире Гаары зазвонил стационарный телефон. Он тут же вышел из кабинета, а она отложила в сторону дневник, исписанный событиями прошедшего месяца. Их взгляды встретились на миг, словно осторожные слова послов, идущих во вражеский лагерь жестокого варварского племени, известного кровавыми обрядами и бесчеловечными казнями. Наконец, после третьего звонка, Гаара поднял трубку в гробовом молчании. Ни звука. Только скрипы, словно чье-то дыхание, срывающееся на нет, разлетающееся на хрипы от усталости, снедающее душу нестерпимым ожиданием ужасных вестей. Вэи не заметила, как обхватила плечи руками. Нефритовая бледность лица Гаары пошла трещинами морщин — так велико было напряжение. Им казалось, что в десяти секундах промелькнула вечность. Наконец трубка заговорила. — Чёрт возьми, Вэи, я знаю, что ты здесь!