Часть 47: Последний удар

Он не всегда знал, что она там, в квартире мальчишки Расы. И это убивало медленно и мучительно. Сасори узнал о случившемся спустя полчаса после взлома, но её местоположение оставалось загадкой — невыносимой тайной, которая погрузила его жизнь во мрак. Он ходил, не замечая ничего вокруг. Шум — белый, пейзаж — чёрный. Сквозь силу и скрип нервов, мысленно спускающих магазин пулемета в лицо сенатора, из-за которого он застрял в Вашингтоне, Акасуна опустошенным от последних эмоций голосом зачитывал доклад на конференции хирургов общей практики. Ему приходилось выдавливать из себя остатки нормальности, чтобы замазывать ими трещины, нанесённые неожиданным, но мощным ударом. Он ощущал себя Хиросимой и Нагасаки после ужасной бомбардировки. Выгоревший, опустошённый, потерявший всякую надежду. Словно неприкаянный призрак обугленных городов, он бродил среди развалин мебели в отеле. Взрывная волна его гнева смела с каминных полок статуэтки, часы, шкатулки. Зеркала валялись под ногами. Он бродил по ним, не выпуская из рук телефона. Звонки летели в Японию с ужасающей скоростью набирающего нули счёта. — Я не смог защитить единственное дорогое моему сердцу существо… Я сделал не всё… В полной мере не осознал угрожающую ей опасность… И теперь она одна, бегает от ищеек Мадары, словно несчастная в девятой новелле «Декамерона». Я вижу перед собой работу Боттичелли — беззащитная дева мчится прочь от своры собак и закованного в доспехи рыцаря на коне… О, дьявол! Сасори уперся руками в трюмо, взирающее на него пустотой выбитого зеркала. Его карие глаза сверкали взглядом хищника, готовящегося пикировать на жертву… На осколке, оставшимся несколько правее этого, запечатлелся искаженный мукой взор раненного зверя, вынужденного взирать на то, как беспощадный охотник разрывает в клочья его семью. Бра на стенах, блестящиепозолотой вензелей, изливалитрепещущий в предвкушении более глубокой ночи свет. Однако большой город никогда не спал, и даже в полночьнебо, казалось, горело, словно озеро, отражающее огни бесконечного числа звезд. Он с ненавистью воззрился на многоэтажные офисные здания, окружавшие, словно каменные листья, белоснежный купол Капитолия который, словно бутон, уходил в темноту, возвышаясь над обширной равниной, белой—днем, черной—ночью. Ему уже опостылел этот пейзаж. Он постоянно, не прекращая ни на миг, застывшей копией-подражанием Римскому Форуму в самых классических представлениях, напоминал ему о том, как он далеко от своего дома. От той, которой там уже нет. Наконец-то зазвонил телефон… Новости. Хорошие. — И ни разу, дьявол, ни разу она не позвонила! Как будто ей индифферентны мучения учителя! Эти мальчишки и одна наглая девчонка, с которыми она скооперировалась, обучили её эгоизму. Этой заразе, проевшей весь мир! — Сасори лихорадочно набирал нужный номер. Он догадывался, что ей рассказали обо всём. Его «милое дитя» уже вела себя странно перед его отъездом. Лишь пепел ужаса смог смыть гарь его безумия, навеянного удавшейся местью и предстоящим сложным делом по спасению утопающего должника из правительства. Он заметил слишком поздно. Теперь приходится платить двойную цену. — Воистину… от меня ничего не осталось… Она будет видеть не жертву, но агрессора, получившего по заслугам за свои деяния, — шёпот разносилсякаким-то грустным, тихим эхо вмногочисленных комнатах «президент»-класса. Оно застревало вдали и обрушивалось тишиной среди перевёрнутых столов и кресел. Сасори опустился на подоконник, возле зашторенной части окна. Его встретило гробовое молчание с той стороны океана. — Не ответишь, я попрошу моего человека навестить вас лично, черт возьми. Он близко. Сбежать, на этот раз, не выйдет, — он сказал это раньше, чем подумал, каким ударом разбередил незаживший шрам, нанесенный Учихами. Запустив ладонь в окончательно спутавшуюся шевелюру, Сасори сухо добавил: — И я не шучу. Лучше ответьте мне, пока к вам не придет пообщаться один небезызвестный, господин. На твоем месте, Гаара, я бы поменял специалиста по связям с общественностью. Всё же деньги того ублюдка пахнут приятнее твоих. Он хмыкнул в ответ безмолвию: — Обрабатываете информацию? Обсуждаете варианты? У вас весьма ограниченный выбор, если хотите знать. Он уже в курсе вашего местоположения. Так что ждите гостей. И спрятаться у Хинаты-чан не получится, так, для справки. К мелкому беловолосому засранцу лучше не соваться, там вас сразу возьмут. А Саске я бы не подставлял, если вам дорого модельное лицо своего товарища. Наконец-то с той стороны послышались шаги, шорох, и голос, за звучание которого он был отдал всё, что имел и мог достать: — Сасори, это я… — Мы не виделись несколько дней, а не лет. Твой голос я не успел забыть, — пальцы впились в плотную парчу. Кожа, сминая темно-коричневые и золотые нити, ощущала незабвенную, умерщвлявшую любую грубость мягкость волос той, которая провожала его перед отъездом. — Уже всё знаешь? Он не хотел тянуть. Бессмысленно скрывать неудачу, когда её результат — мертвое тело — лежит на операционном столе. — Да… так вышло… — Прискорбно, но ладно, — Сасори плотнее задернул штору, скрывая эту подделку Римского Форума от усталого взора. — Ты… удивительно спокоен… — А ты ожидала раскаяния? — он подавил смех, неуместный вздох, просящееся к месту ругательство. Словно огонёк его терпения, на стене мерцали бра под мягкими абажурами. — Мое милое дитя, я тебе говорил неоднократно… раскаиваются -… Вэи продолжила вслед за ним, не пытаясь скрыть густую, словно хорошо выдержанное вино, печаль: — … дураки. — Именно. Только дурак не способен понять, на что он подписывается, влезая в откровенно сомнительное дело. Я не хотел тебя посвящать. Зачем? Помогать бы ты мне не стала, а отравлять твою светлую жизнь такою тьмою я посчитал — богохульством… — Сасори молчанием помянул неудачную попытку оградить её от своей истинной жизни. В итоге — она стала её неотъемлемой частью. — Мне жаль… Она затаила вздох. — … что я не разобрался с ублюдком раньше, чем он причинил тебе столь сильное беспокойство. Выдох вышелобречённым. Однако его спокойствие её осуждение нетронуло. Главное — безопасность его вдохновения. Остальное — потом, опционально. — Но не будем напрасно терять время. Собирай вещи и готовься. Поедешь к Моти, той женщине, которая несет глупость в массы по телефону. — Что? Разве можно… вот так сразу?! Уверена, мои друзья смогут найти достаточно безопасное укрытие!.. Сасори скрипнул зубами, представляя, как тела её «товарищей» превращаются в ничто под острием жерновов мясокомбината. Каждое следующее слово он отчеканивал с злобной, но непримиримой, железной уверенностью, смалывающей в труху попытки его «заблудшего вдохновения» изменить конечную точку маршрута: — Благодарю, с меня довольно этой детской игры в шпионов. Твои друзья настолько эффективно тебя скрыли, что люди Мадары, несмотря на твой занимательный маскарад и едва не случившийся инфарктом моего соседа, господина Мацумото, выедут к вам через двадцать пять минут. Хватит использовать полумеры, когда жизнь пациента висит на волоске. Я действую решительно — режу или хороню. Так что выбирай — либо добровольное согласие, либо принудительное вмешательство третьих лиц, — красный сигнал пролетающего мимо вертолёта, словно красное всевидящее око подмигнуло ему — мрачно-отстраненно, будто одна из тысячи звезд, загоревшаяся ярче именно в тот момент, когда обратил на неё взор. Бесцельность и отчуждённость. — Не намерен повторяться. Протесты Гаары съела по-демократически дорогая связь с другой стороной океана. Тихое восклицание, брань, которую хотелось стереть с её губ страницей из какого-нибудь китайского поэта династии Минь, обречённое принятие и едва слышимое: — Я согласна… Всё это зажгло в его крови уверенность, для которой не существовало расстояний и преград. Было лишь — здесь и сейчас. — Откроешь человеку по имени Кокос. Он довезёт тебя. Жди звонка… Сасори не смог произнести прозвище — столь привычное уму и милое сердцу. Его сладость стала горечью, могильной сыростью на языке, пропитанном ядом нелицеприятных, уничижительных речей, и ещё более чёрных приказов. Ведь его ждал другой звонок в Токио. Её начальник заждался ответа Акасуны. Предложение Тобирамы внезапно приобрело резонный смысл, особенно после диалога с Моти, которая с особым издевательским удовольствием старого боевого товарища согласилась помочь ему с одним убийством. — … до связи.

***

Серые облака цеплялись за длинные трубы завода, утонувшего в бледной дымке кислотно-розового тумана. Расположенные через улицу дешевые закусочные оставляли невидимый след в воздухе, пропитанном светом завлекающих вывесок, кричащих доведёнными до предела восприятия цветами. Их яркость должна ослепить проезжающего мимо, заставить его забыть о делах, будничных мыслях, и напомнить, что желудок имеет не меньшую ценность, чем лишний ноль на счете в банке. Однако Вэи невозможно было отвлечь от её раздумий. Они сияли ёлочной радугой красок, где каждая идея полыхала ярче другой, заглушая свист шин затянутым предсмертным стоном сломанной скрипки, зарисовывая беловолосую голову подельника чернотой обманчивого минутного забытья. «Ребята были против… Только Шикамару смог убедить их в том, что иначе нас всех «повяжут». Воистину, нужно было подключать Хашираму, если мы не желали делать шаг навстречу тем, от кого бежим. Однако у нас нет волшебных хранителей, как у героев сказок, и даже помощь господина Сенджу могла бы быть сомнительной в столь щекотливом деле. К тому же, он друг Мадары. Разве не поверит он словам и заверениям своего старого приятеля? Да и я увижу его…» — Мотидзуки содрогнулась всем телом, стянутым тканью короткого чёрного платья. Пуговицы, словно воткнутые в куклу Вуду иглы, давили на тело, вонзались в него, не позволяя вдохнуть. Магия страха действовала отменно и безотказно. Оттого белые волосы Кокоса вдруг, под вспышкой фукси-вывески, уподобились безупречному пробору Тобирамы-сама. Однако удар по магнитоле и песня, знакомая до запаха пота в небольшом клубе, развеяли болезненную иллюзию: Только ветер буйный поёт за кормой: «Чио-Чио-Сан, я хочу быть с тобой». Только волны бьются о берег крутой: «Чио-Чио-Сан, я хочу быть с тобой!» — Вот уж не ожидала… — слова вырвались невольно, да ещё на русском, и ожидаемо остались без ответа, но также неожиданно без вопроса. Казалось, водителя занимало всё, кроме пассажира. Вэи вскоре узнала Вавилонские башни небоскребов из стекла, окружавших здания эпохи Мэйдзи. Блёклая полоса дорог, над которыми грозно качались тяжелые лабиринты проводов, сменилась на кристально чистые улицы без единого проводка. Серые, построенные на скорую руку дома для рабочих и низкие, потемневшие классические одноэтажные жилища, внезапно облачились в камень, кирпич и стекло района Тиёда. Сердце Токио билось и пульсировало даже в столь поздний час. Её собственное вторило экономическому и политическому средоточию мегаполиса. — Вновь… — прошептала она, прижав ладони ко рту. Тошнота заполняло горло до краев воспоминанием о безумном ветре, треплющем пеньюар и волосы. Словно дождевая вода на карнизе, дурнота стекала горькой слюной, но не по обнаженным пяткам, а горлу. Вскоре они остановились возле одного из небоскребов. Вэи тут же набросила на голову капюшон серой болоньевой куртки, а Кокос раскрыл над её головой черный зонт. Они скорым шагом достигли одного из подъездов, охраняемых консьержами, которых, как оказалось, словно Цербера, возможно было усыпить, чтобы пробраться в недоступные чертоги. В каждой тени Мотидзуки видела людей с номерами вместо имён. Собственные шаги стучали в ушах, словно идущее по пятам преследование. Она постаралась успокоиться. Но, переступая блеклый металл полоски, разделяющей лифт и первый этаж, она ощутила, как пальцы касаются такой осязаемой и реальной пропасти между небом и асфальтом. Одного удара хватит, чтобы раздробить кости и органы. Вэи до боли сжала лямки чёрной сумки. Скрип лифта говорил с ней помехами в связи с Америкой, той далёкой, сказочно-ужасной страной, в которой находился её… «Друг… маэстро… Ненависть, вопреки всему, во что я верила, не может водвориться в моём сердце. Вот оно —лицемерие души. Я неспособна испытывать неприязнь к тому, кто до сих пор бросает все свои силы на спасение моей пропащей жизни несмотря на то, что отныне я знаю то, чего он бы мне и у гробовой доски не поведал», — Вэи вышла на такой же, как и у маэстро, залитый мигающим светом пролет. Однако этот казался не голубым, но слегка розоватым из-за абажура, увитого разноцветными стеклышками. Она подсмотрела, как Кокос повторил особый стук три раза, затем молчание. Ещё один удар. Затаив дыхание, она тем не менее вдохнула прокуренный голос, текущий, словно расплавленный сладкий шоколад. — Опа, ну заводи давай, чего стоять! И чеши после к этому забулдыге. Пусть подготовит девочек, -ладонь белая, словно крыло моли, поманила Вэи к себе и обхватила за руку, будто паучья лапка, цепкая и жадная до жертвы. Выдохнуть протест, проклятье Мотидзуки не успела. Едва устояв на ногах, она оказалась лицом к лицу с такой же низкой, как и она, женщиной. «Они с Сасори — куклы нигё?... Всегда бледные и неизменно молодые», — Вэи протянула ладонь к дверной ручке, жгущей кожу, словно полыхающий факел. Он указывал на выход. Однако тот уже был завален. Её втолкнули в подземелье, предоставив выбор без такового. Голубые глаза Моти — этой женщины с явными европейскими корнями — отражали страх Мотидзуки. Страх разоблачения. Она видела след муки на лице своей гостьи, и её это премного забавляло. Приподнятая светлая бровь — отзеркаленное изображение Сасори. Короткая стрижка-пикси растрепана с той же, отнюдь не дизайнерской небрежностью, как и у маэстро. Отблеск ярко-розового света неоновых ламп, полыхающих в гостиной пожаром клубного опьянения, скользил вдоль прямых, косо уложенных прядей. — А здарсьте где? — дьявольский огонёк оттенка фукси промелькнул искрами веселья в прищуренных глазах. Выщипанные, тонкие, явно накрашенные брови опустились, словно змеи, приготовившейся нападать. — Сасори вышел за дверь с манерами? Ну и правильно! Туда его, в жопу американскую с его манерностью. Пусть там страдает. Британец японского производства. — Я… прошу прощения… Здравствуйте. Вернее, доброе утро… — Ага, очень, блять. Не издевайся, девочка, оно добрым не бывает. Особенно, когда тебе звонит псих и плюет в трубку, рычит, чтобы я какую-то там его —подругу— забрала, — Моти дала ей рукой знак следовать за собой. Вэи поспешила снять куртку и дрожащими руками расстегнуть сапоги. Капрон колготок утонул в мягком ворсе ковров, лежащих на каждой свободной плитке дома. «Я вижу она любит ковры и… кошек», — в глаза тут же бросилась гравюра известного мастера, на которой девушка эпохи Хэйан отрезает кусок платья у своего одеяния, чтобы не разбудить заснувшую на бесценной постели кошку. Похожая, но живая -чёрно-белая лежала под обрамленным темным деревом стеклом кофейного столика. Другой кот, побольше и попушистее, занимал целый подоконник. Третий, коричневый, смотрел на вошедшую грозно, словно участковый, совершавший необходимый обход. Он сидел под высоким деревом с раскидистыми, будто бы резиновыми листьями. Книжные шкафы в легком и геометрически-ровном, идеальном стиле ар-деко окружали серые продолговатые диваны и тумбы, похожие на вырезанные из дерева фигуры. Гостиная визуально сжималось до нескольких квадратов, достаточно просторных для перемещения, но не кричащей роскоши беспредельной свободы в клетке сжатой, стиснутой столицы. Неоновая розовая подсветка фонарей в форме переплетенных линий — то, что погружало место в наркотический беспробудный сон. «И всё же… уютно», — подумала Вэи, присев на край кресла. — «Вот так я привыкла к стиснутым комнатам в Москве, и здесь, в Токио, небольшой клочок личного пространства радует сердце, апартаменты— пугают необъятностью… И ведь не скажешь, что в столь очаровательном доме живёт опасная преступница». Моти в белых шортах, белой рубашке и белом пиджаке больше походила на учёную, чем на Джулию Тофана. Однако, как и известная итальянка, она обладала всеми чертами человека, которого ни за что не заподозришь в преступных деяниях. И отчего-то Вэи ощущала спокойствие. «На моей стороне друзья и… двое столь опасных людей. Вернее, я невольно нахожусь на их стороне, но под их защитой от Мадары… Какая нелепица породила столько ужасающих событий!» — фарфоровая чашка с глициниями задрожала в ее руке, словно эти хрупкие цветы на холодном ветру. Постаравшись выдохнуть спокойно, она встретилась с насмешливым голосом Моти, устроившейсямежду двумя её кошками на широком диване. — Не боись ты так, девочка, никто тебя за жопу не укусит, пока её охраняю я. Сомневаться, учитывая её возможную причастность к убийству дедушки Гаары, не приходилось. «Пусть и мои домыслы… Но я уже поверю в любую неожиданность», — Вэи, бросив взгляд на едва виднеющийся в щели город, зажатый между плотными полосами серой ткани, кивнула. Грудь, стиснутая чёрным платьем, болела. Сердце будто бы заменили до красна раскаленным углем. — Я уверена, что это так и есть, Моти-сан. — Тьфу, ну я старуха, конечно. Хотя и моложе этого хмыря, между прочим, на целых два месяца, — тонкий палец предупредительно поднялся в воздух. В черноте отчётливо виднелось кольцо. Словно песок пустыни, через который протекает плодородный Нил, ограненные вытянутые сапфиры обрамляли золотую основу, в центре которой сверкал самый крупный камень, окаймленный бриллиантами, словно искрами встревоженных вод. Вэи помнила, что последний раз видела что-то отдаленно столь же прекрасное на руке жены премьер-министра. И вновь перед её глазами вместо белого света, постепенно зажигающегося в прозрачной утробе небоскреба, промелькнул силуэт мужчины в сером костюме. Тобирама-сама…. «Воистину, когда я боялась и действовала, не спала, то и не думала о нём. Сейчас и не хочу… Просто боюсь вообразить, насколько мы с Натсуми-сан слепы. Впустили в сердце образ, который он сотворил, чтобы тот был любимым миром», — её мысли, как и дыхание, растворялись в аромате чая с горными травами. Как будто в тонком дыме, тающем в розовом неоне, проплывало и исчезало её далёкое, необратимо-прекрасное детство на хуторе бабушки. — В общем, никаких мне тут вот этих… суффиксов-шмуфиксов. Я понимаю, это прилично и всё такое, но я женщина простая, мне хватит имени, чтобы я поняла, что ко мне обращаются. Ещё чаю? — Да, пожалуйста… Хорошо, я постараюсь не обременять ваш слух формами вежливости. — Скорее уж раболепства, если быть откровенной. Ну да называй, как хочешь, мне то что… — Моти потянулась к заварнику из фарфора. Явно старинный, он казался пришельцем из прошлого в этом доме будущего. Мурчание кошек сливалось в единую журчащую тишину чая, переливающегося из одного фарфора в другой. — Зато мне есть что до ваших с этим психом отношений… Ну ты мне то можешь все рассказать, девочка, я, знаешь ли, претендую только на его наследство, счета в банке и любимый скальпель в почку, но не сердце. Так что говори, что вы там с ним такое делаете, что за тобой этот переросток из Учих с его гомикоподобным братцем бегают на перегонки с мистером холодная рожа из Сенджу. Я, знаешь ли, нечасто вижу, чтобы такие адекватные люди, как ты, оказывались зажаты между богами и титанами. Ну что, расколешься? Глоток чая размочил горло, а бельгийский шоколад, столь похожий на тот, что ей подарил Джон Смит, подсластил горечь, поселившуюся во рту после ежедневных неутешительных доз кофе и сигарет. — Это очень нелепая история, Моти-са… даже глупая, я бы сказала. Та, в которой очутилась как-то совершенно случайно… Вэи не заметила, как она проговорила полтора часа. Лекция о всех её злоключениях, начавшихся после рокового перевода в переводческий была выслушана с олимпийским спокойствием на лице и в жестах. Моти вообще не перебивала никакими вопросами и даже казалась скучающе-отстранённой. Огромный черно-белый кот несколько раз убегал с подоконника, переходил с колен женщины на руки девушки, но ничто не могло перебить поток откровений, столь естественный, как разлив реки весной после наступления тепла. Мотидзуки, заплутав в лабиринте противоречий, не могла найти ни спасительной нити, ни проводника, который бы указал ей на чёткий ответ — кем является Акасуна Сасори — мрачным гением, выбравшим макиавеллистический путь, или заблудшей душой, однажды впавшей в арктический холод непроходимого цинизма. Она не ведала в одиночестве тьмы незнания, по какую сторону добра и зла находился тот, кто стал её ближайшим другом, наставником и просто дорогим сердцу человеком, показавшим, что даже самые близкие могут скрывать в глубинах своей души целое кладбище секретов. Моти, когда Вэи закончила рассказ, утопив вздох в холодном чае, согласно кивнула, поглаживая пушистую голову коричневого питомца. — Н-да, девочка, ну и угораздило же тебе повстречать этого отбитого… — Вы говорите так, словно совсем не дружите с ним, хоть я и вижу, что наоборот… — Ну так многие говорят так, будто лучше них друзьями были только Сталин и Гитлер, а на деле один готовит нападение против другого втихомолку… Действия подтверждают истину лучше слов, — Моти повела её на кухню. Там, в блекло-розовом пространстве, отталкивающем холодной необжитостью, хозяйка дома принялась готовить новую порцию чая. Гостья же расставляла пирожные из известной кондитерской на тарелке, украшенной причудливыми узорами с лисами-кицуне и морскими ящерами-драконами. — Люди часто говорят, вообще не зная смысла того, чего они кому-то желают. Я, если говорю, что хочу воткнуть этой скотине скальпель в зад, я это и имею ввиду. Поверь, знала бы ты его, как я, давно бы опустошила его банковский счет и свалила бы заграницу. — Выходит, что тот Сасори, каким его знала я — ненастоящий? — Ну почему… по твоим рассказам он выходит как раз вполне таким реальным манипулятором-куколдом, кхм, я имею ввиду кукловодом-говнюком, который пытается вылепить из тебя свой идеал и всячески отговаривает тебя от развития. Так как чем старше ты станешь, девочка, тем более ты поймешь, что твой маэстро — не эдакий покинутый миром Ницше, а вполне себе зазнавшийся высокомерный мизантроп, которого оскорбляет то, что люди не ведут себя угодным ему образом. Ты так делала, но, как я поняла, просто потому что ты — таковой и являешься. Милой, скромной, поэтичной красавицей с гравюр. Конечно, этот помешанный на искусстве девственник решил, что нужно тебя законсервировать такой на века. Ведь возраст, опыт тебя «извратят» — то есть откроют тебе глаза, как запретный плод, и ты узришь, что нага. Ну, в общем, ты меня поняла… — Да… конечно… Жаль, что я не осознала этого раньше… — Вэи поставила между розовыми и фиолетовыми пирожными — мятные с шоколадом, любимое лакомство её маэстро. — Я просто очень сочувствовала ему. Ведь так тяжело жить человеку, работающему хирургом, но имеющим такую тонкую, чувствительную душу! — Ага, да, ебать он чувствительно чуваков за деньги продает. Не на органы, а сенсации. Его синдром Стендаля**— смешон, ничего не скажу, но вот только к неживым объектам искусства он весь такой нежный и чувствующий. Люди для него всё равно, что пыль под ногами… — Моти осторожно, постепенно заливала горячую воду в фарфоровый заварник. Пар поднимался высоко к белому потолку, разукрашенному ветвями сакуры, плачущей розовыми лепестками. — Ты же видела, как он к своим интернам относится. — Я думала, это его метод… воспитания. Ведь гении зачастую не понимают, каково живется людям с обычными способностями. — Ну, этоты права, да, я никогда простой народ до конца понять не могла. Дети, свадьбы, кредиты совместные… Ну прямо ад до смерти, и, главное, тебя даже не кто-то там обрекает, а сам себе смертный приговор подписываешь, да ещё под марш такой красивый. Вообще, марш то военная шутка, а война — разрушения и смерть… Ну, ты меняла поняла, девочка… — Моти с изяществом и быстротой водрузила всё на поднос. Вэи поспешила его схватить и последовать за женщиной в гостиную, вдруг ставшую оплотом безопасности в хаосе раздробленного мира. — Насчет Сасори, он своих интернов реально презирает. Вот буквально. Ему их навязали, а он их терпит, потому что уже деваться некуда. Он вообще никого не любит, кроме себя, тебя, чуть-чуть старуху Чиё уважает. Даже на собственного сына ему будет похрен, когда он узнает, что он у него есть. Вэи обрадовалась, что поднос оказался на кофейном столике за мгновение «до» её падения на диван. Бедная черная-белая кошка едва успела избежать участи оказаться раздавленной. Руки беспомощно повисли, словно устав хвататься за последние оплоты адекватности, в потерявшей ее реальности. — У Сасори… есть сын?...

***

У Тобирамы были сны. Ужасные, прерывистые, как дыхание заядлого курильщика, пробегающего километровый кросс. Он падал в мир грёз. Вставал в реальном мире полуразмытых иллюзий. Видя жизнь сквозь гранённое стекло стакана, он удивлялся, если какая-либо фигура получала большую очерченность, чем иные точки, полосы, искры. Обычно этой единственной единицей среди нулей была та, чью жизнь он разменял на выживание верной Конан. Однако пиррова победа какая-то выходит… Хаюми продолжает докладывать, а он — бухать. Сенджу забыл, после нескольких особенно неудачных сделок, обвала финансовых рынков четыре года назад и разрыва с Мэнэми, после всего этого дерьма он никогда не пил настолько, чтобы уподобиться Обито. Этот вечно помятый, пропахнувший спиртом и перцем острых закусок, выродок выглядел так, будто его жизнь — выпитая, почти до дна, рюмка дешёвого пойла того клуба, в котором он нашел временное забытье в объятиях незнакомки, похожей… Сенджу ударил кулаком по радио, вещающем о безоговорочно важной встрече между высокими представителями России и США в Нью-Йорке: «… была достигнута договорённость о проведении совместной миротворческой операции в Боснии. В ходе запланированной…» Молчание звякнуло льдом в карамельно-коричневом французском опиуме. — Достало… Сил, сука, нет, как меня это всё достало… — он глухо прорычал каждое слово. Даже не проговорил — голос охрип. Его поразило не то, о чём он знал уже давно. Он не подозревал, что Мадара доберётся до взбунтовавшейся Мотидзуки раньше, чем через несколько часов после получения сведений от Конан. Он не мог вообразить, даже в предутреннем бреду, что ему будет настолько не всё равно на жизнь этой маленькой русской девчонки… до такой степени не плевать на её судьбу, что сведения о её пропаже выбьют почву у него из-под ног, и он утонет в крепком спиртном на несколько дней. Даже вечно норовящая залезть ему в брюки Натсуми Сайто сторонилась лишнего взаимодействия с начальником, который появился в «Конфекшинари» лишь раз за прошедшие часы полубессознательного переключения между делами. Он тонул в отчётах и бумагах, прикрывая ими кровоточащие раны на сердце. Оказывается, этот огрызок ещё способен источать чувства. К кому? К той, которая не ожидала от него ничего, кроме ласкового слова и похвалы за её усердную работу? К этой хрупкой раздражающей гордячке, вечно указывающей ему на то, что аристократическое происхождение и лидирующие позиции в списке «Forbes» не способны обеспечить ему все блага жизни, любовь в том числе? О, любовь! Проклятое, нечистое состояние души, которое он выжигал из себя цинизмом, делами, сделками, непрерывной чередой связей, похожих одна на одну, точно отговорки правительства, в очередной раз приведшего страну к упадку? Кто виноват? И что делать? Тобирама, варварски разбавлял коньяк льдом, чтобы не потерять рассудок. Он ожидал звонка. Двое людей могли заполнить его душу желанным мщением — исполнительный помощник и Доктор. В конце концов, отныне их объединяет общая беда… Судя по пожелтевшему, словно страницы брошенной в подвале книги, голосу Сасори. Былая твёрдость, перекрывавшая вой ветра в доках, стала хрупкой. Легко услышат просачивающиеся сквозь интонацию, звуки злобу и отчаяние. Сейчас он даже не мог насмехаться над ним. Сам такой же… старый, потерявший голову и понятия здравомыслия дурак. Лица с гобеленов его английской гостиной взирали на владельца с дьявольским состраданием. Широкая ладонь соскользнула по холодному лбу. Как же хочется провалиться под лёд непроницаемой мглы лютой зимы реальности и просто задохнуться в объятиях Мотидзуки Вэи, в каком-то ином, более свободном от боли предрассудков мире… Он вынырнул из полудремы, когда зазвонил телефон. Резким движением, натягивая рубашку до натужного отказа, он потянулся к трубке, сердито, жестко бросив: — Сенджу Тобирама слушает. — Алло, — усталый, но полный подлой надежды голос Доктора разнёсся по просторной светлой полутьме комнаты, словно явление призрака, несущего холод и смерть. — Я согласен на сотрудничество. Он зашёл слишком далеко… — Значит?... — договорить Сенджу не позволил быстрый росчерк фразы. — Да, я поговорю с господином Ивановым касательно этого многострадального тендера. Он не против помочь… Услугу я беру на себя. Уверяю, ни Хината, ни Мадара ничего не противопоставят этому предложению. Решение президента… — …за мной, — отчеканил Тобирама. Он даже не злился должным образом на высокомерие Доктора. Оно было каким-то вымученным, вынужденным ради поддержания образа непробиваемого айсберга. Таковыми они считали себя, а на деле оказались дорогими кораблями, потерпевшими крушение вместе со всеми иллюзиями гордости и предубеждений. — Рассчитываю на вас, — Сасори был на грани того, чтобы прервать диалог двух отвергнутых любовников. — Не сомневаюсь в вас, — Тобирама более не желал продолжать эту беседу убитых одним выстрелом двух непримиримых врагов. Гудок остался лишь единственным свидетельством разговора между двумя частями света, запертыми каждый в своей роскоши. Старинные ценности потускнели до старого хлама. Глаза не хотели видеть опостылевшие цвета и формы. Тобирама с отвращением отставил испорченный водой коньяк. Подскочив с дивана, он схватил пиджак. Широкие шаги вели его прочь из дома, вперёд в парк. Там, под ивами и кленами, прохаживаясь вдоль идеально стриженных кустов и бордовых лиан растений, укрывших изгороди королевской парчой, он звонил племяннику, доверенным людям, Конан, всем, кто мог сказать ему о текущем состоянии Вэи. — Жива, — констатировала Хаюми. — Мадара уже знает об этом. И её местонахождении. На этот раз он будет действовать более изощрённо… Облегчение взвилось в воздух тирадой самых грязных ругательств, примешанных к крепкому сигаретному дыму. Красный кончик, словно никогда не закрывающийся глаз, мигал тяжёлым утренним облакам. Невинно-розовый лишь едва коснулся их перед тем, как серая безысходность вновь затмила луч надежды. Тобирама повел плечами, скованными небрежно натянутым пиджаком. — Обито-сволочь…

***

Он слышал ту же лесную характеристику своей личности, но уже от Мадары. Вездесущее превосходство начальника резало нервы желанием выпустить в его голову обойму пулемёта. Возможно, тогда серая жижа его словесного поноса наконец-то выльется на пол и измажет его раз и до прихода клининг-сервиса. Разливы помоев, сбавленных кубинским дымом, хотя бы прекратят повторяться изо дня в день, отравляя и без того пропитанную ядами производств атмосферу… Обито стоял массивным чёрным креслом, как обычно придвинутом к широким стёклам, вмещавшим чёрные, голубые, жёлтые цвета города, столь ненавистного гиганту, разъясняющему своему подчинённому каким ещё образом можно отравить прожжённый неоном, гниющий, но живой труп Токио. Словно сам Учиха, он скрывал за выглаженным обликом из начищенного стекла и атмосферы старины тело, покрытое нарывами, вот-вот могущими лопнуть. Сизая полутьма заливала кабинет, словно вода океана — огромный аквариум. Тот, в котором содержат акул. — … в этом отношении ты усёк, я полагаю. Разложил для умственно обделённых. Теперь подойти сюда, — взмах широкой ладони словно марионетку, потянул Обито к начальственному престолу. Подчинённый слышал скрип натянутой ткани брюк, прилегающих к ногам. Саднящее напряжение звенело в ушах игрой смычка на расстроенной скрипке, умирающей как инструмент от каждого прикосновения… Туфель к начищенному мрамору. Он встал сбоку. Лицом к Мадаре обычно стояли либо Хаширама, либо проститутки. Все те, кто отвлекал его от дел насущных. «Если б не книга Вэи… я бы эту харю мысленно раз пять разбил. Доколебал тянуть кота за яйца. Думает, я лох на всю голову, чтоб не понять — эта мразь оставляет основное блюдо на потом», — Обито опустил голову. Сплошной пейзаж застроек похож на клавиатуру пианино, поставленного вертикально. Сплошной одинаковый ряд вытянутых прямоугольников, исполняющих непрерывную симфонию света окон и шума, за ними скрывающегося. Блик скользнул по семейному перстню, упав в бокал недопитого рома. Шуршание льда в густом алкоголе похоже на шёпот белой рубашки, сообщающей, что глава клана — напряжён. Расслабленно-напряжён, зная, что Никасидит у него на коленях, как очередная девочка-модель. — Теперь поясню за Мотидзуки Вэи… Слепым, — а может быть изящно-точно рассчитанным, — ударом Мадара выбил из Обито дух. — … понимаешь ли… — рука с платиновым «Ролекс» на широком запястье поднялась вверх, поднося к брату-близнецу «Конохи» кубинскую сигару, как будто растирая её пепел о чёрные стекла. — Тут мне как-то тонко намекнули, что ты якшаешься с этой бабёнкой… Я, конечно, рад за твою личную жизнь, — наконец-то она у тебя начала налаживаться, — поэтому предлагаю совместить приятное для твоего дружка с полезным для твоего друга. «Не друг ты мне, гнида черноволосая», — он заедал зубами, кусающими плоть внутренней стороны щеки, каждое слово, знаменующее их взаимоотношения. Всеобщее презрение, чья основа — выгода. — Приведи-ка ты ко мне шмакодявку. Познакомиться хочу. Знаешь ли, у нас в клане традиция — своих баб приводить на поклон главе клана. А то случится у него, как у достопочтенного Индры-сама, инфаркт хорошего вкуса, когда он увидит, с кем связывают жизнь соклановцы, — Мадара посмотрел на него, словно император, не услышавший незамедлительного «слушаюсь и повинуюсь». — Мне тебе каждую свою девку теперь показывать? Времени свободного много стало? — Обито отшучивался, когда его чёрные глаза сошлись в битве два-на-два со тьмой, разливающийся между суженными веками. Неподвижность тела не выдавала мыслей, но напряжение взгляда — спалило с последними потрохами. — У тебя хреновый вкус на баб, Обито. Все костлявые и мелкие. Ну у каждого свои предпочтения, я то всего лишь скромный глава клана, не мне осуждать, в какие щели ты пихаешь своего дружка, — Мадара усмехнулся, грубо растаптывая спокойствие, уже трещащее напряженными мимическими мышцами на лице подчинённого. Черная тень облака, спрятавшего луну, скользнула по застывшему в бесконечной родовой надменности лицу. — Однако ты как-то не таскаешь своих шлюх по ресторанам. Значит, пассия твоя — не просто девка на ночь. Нет… Указательный палец смахнул соринку с раскаленного от напряжения плеча Обито. — … ты решил тут в любовь поиграть. Значит, должен действовать в соответствии с законами клана. Таковы правила игры. — Да какую нафиг любовь? С братом переобщался что ли? У тебя в словаре таких словечек не водится, — хочется смахнуть с плеча тяжёлые толстые пальцы, как жирную гусеницу, пачкающую одежду, пробуждающую в желудке лишь рвотные позывы. Однако единственное, что мог сделать Обито без угрозы понести наказание — едва повести плечом. Светло-голубая полутьма качнулась, словно волна, не ставшая девятым валом. — Обычная девчонка забавная. Интересно с ней общаться. Че мне предлагаешь, после похода в ресторан её в мэрию тащить? — В твоём то возрасте давно пора. — Мои наследники не так-то и нужны миру. И без того сколько-то там хреналлионов человек тут пердят и воздух портят, — слегка напомнив главе клана о его невыполненном долге перед оным, Обито не смог отвернуться. Нет. Нельзя. Мадара смотрит так, словно каждым следующим словом он побуждает его выложить карты на стол. Старая гнида. Не единственный он тут может козырять тузами. — Да и Рин… ты же знаешь, я только её… — Девчонку застрелили десять лет назад. Ты прикончил тех долбаебов, которые взяли в заложники её и других сотрудников банка. Живи себе дальше. Я же не убиваюсь из-за того, что мою мать Сенджу отравили. Вон, с одним из них в баньку ходим каждую субботу, — голос начальника упал на несколько октав, погрузившись в глубины обмана, скрывающего истинную драгоценность — причину, по которой ему нужна Мотидзуки. «Сасори… сука», — только и успел подумать Обито, прежде чем его грубо выволокли на поверхность из толщи размышлений. — Проще жить надо. И вопросов не задавать лишних. — Если приказ — тупой, то нехрен расшаркиваться. Я выполняю свою работу — выполняю. Какого чёрта ты суёшься в мою личную жизнь? Рин… — Обито не мог заглушить, закрыв уши, её умоляющий крик среди плача других женщин, которых вывезли из захваченного отделения прихвостни крупного китайского наркоторговца. Он и его команда из кожи вон вылезли, работая денно и нощно, чтобы в итоге оказаться приставленными не к награде, а ржавому забору стройплощадки. Сквозь густой дым нареканий Мадары, он слышал грубый бас главного, тыкающего в него автоматом, как тот профессор из Академии — указкой: «Ну чё, забираете несколько листков из дела, и вот эти бабы будут жить. Мне крови лишней не надо. И так карму не очистить даже хреновой сотней подношений. Так что быстро, решайте, че вам можно — дело закрыть или барышень спасти. Ждать не будем. У нас дела есть». Обито уже сделал выбор. За всю команду. Он не сомневался в том, что у его товарищей, держащих руки на спусковом крючке, хватит мозгов не разменивать жизнь невинных работниц на листки… Белая бумага с рядами чёрных иероглифов похожа на обескровленную кожу погибающих от передозировки некачественными препаратами подростков, бывалых нариков, отчаявшихся жён и обезумевших от переработок мужей. Они меняли четыре жизни на сотни смертей. «Ловушка! Обито, это всё ловушка!!!» — Рин, всегда смелая и прямолинейная, закричала перед тем, как её встряхнули за плечо. Шипя, словно придавленная прикладом змея, она с непримиримой злобой посмотрела на Главного, который плюнул рядом с ней. «Баба дура… Ну, рожайте там, рожи легавые, иначе я перестреляю этих кур! Сил моих слушать их нытье нет!» «Хорошо. Освобождайте», — Обито, стрельнув взглядом в сторону открывшего рот товарища, грозно прошептал. — «Двинешься — ляжешь первым». Он сделал шаг вперёд. Документы были собраны. Они и хранились у него в столе, и звонок, поступивший на его стационарный телефон, лишь подтверждал то, что шантажировать всю организацию не планировали. Знали, крысы, что не будет Агентство по борьбе с Наркотиками рисковать перед правительством, спасая четырех девок за счёт угрозы внутренней безопасности страны. А эти — они её наводняли белыми цунами порошка. Какаши, верный товарищ, положил руку на плечо исполнительного щуплого парня, который не мог поверить, что один человек — да ещё неуполномоченный — решал за коллектив. Их всего-то пять набралось. И это против двадцати вооружённых головорезов. «Ага, клади вот сюда, на этот сраный блок и два шага назад. Выпускаю по очереди», — Главарь ткнул дулом в спину Рин. — «Вставай, истеричка. Беги, беги к своему хахалю легавому». Обито смотрел, как голова Рин поднималась над документами. Солнце, холодное и обесцвеченное осенью, отражалось в её застланных слезами глазах. Она нервно посмотрела в сторону коллег — бедные девушки шептали молитвы и проклятия. «Беги-беги…» — сказала беловолосая, похожая на Барби, пышнотелая красавица. И Рин побежала. Обито поймал её… Тело, упавшее под градом выстрелов. Барби следом… Две другие за ней. Белые с черными иероглифами листы документов стали пеплом в жерле горящего грузовика, на котором их доставили сюда. «Я же сказал — выпускаю по очереди. Чао, дебилы», — Главарь усмехнулся, забираясь в чёрный джип. — «Господин посмеется над такими кретинами. Агентству привет передавай, мальчишка». Обито не думал больше ни о чём, кроме того, как красиво в распахнутых карих глазах застыло октябрьское солнце… — Жду эту твою Вэи сегодня. — Хрен тебе, Мадара. Обито обернулся так же резко, как тот поднялся с кресла. Пролетающий вдали вертолет, мигающий красным глазом циклопа, единственный свидетель надрыва, называющегося — сопротивление воли. — Что ты тут вякнул? — То, что слышал, старая мразь. Думаешь, что я совсем тупое чмо и не понимаю, что тебе девчонка нужна из-за Тобирамы? — Обито не выдавал связь с Сасори. Нет, это усугубит ситуацию. Чёрная тень легла на его кулак, задержавший удар Мадары. Старая выправка, черт дери их командира, помершего от цирроза печени. — Пизди, сколько хочешь, но ты её не получишь. Хватило страдать из-за мразей Рин. Нехрен впутывать вот этих невинных баб в наши дела! Разбирайся со своими баньками и Сенджу сам. Позови его и утопи в офуро, если легче станет, но Мотидзуки ты не тронешь даже через мой труп. — Алкоголь убил всю твою когнитивную активность, тупорылая пародия на Сюань-цузна. Мадара вытолкнул его в голубой свет. Его полосы рассыпались по полу, стенам, украшенным безвкусными дорогими картинами, словно стёкла этих небоскребов треснули и разлетелись в тот миг, когда Обито осмелился разрушить укоренившийся порядок вещей. Однако миг — и глава клана оказался вновь во мраке части кабинета, зашторенной чёрными жалюзи. Обито схватил единственную белую нить во тьме — расстегнутую на две первые пуговицы рубашку начальника. — Я тебя убью, если узнаю, что это ты подстроил покушение на неё. Если она и спуталась с этим Доктором, то иди и бей его рожу, оставь девку в покое, ублюдок. Иначе ты вякнуть не успеешь, как корпоративные данные окажутся у мальчишки Гаары и сучки Теруми. Я потоплю «Коноху», и тебя придушу собственными руками. — Я тебе их обломаю. Хватка Мадары на его гортани — железная, но и его захват не хуже. Глава клана не мог шевельнуться. Они отступали к окну. — Посмотрим, когда будем лететь с высоты на «Роллс Ройс» твоего любимого Тобирамы, — Обито резким движением руки открыл окно. Сам Мадара заказывал их такими, могущими открываться не только вверх, но в вдоль. — Сдохнем оба. Изуна хрен что сделает с Доктором без твоего братского пинка. — Хитрая сука… — Мадара бросил презрительный взгляд ненавистный город, раскрывший перед ним холодные, неживые объятия. —Я, кажется, впервые начал тебя уважать, Обито… Так и быть, я найду способ воздействия на Сасори без посильной помощи этой девчонки. А ты найди способ придушить крысу… Обито, не ослабевая хватки, не закрывая окна, не прекращая клясть себя и Сасори, захрипел, перекрикивая вой ветра: — Ты о той, которая сливает инфу? — Да, я о Хаюми Конан…

***

Тобирама смотрел сквозь иллюминатор на остающийся на Земле Токио. Даже находясь в воздушном пространстве Японии, он не ощущал, что безбрежная серая бездна принадлежит правительству и императору. Воздушное пространство — единственное, где видимо не отразилось присутствие человека. Ему не хотелось возвращаться к работе. Грозные облака, угрожающие грозой, сбивались в отдельные крупные соединения, похожие на острова, связанные друг с другом тонкими нитями газа и пара, столь различимыми здесь, но незримыми на земле. Словно те бесконечные общины, образовавшие народы… Один из которых он не хотел видеть, но придётся. В конце концов, всё началось именно из-за русских, которых Хаширама с невинным видом пропихнул в его расписание между «закончить всё» и «уехать жить в Лондон». Его друг уже, вероятно, на месте, не ожидая увидеть закадычного товарища и злейшего конкурента в просторной переговорной, похожей на стеклянный аквариум. Он ощущал себя рыбой, вырвавшейся из таких прозрачных, гладких застенок. Маруноути остался позади. Проклятая коробка из бетонных клеток, в которых томятся «белые воротнички». Свой он сбросил, не к чертям собачьим, но хотя бы на соседнее кресло. Приятный кашемир водолазки гладил тело, размякшее от усталости и волнения. Его кренило назад, к упругой мягкости кресла, ограничивающего обзор по бокам и оставляющего лишь то, что ждёт его впереди. Серость северной столицы. Он ощущал себя орлом, вырвавшимся из когтей гиен. Правительство даже не подозревает, насколько нелояльны богатые и знатные к идеям и планам кучки поднявшихся бюрократов… В конце концов, разве среди них не сидят те, кто примыкают к получившим природные богатства и капитал? Захват большего количества нефти увеличит влияние в геометрической прогрессии, пусть они пока что лишь касаются поверхности необъятных запасов России всего лишь ладонью. Там хватает своих, не желающих выпускать из желанную добычу. «Первый шаг сделан… Какой, проклятье, ценой…» — Тобирама, не смотря на рассыпающуюся серыми облаками и чёрными птицами пустоту, протянул руку к недопитому коньяку. Богатый кедр, обволакивающий прекрасные в умирании сухофрукты, разливался в мёде, как будто сплавленным с янтарём чистейшего и прекраснейшего алкоголя. Ах, если бы ещё были силы! Ладонь беспомощно ударилась о разбросанные бумаги, испещрённые трещинами росчерков пометок. Их переводчик Изава, пользуясь наследием сбежавшей Мотидзуки, смог в точности передать смысл составленных соглашений… Сам маленький седеющий мужчина в тяжёлых и старых, словно поглощенные его сознанием фолиантов, очках мирно посапывал в дальней части салона частного самолёта семьи Сенджу. Пересадка в Сеуле необходима, чтобы заранее не проследили направление полёта младшего брата Хаширамы. Тому пришлось пожертвовать семейным днём, чтобы объяснить премьер-министру, какого чёрта американцы вновь вмешаются в их дела… — …Господин Иванов рекомендовал их, как наиболее надёжных партнёров. Они внесут больше денег, чем Гон-Конг. Гуанчжоу и компания, рекомендованная Хинатой, — Тобирама склонился над братом, придавливая его к столу ледяным присутствием и неумолимым взором. Его грудная клетка касалась опущенной головы главы корпорации. Его спина разделяла лидера «Конохи» и чёрное отражение второго офиса. Дыхание опускалось на макушку горечью алкоголя, впитавшегося в крепкий кофе. — Даже не смей возражать. Брат главы этой компании — наш будущий стратегический партнер. Правление Банка не упустит этого контракта, а вас в итоге пошлю на хрен, и будут правы. Нам уже неоткуда вам кредиты выписывать. Часть должников спилась, часть — повесилась. А от этих… из правительства хрена лысого с проверкой из Комиссии дождешься, — Мито, скрестив руки на изумрудном пиджаке, уселась на край стола. Её высокая фигура скрывала от мужа последние лучи слабого, умирающего осеннего солнца. — Давай, подписывай. Мы тут все теряем время. Хаширама ещё постарался увернуться в сторону, но рука брата с его неизменными«JaegerLeCultre»окончательно придавила всю инициативу старшего, как бы сильно тот не пытался глотнуть свежего воздуха. Однако«Chanel»и«TomFord»настигали его настойчивыми кровопийцами. Загорелая ладонь скользнула по длинным волосам, гладко спускавшимся на столешницу мореного дуба. — Слушайте, я уже договорился с Хинатой-чан и её юристом, Арэта-саном… Зачем всё усложнять? Пусть строят вот тот торговый центр в префектуре… Маникюр жены вспыхнул бордовыми огнями в опасной близости от носа Хаширамы, когда Мито с силой хлопнула ладонью по столу. Бумаги дрогнули, словно практически сорвавшееся в пропасть стекло. Он положил на них руки, защищая до последнего. — Заткнись! Хаши, сколько можно? Нам выгоднее сотрудничать с Ивановым, чем этой девчонкой и всей шайкой её лизоблюдов! Красные волосы Мито напоминали пламя, а белые Тобирамы — лёд. Так, он, Хаширама, жаждавший перемен, оказался стиснут между не знающими спокойствия и мира стихиями. Они грозно стискивают его со всех сторон, обливая градом аргументов, действительно существенных для компании. Компании, которая для него превыше личных чувств, даже договоренностей… — Но молодежь же дело предлагает… — Вот сдохнем, пусть делают, что им полушария задницы прикажут. А пока что решаем мы, а не желторотые идеалисты, начитавшиеся нео-либералистических философов, — Тобирама резко вынул раздражающей вибрацией и заунывной мелодией телефон. Тот ответил ему шипением и безжизненным голосом, из которого выкурили все эмоции. — Господин Сенджу, как там успехи? Мои партнёры ждут не дождутся… Я не могу, как говорят в нашей стране, кормить их «завтраками», — усмешка слилась в голове воедино с болезненным выдохом брата, над которым грозной гарпией довлела тень жены. — То есть, переводя для японцев, обещаниями… Решайте. Я не сотрудничаю с тугодумами и мошенниками. И те, и те любят тянуть время и темнить, то есть — скрывать нечто важное. Тобирама на скрипящих зубах перемолол пожелания господину Иванову при его следующем посещении горнолыжных курортов Альп переломать себе кости. Сглотнув разрушительные слова, он нехотя, словно заключая пакт с врагом, медленно, к вящему удовольствию ухмыляющегося из далёкой Америки бывшего генерала КГБ, произнёс по слогам: — Блестяще. Мы пришлём копию договора по факсу. Хаширама устало опустил голову на грудь, когда по-лисьему цепкие руки Мито выхватили у него из-под носа документ: — Наконец-то дела налаживаются! И без этого заносчивого ублюдка Мадары… Тобирама до сих пор видит триумфальное самодовольство, легшее холодной маской хищника на лице женщины, представляющей перспективы для «UzumakiBank”от работы с таким человеком, как этот русский и его партнёры. Благо, хотя бы не все соотечественники столь же прозорливы и беспощадны, как он… Начищенные оксфорды наконец-то попирают скользкие полы в вестибюле построенного при Вожде здания. Тобирама щурится, примечая из-за стекол очков, светлые прямоугольники там, где ещё недавно на проходящих грозно взирали Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, возможно, кто-то ещё… Забавно. Большинство тех, кто был вскормлен их идеями, крайне охотно и достаточно быстро продали ему, японскому империалисту, часть богатств крупнейшей серди держав бывшего Союза. «Похвальное здравомыслие. Жалкое подражание», — Тобирама боковым зрением смотрел на рассекающие небо пики Высоток, которые ещё продолжали громоздкими великанами прошлого напоминать миру о приставленной к виску США угрозе ядерной войны. Впрочем, досталось бы всем. Сенджу поморщился, вспоминая, сколько оружия союзнички разместили на стратегических пунктах в Японии. — «И бесконечные протесты масс… Хорошо, что сейчас правду стало скрывать куда проще, чем раньше. Неиронично». Половицы скрипели под тяжёлой поступью так, словно он шёл не по лакированном упаркету, но своим накалённым до бела нервам. Доктор позаботится о ней… Той, которая преследовала его лёгким призраком с самой посадки в Шереметьево. Вэи… Нет, здесь — Варя — говорила с ним шелестом ветра по Арбатской. Улыбалась яркими губами местных барышень, похожих на разноцветную ожившую карамель. Он видел её прикосновение на каждом камне Кремлевской Стены, очередной церкви, унылого административного здания, реставрируемых особняков времён их всеми почитаемого Пушкина… Казалось, она была обязана прикоснуться к каждой достопримечательности, потому что жила тут, росла среди этой чуждой и откровенно — слишком холодной — для него страны. Хотя солнца мало. С этим повезло. Изава-сан сладко зевнул за его спиной. Бедный переводчик работал сверхурочно несколько дней к ряду. Перелёт, рваный сон в самолёте и глоток коньяка в нанятой чёрной «Волге» не сотворили чуда. Его по-собачьи усталые глаза без участия взирали на обнаженные деревья, льнущие к выцветшим на солнце камням особняка какого-то важного деятеля культуры для России. Тобирама хмыкнул. Он в принципе чудом держался на ногах. Повернув голову, он вперил красные глаза в далекие звезды Кремля. Палец придвинул очки за дужку ближе к глазам, в которых отражалось размышление о судьбе Учиха Хикаку. Дальний родственничек Мадары, которого тот, по словам Сасори, бросил следить за Гаарой в своё время. Ныне он, пронзённый выстрелами в грудь, стоял на четвереньках возле своей блочной многоэтажки — не слишком престижного дома. Он рассчитывал на большее, если заработает уважение Главы Клана. Однако теперь ему оставалось лишь рассчитывать на то, насколько помутненное сознание хорошо помнит номер «скорой помощи». Кровь залила чёрный дисплей телефона, и он упал на букет красных роз, купленный для жены. «Это даже в сравнение не идет с гибелью Араки… Но об этом знаем лишь мы… Поэтому можно обойтись без зверств. Пришлось бы подключать таких кадров, с которыми я предпочёл бы не связываться в столь тонкий момент», — думал он, не представляя, что под его кабинетом в Маруноути происходят переговоры между верным и преданным, как выдрессированный доберман, Данзо и Шисуи Учиха. Последний, оказавшись у двери особняка Итачи, схватился за сердце, кляня себя за доверчивость и стакан капучино… Красный свет из прихожей друга стал тьмой, в которую он провалился, стоило Итачи выбежать на отчаянный стук. — Господа, мы начинаем заседание… — произнёс президент, оборвав речь на полуслове. Изава и Микото Хомура открыли перед ним двухстворчатые двери. За овальным столом случились недоумение и паника. — Не беспокойтесь, я не от Ельцина, — Тобирама скрипнул грубой ухмылкой. Взгляд мазнул по сборищу мужчин, не всегда в достойных, а зачастую откровенно безвкусных костюмах, на «железную леди» с жемчугом вокруг морщинистой шеи. Тётушка Вэи. Она взглянула на него с холодностью королевы, не смутившись присутствию того, кому вверила судьбу племянницы. О, сколького она не ведала! Возможно, даже эта Снежная Королева бы дрогнула. — Продолжайте, прошу. Я лишь слегка опоздал. Полагаю, обойдусь без приветственной речи. Президенту нефтегазового гиганта придется объяснять появление нового крупного акционера. Он же разберется с вопросами от старого английского друга. Его лицо выглядело, словно страшная, но достаточно комичная маска актера театра Но. Бледное, искривленное лицо. — Да, Уильям, мы действительно давно не виделись, — Тобирама уселся на подозрительный, дополнительный стул, к которому у сэра Уильяма было множество вопросов. Пиджак скрипнул на крепких плечах, когда Сенджу приготовился распрямить их во всю ширь перед этими людьми, крайне полезными ему и «Конохе». — Обязательно представишь меня каждому во время кофе. А теперь… Он услышал, как его секретарь и переводчик встали позади, словно верные самураи, готовые охранять господина. — Господа, мы начинаем заседание?

***

Изящная красная бутылка «Domaines Bunan Moulin des Costes Rouge» среди полупустых низких бокалов для виски и стаканов с водой напоминала о Провансе лишь французским языком на отливающей вишней с золотом этикетке. Розоватая пыль неона оседала на стеклянном лабиринте сосудов; внутри — оранжевое зарево апельсинового сока, красный закат вишнёвой настойки, белый лёд настоящей русской водки… Посреди этого самолично сооружённого пространства сидели двое — женщина в белом, размеренно покручивающая в руке хрустальную ножку тюльпана, искрящегося изнутри алым блеском гренаша, некогда знавшего виды Средиземного моря. Рядом — девушка в чёрном. Она омывала обескровленные губы красными потоками напитка Диониса, впитавшего пьянящую пряность специй, словно бы созданных для вакхических таинств. Их собственное скрытое собрание напоминало какую-то грустную вакханалию разочаровавшегося в жизни и выпивке алкоголика. Впрочем, всё было практически так… — Значит… вы были вместе с Сасори? — Не, ты чего, девочка, я даже по молодости не такой дурой была, чтобы с этим додиком себя скручивать, — Моти приподняла бокал вверх, как будто пытаясь добавить в него шестигранник кристалла, свисавшего с причудливой шторки у входной двери гостиной. — Так просто… после сдачи экзаменов на третьем курсе напились. Мне знакомый контрабандист из Бретани втюхал какое-то вино… Не уверена, что это был не подкрашенный спирт, потому что даже такого Бегемота, как я, подобная дрянь была способна свалить. А ты знаешь… я после бутылки виски мыслю трезвее наших политиков. — Думаю, что не стоит их трезвость во всём винить — они тоже грешат злоупотреблением не только полномочий, — Вэи, оставив усмешку туманным поцелуем на чувствительном к изменениям температур стекле, выпила залпом то, что смакуется на приёмах. Те гала-балы премьер-министров и их жён, на которых можно танцевать в винном облаке ткани роскошных платьев с милыми послами, а после разнимать противоборствующих представителей высших слоёв населения Поднебесной. — Но как вы скрыли последствия той отуманенной алкогольными грёзами ночи? Гортанная усмешка раздроблена скрипом усталых костей. — Уехала. У меня батю тогда отзывали обратно в Союз… Пришлось покинуть Оксфорд и переходить из готических стен в сталинский бетон МГУ… Ну да хер бы с ним… Он, конечно, выл, но помог мне скрыть беременность. Отдали бабке в Киргизию… Мол, заболела в этих туманных англиях, пропахнувшихся поганым капитализмом, нужно покушать цветочки и понюхать травку в родной Чолпон-Ате… Дерьмо, да и хрен бы с ним. Мы сперва мелкого отдали местной девке, которая от какого-то деревенского блядуна родила мертвого ребёнка. Пришлось поискать, но мой отец — он слишком важный хрен в компартии был и дипломат видный, ему бы так прилетело сверху за мои выходки — хоть спасайся, хоть стреляйся. Там пиздюк рос до лет трёх. А уже когда я свинтила с Союза, то ехала через мою родную Киргизию. Там его и прихватила… Та девка на полученные от батька деньги собиралась в Париж сбежать. Она, кстати, потомок священника… — А ваш отец?... — Его уже тогда с должности сняли и расстреляли. Он шпионил для Гарольда Винсона, тогдашнего премьера Великобритании. Боже, храни Королеву. Её пальцы не дрогнули при упоминании прошлого, должного быть болезненным, словно кровопускание при нестерпимой лихорадке. Для всех, но не её. Вэи видела в глазах, голубых, как февральское небо, сталь, закалённую в самом глубоком аду жизни, недоступном для таких, как Мотидзуки, но родным для подобных её новой знакомой. Её профиль вырисовывался быстрым карандашным наброском спешащего захватить кадр художника на фоне телебашни. — Я не могла убить мелкого. Думала, не виновато это тщедушное создание в том, что его отец — шпион, а мать — убийца. Я подхватила Умара и перетащила его заграницу. Прямо в Лондон. Ребенок — не такое уже дерьмовое прикрытие, когда ищут одинокую убийцу главы расстрельной команды, а не одинокую мать с ребёнком. Эх, баловалась я когда-то со взрывчаткой… «Она отомстила за отца», — подумала Вэи. Пальцы застыли на горлышке бутылки вина, не решаясь взять, нарушив композицию причудливого лабиринта, воплотившего наяву то, что происходило в глубине их душ. Ногти срезали тихий звон со стекла. Опустив руку, она подтянула к себе светло-фиолетовую полосу ворса и мелкого сора. — Ну и оставила Умара в том месте, где сперматозоид твоего маэстро настиг мою яйцеклетку. В Англии. Я выбрала Лондон, разумеется. Там легко затеряться. Да и я уже выглядела, как помятая жизнью тётка с чёрными волосами, а не зубрила в круглых очках. Обкашляла дела с одной дамой. Та собиралась ехать в Японию, ну я ей и отдала Умара. Теперь его Иноске зовут, насколько я знаю. Она его в приюте оставила… Тишина опустилась на комнату, утонувшую в дыме и неоне, словно необходимое одеяло, способное потушить яркий пожар эмоций, искрившихся в ленных, спокойных до неприличия движениях. Вэи поджала под подбородок ноги. Мутный взор изобразил перед глазами одинокую молодую девушку, отдающую единственного живого родственника в руки неизвестной женщины, которая спустя дни избавится от ничего не понимающего, внезапно столь одинокого малыша, за морем, в стране столь же далёкой, как те царства, о которых ему могла рассказывать неудачливая внучка киргизского священника. — Я думала, ну хоть и жизнь у него будет сложная, как у детей из историй Диккенса, но хотя бы он сможет себе сам её выбрать. Не будет, как я и Сасори, носится из страны в страну, прикрывая жопу фальшивыми бумагами и засыпая с «Береттой» вместо любовника… — платиновый браслет часов засиял в красном лунном свете, словно гладь озера, в которое пролилась кровь. Вэи сверилась с внутреннем ощущением времени: да, было около шести вечера. Прошло двенадцать часов с того момента, как она покинула квартиру Гаары. — Поэтому и тебе помогаю. Ты, как мой мелкий, не виновата в том, что тебя перетаскивают с места на место — мудилы. Без моей помощи тебя сожрут — твой начальник, Мадара, девственник-искусствовед… Короче, лучше медведь в лесу, чем такие кадры. — И не говорите… — Вэи усмехнулась прошлому. Этим наивным мыслям, которыми она вскармливала алчущую чистоты помыслов и устремлений душу. Нос уперся в тонкий капрон колгот. Такие же маэстро разрезал в своей машине, чтобы обработать её порез — первый след её знакомства с миром тайн после того, как Шикамару поведал ей о реальной мафии, а не той, как будто неосязаемой и чужой из новостных хроник. — И не говорите… Мне искренне жаль, что ваш сын всё же пришёл к вам, в преступный мир… Пусть и в качестве бухгалтера. — Не, пофиг. Сам выбрал такую жизнь. Я ему оставила шанс не лезть в эту сточную канаву людских деяний и пороков… — оставленный рядом с алой бутылкой бокал уступил виски, полившемуся раскаленным золотом в лишенный следов помады тонкий сухой рот. — Нет… я вижу, что вам не пофиг. Вы бы не были столь откровенны со мной, если бы ваша душа в действительности не стенала из-за судьбы вашего мальчика. — Ну бля… Вэи… Я его кинула в прошлом, а сейчас сожалею и волнуюсь о его жизни? Что мне ему сказать? Здравствуй, твоя мама пришла, пару фальшивых документов для налоговой принесла? Кстати, твой отец сейчас подмывает зад одному богатому хрену из Сената, который спалился перед ФБР? Вот же пацан обрадуется… У него и так травма из-за вот этих переездов в детстве, а я его прямо окончательно добью. Думаю, пошлет он меня с моей заботой и советами подальше, в прошлое… — Но вы ведь поступили так не потому, что воспитывать не хотели, а из-за желания защитить? Вы знали, что Иноске… Он закончит, как я — раздавленным человеком, не могущим собрать себя после того, как по нему проехались грузовиком холодящих кровь и убивающих чувства событий. Вэи всмотрелась в лицо этой удивительной женщины, пьющей виски стакан за стаканом, не останавливаясь. Словно выпив чашу горечи жизни до дна, Моти Данго приобрела удивительную стойкость к самым крепким напиткам, ставшими для неё безвкусной водой, необходимой не для удовольствия, но поддержания жизни. Мотидзуки осознавала, насколько пусты и ничтожны для неё слова. Однако кроме незримых звуков, наполненных искренним чувством, она не могла ничего предложить. Да и не было в мире того, что не могла бы достать известная отравительница. «Однако прошлое… единственное, что нельзя купить за деньги. Настоящее. Не записанное на бумаге, спрятанное в архивах», — пальцы потянулись к подолу короткого платья. Ногти заскребли по кромке, словно бы пытаясь выдрать из чёрных нитей — светлые слова поддержки. — Я думаю, что раз он поступил так, то на то были причины. В таком случае… Быть может, лучше вам искренне узнать, в чём дело. Разговоры, как ни удивительно, лечат, — она потянулась к одному стакану из лабиринта. Крепкая, блестящая розовым отражением неона на стенах, водка задрожала в её пальцах, как тронувшийся весной лёд. — Порой… Если вы желаете, чтобы Иноске никогда не связывал свою судьбу неразрывной нитью с криминалом, то не берите тяжесть вины на душу, раскройте ему тайну рождения. Возможно, тогда он вдвойне подумает о том, стоят ли большие деньги большого риска. Уверена, не от хорошей жизни решил он ввязаться в преступный синдикат. Моти усмехнулась сухо, жестко, как будто она желала острым комментарием смести её наивные речи прочь, во тьму наивного незнания всех превратностей мира. Платиновый браслет сверкнул холодными звездами блеска, когда она толкнула бутылку, покатившуюся к бордовой бутылке гринаша. Звон. Шотландия ударилась о Францию. — Ну обеспечу я ему приступ страха и желания придушить мамку, но посмотрим… Зато тебе, девочка, лучше бы подумать не о незнакомых пацанах, а о себе, — бесцветные глаза хитро поглядывали на неё из-за острых, как будто ножом подрезанных прядей. Вэи вздрогнула, ощущая всем сердцем тяжесть правдивости сказанных слов. — Твоя судьба уже давно связана красной нитью с криминалом. С тех пор, как Сасори решил, что ему очень нужно жить не одиноким бобылём, а излишне социализированным Доном Корлеоне. В действительности, она вдруг ощутила богатый вкус самого красивого мороженного, которым Сасори впервые угостил молодую студентку. В нём таяла сладость осознания своей исключительности — ведь всемирно известный хирург разглядел в ней достойную ученицу. Она сидела за столом, склонившись над учебниками по французскому и искусству, ощущая, как взгляд учителя скользит по её спине, словно тот лёгкий весенний ветер, проникающий сквозь полуоткрытое окно. Лёгкий тюль развивается кофейными волнами, среди которых она слушала старые пластинки, танцевала и была счастлива… Тем временем, в темном углу его кабинета, ныне лежащего в руинах, скрывалась опасность, натачивая нож. Именно им она готовилась оборвать её спокойную, до последней секунды понятную, простую жизнь. — Не думай, что я тебя надолго тут укрою. Скоро разразится буря. Мне нужно поскорее уезжать из Токио… Моти толкнула круглую крышку, что, покатившись, врезалась в стаканы и отскочила прямо к ногам Вэи. Она смотрела на прозрачное стекло — серый глаз увеличился в отражении и слился с монохромным осенним небом. — Ты можешь сделать это со мной. Только быстро. Никаких сантиментов. Оставишь их в этой жизни. Вэи должна умереть… а вот новая личность, с новым паспортом, внешностью, даже отпечатками пальцев поедет со мной в Китай. Можно, конечно, и в Корее остаться, но Северную я искренне не рекомендую, а Южная — слишком близко от Токио. Нужно скрыться в более густонаселенных и отдалённых городах. Мадара будет преследовать тебя до конца жизни, я тебя уверяю. Знаю не первый год козла. Его братец тебя изведёт морально, а он — физически. Возможно, о тебе, через них, узнают враги Сасори… Тогда пиши пропало. Тебя даже бункера, которые строили на случай ядерной войны, не защитят. Её сердце было готово распасться на куски… стеклянные осколки скорби о прошлом. Воздушно-лёгком, как тюль в кабинете маэстро. Таком же обманчиво безмятежном, как старинные парадные фотографии, на которых запечатлено мгновение идеала, но не повседневная суета, докучливый быт. Хотя, разве докучливый? Разве не прекрасный, безмятежный, как тот солнечный день в Токио, когда она сидела вместе с Наруто в офисе Гаары, попивая чай и заедая его вкусным печеньем с острыми шутками? «Теперь это всё забыть? Стереть из сознания? Отпустить?» — Вэи, вспоминая «Приключения Телемака» Фенелона, не могла, увы, не согласиться, что бесполезно спорить с бурей о жизни. И всё же погибать в волнах переменчивой судьбы, возвышающей и низвергающий, ей не хотелось. Совершенно. — «Иначе всё зря… Но боже мой! Мама! Папа! Тётя! Братик Наруто и…» Имя Сенджу Тобирамы стало в равной степени противно и мило сердцу. — У тебя есть два дня. От сердца и из планов вырываю, — Моти, кряхтя, приподнялась. Бледная, в белоснежном одеянии, точно призрак неизвестного грядущего, она возвышалась над ней, как скала над камешком. — Бери свой новый мобильник и записывай телефон. Один звонок — диктуешь адрес. Я вывезу тебя в Сеул. Там мы сделаем все нужные операции. Вэи с трудом, каким Сизиф катит в гору свою ношу, приподняла голову. Едва сдерживая слёзы, прошептала: — Почему? — Потому что негоже невинных в жертву приносить. Ладно… поспи. Тебе ещё понадобятся силы.

***

Сасори не мог поверить, что она в действительности знает всё… Нет, это решительно невозможно! Хотелось воскликнуть, но сил не было. Горло сдавила лавина гнева — переполняющие душу слова были готовы выплеснуться кровью наружу — ему хотелось применить старинное средство, чтобы ослабить тело, сознание, оставив всё обескровленным. Уйдя от него, она — его вдохновение — унесла с собой все жизненные силы, которые ещё как-то струились в его теле по венам и артериям. Сердце как будто билось из-за того, что существовала в мире та, ради которой оно продолжало свой неустанный труд… Его жизнь разбилась, как стекло на той фотографии, что он хранил в ящике рабочего стола в больнице. Словно предсказывая, оно треснуло так, чтобы разделить учителя и ученицу… Судьба, весь мир, всякая ситуация — всё возвещало всплеском неотвратимого вихря решение Судьбы. «О прощении я не могу и мечтать… Юлия не может любить Нерона… А я не Британик… Никогда им не был…» — рука с телефоном опустилась… Опасно накренилась в сторону не разбившегося, ещё чудом уцелевшего зеркала. Во второй раз неожиданность спасла стекло, захватившее белокаменный купол Капитолия. — Чиё-баасама? — Ну что, любитель молоденьких эмигранток и списка особо опасных, допрыгался? Теперь уже в нашу квартиру твои дружки приходят откушать чаю? Целой толпой ломятся! И от радости твои невесты пугают соседей, перелезая к ним на балкон, как какие-то девки вшивого британского разведчика? Дальше что? Управление расследований общественной безопасности придёт к нам на обед? А дружки твои на ужин?! Поток возгласов, звуков, перекрывающих один другой, сливающихся в один сплошной неразборчивый сигнал Сасори игнорировал с ледяным спокойствием самурая, который видел свой конец на лезвии меча. Беспорядок, разрушенное изящество, разодранное искусство окружали его в этой стране, столь же чужой для Акасуны, как и любая другая на политической карте мира. Он смотрел на красные огни Вашингтона, запутавшегося в проводах, тянущихся вдоль стройных, ничем не примечательных зданий. В этом хитросплетении бетона и линий связи бурлила, пульсировала, как живое сердце, существование страны, решающей судьбы сотен. Эта важность, когда-то сводившая с ума, опьяняющая опиумом власти, отныне оставила лишь прогорклый осадок на языке. Раздражения, разочарования. — Я тебе ещё тогда говорила! Когда ты со своей подружкой во всё ввязался! Нужно же было тратить природный гений, данный слепым провидением двум жадным идиотам, на всякую дрянь! — Чиё-баасама спокойно выносила мозг внука даже из Израиля — расстояния для неё и цены на разговор не были помехами. Однако те на долю мгновения избавляли Сасори от головной боли голоса родственницы. Хотелось отключить телефон, жестокие мысли. Хорошо бы раствориться в этом красноватом тумане. Лишь его лед остался тонкой полосой на запотевшем окне. Лакированные носки туфель отшвырнули чашу весов разбитой Фемиды. — С Казекаге как тогда было!... А теперь его мальчик один страдает, вытягивает бизнес, выживает с этими акулами. — Весьма очаровательно ты проявляешь невиданное великодушие. Отчего же ты не страдала, подсыпая «снотворное» своей ненаглядной подруге, такому же химику, как ты — Миве… Жозефине? … Не жаль было двух её сыновей? Сасори знал, куда бить. Одним выстрелом постыдной тайны заткнуть старуху. — Нет у меня подруг… И не было никогда… Был лишь твой отец, его жена и ты, мальчишка неблагодарный! За деньги Буцумы ты поехал учиться в Оксфорд! Фары проезжающих под окнами роскошного отеля машин дрожит так же, как и голос женщины, всё ещё, спустя годы, пытающейся найти оправдание. О, да, в отличие от него, Чиё-баасама страдает совестью, и этот минус Сасори простить ей не мог. — А за деньги моих дружков мы построили квартиру в центре Токио. Может быть, не нужно рассказывать сказки тому, кто сочиняет их лучше всяких Шарлев Перо, Андерсенов и У Чэньэнъев. Она дышала тяжело. Он тоже. Не мог иначе. Ведь теперь даже его мастерство лжеца, подобного Берни Мэддофу, не сможет спасти выстраиваемую им, хрупкую икебану, композицию дружбы… Пусть бы та и никогда не окрасилась красками любовных танка, но он ещё мог познать блаженство. В котором ему отказались самым несправедливым, грубым образом по милости всей этой истории, начавшейся из-за него… Неудачного, ужасно ошибочного приезда на работу к Вэи. Зоркий взор Тобирамы засек мгновение, а далее Фортуна завертела колесо, и он оказался зажат под ним, словно таракан, возомнивший себя Богом. — Она к тебе никогда не вернётся… — Я знаю… Он надел очки. Буря стихала. Вновь чувства сковал лёд. — Тогда отпусти девчонку. Не губи ты её с нами, пропащими душами… — Нет. Не погублю. Не отпущу. Красный блеск вспыхнул огнём в одном из стёкол.