Часть 5

Одри остановилась у таунхауса, в котором она когда-то жила с Микаэлем, не решаясь выйти из машины. Она заглушила двигатель, отстегнула ремень, но продолжала сидеть, чувствуя, как подрагивают руки. Уже стемнело, и на кованой ограде зажглись огоньки гирлянд. Он, как ни в чём не бывало, украсил дом к Рождеству. Шёл снег, пушистый и чистый, размывая видимость. Декабрь за окном мигал ослепительно-белым, обманчивым перемирием. Рождество — праздник всеобщей амнистии, позволяющий каждому почувствовать себя немножко прощённым, немножко желанным, а вновь помирившимся влюблённым получить страстный секс в качестве бонуса к коробке конфет. Одри наконец набралась смелости подойти, крепко сжав связку ключей. Стряхнула с перил снег, скользя пальцами по выпуклым, замысловатым вензелям. Особняки, подумала она, живут безусловно дольше любви. Они простоят, когда от наших слов не останется и эха. Ладонь замерла в сантиметре от дверной ручки. Она заставила себя спрятать ключи обратно в карман и нажать на звонок. Дверь открылась не сразу, и девушка уже хотела развернуться, когда послышались торопливые шаги. На пороге стояла Рут. Рут, с которой они распили на двоих не одну бутылку вина и рассказали друг другу не один постыдный секрет. Рут, которая слушала её рыдания по телефону в первую ночь после разрыва. Рут, которая была для неё лучшей и единственной подругой, стояла сейчас на пороге дома её бывшего парня, в длинных плюшевых носках и просторном свитере Микаэля, доходившем ей почти до колен. Одри почувствовала себя так, словно ей на голову свалилось небо. — Одри? — глаза Рут округлились. — Я… мы… За её спиной, в освещённом проёме прихожей, появился Микаэль. Его рука уверенно легла на талию Рут. — Ты за вещами? — спросил он вместо приветствия. Одри кивнула, изобразив улыбку. Нужно улыбаться, твердила она себе. Уныние — грех. Никто из них не должен видеть, как тебе больно. Улыбайся, даже если конец этого года оставил в груди дыру размером с кратер. — Проходи. Я отнёс коробку в подвал, — он отпустил Рут и отступил, пропуская её внутрь. Я помогу, — дверь закрылась с мягким щелчком. — Рут готовит глинтвейн. Будешь? В доме действительно пахло гвоздикой и апельсинами. Рут, оправившись от первого шока, бросилась на кухню, приговаривая: «Да-да, оставайся, согреешься!». Одри молча покачала головой. Когда он стал таким? — пронеслось в голове. Таким… обычным? Тем, кто готовит глинтвейн со своей новой девушкой в канун Рождества и, как ни в чём не бывало, предлагает бывшей остаться. Чёрствая сволочь. А Рут… Грёбаная святоша. Теперь все кусочки паззла сложились в целую картину. Её излишняя забота в последние месяцы их отношений. Её вопросы о Микаэле. Её советы. За фасадом ангельского лицом уже давно копошились черви предательства. Разве не этому её учили в секте? Самые добрые улыбки скрывают самые острые ножи. Самые ярые утешители первыми плюнут в твою рану. Они молча спустились в подвал. Микаэль снял с полки картонную коробку, перевязанную бечёвкой. От него уютно пахло специями и горьковатым дымом. Ей вдруг вспомнилось, как она в первый раз пыталась разжечь камин в новом доме. За окном разыгрался буран, из-за которого отключили электричество, и котёл в подвале быстро остыл. Дрова были сырые, и она, злясь, переворачивала дымящиеся поленья щипцами, пока пальцы окончательно не закоченели. И не было никого, кто бы пришёл ей на помощь. Никого, кто протянул бы руки так, чтобы согреть эту ледяную пустоту внутри. А потом пришёл Микаэль, и всё сразу стало хорошо. В тот вечер они трахались так страстно, что сломали журнальный столик. — Вот, — он протянул коробку. Их пальцы едва соприкоснулись. — У тебя всё в порядке? Одри промолчала. «Всё в порядке» — самое страшное, что можно сказать, когда внутри ничего не осталось от пресловутого порядка, только хаос. Когда тихо, методично расковыриваешь всё, что горело внутри и находишь лишь пепелище. Горстку холодных, почерневших углей. Вангоговские зарисовки мрачных часов, прожитых без него. Отчаянные, кричащие мазки тоски по дому, который уже никогда не будет её. Хотелось взять эту коробку, швырнуть её, поджечь прямо здесь, в этом подвале, устроить костёр из прошлого. Ударить его по безупречному, холодному лицу. Разрыдаться и броситься в его объятия. Одри сжала зубы так, что челюсти стало больно. И вдруг он коснулся её руки, обхватившей картон. Нежно и почти по-дружески. — Осторожно, тяжёлая. Его прикосновение, такое знакомое и родное, обожгло, как раскалённый металл. Ей стало жарко в своей броне равнодушия. Лучше уж кожей к коже в безумной, всепожирающей страсти, чем вот так, стоять тут, среди осколков украденных у неё дней, которые теперь принадлежали им — ему и той, что наверху, в его свитере, готовила глинтвейн. Она резко дёрнулась. — Спасибо, — выдавила она. — Это всё. Я пойду. — Одри, — Микаэль посмотрел на неё в упор. — Мне жаль, что всё вышло… так. Я правда старался тебя понять и принимать со всеми твоими демонами. Но я не железный. — Забыли, — она криво улыбнулась. — Я сама виновата, всё разрушила. Я не виню тебя. — Когда я звонил тебе той ночью, я хотел сказать, что между нами всё окончательно закончено. Но ты так и не ответила. И насчёт Рут… Ты не думай, мы начали встречаться уже после нашего расставания. — О, да, я понимаю. Неделя — достаточно большой срок для того, чтобы забыть одну девушку и закрутить с другой. Особенно если эта «другая» уже давно ждала своего часа, притворяясь подругой. Очень удобно. — Это не так! — его тон стал жёстким. — Неважно, — Одри махнула рукой, придерживая тяжёлую коробку. — Как ты сказал, всё уже действительно кончено. Счастливого Рождества! Она почти бегом поднялась по лестнице. Рут загородила ей дорогу, протягивая какой-то свёрток. — Одри, подожди, я… мне так жаль, ты не подумай… Голос её звенел треснувшим колокольчиком. Одри посмотрела на её разгоряченное вином и ложью лицо, не чувствуя ничего, кроме ледяного презрения. — Отойди, — тихо сказала Одри, и было в её голосе что-то такое, от чего Рут мгновенно отпрянула. Она пролепетала что-то вроде «извини», но Одри её уже не слушала. Фел ответила на седьмом гудке. В трубке слышались музыка, смех, звон бокалов. — Привет, детектив. Неожиданно. Неужели ты по мне соскучилась? — Твоё предложение выпить кофе ещё в силе? — Для тебя всегда, детка. — Можно я приеду? Пауза. В трубке послышалось мужское бормотание, а затем лёгкий вздох. — Детка, я не одна. Давай завтра с утра? Я буду свободна после вскрытия, в десять. — Да, — выдавила Одри. — Конечно. Завтра. Извини, что побеспокоила. — Всё в порядке? У тебя грустный голос. Снова этот проклятый вопрос. Одри сглотнула ком, забивший горло. — Всё норм. Просто хотелось чем-то занять вечер. Удачного свидания, Фел. Расскажешь потом, как оно. Одри отбросила телефон подальше. Тишина сковала слух, заставив его обратиться вовнутрь, услышав собственную боль. Боль, которую она пыталась высказать, которая вернулась к ней, увеличенная в сто раз. Расставание с Микаэлем было открытой раной, а предательство Рут стало солью, щедро высыпанной на неё. Белая линия на зеркале казалась взлётной полосой. По одну сторону находилась её собственная комната с осколками разбитого сердца. По другую — неизвестность, сверкающая ледяной росой. Она втянула полоску порошка, и мир заложил крутой вираж. Привычный холодок прошёл через носоглотку. Мышцы спины, сведённые постоянным напряжением, расслабились. Одри откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. В голове воцарился покой. Все её печали, все эти мелкие человеческие драмы о любви и предательстве показались теперь жалким фарсом, бутафорским эшафотом, на котором разыгрывают страсти Господни бездарные пластиковые статисты. Одри вскочила, почувствовав прилив бодрости. Поставила музыку и, пританцовывая, вышла из спальни. На столе перед ней в строгом порядке были разложены фотографии жертв, карта Лондона с пометками химическим карандашом, распечатки медицинских заключений и прочий бумажный хлам. Одри включила компьютер, чувствуя, как сильно бьётся сердце, подчинённое немыслимой энергии волшебного вещества. Полная чушь работать сейчас, но лучше уж прятаться от реальности в расследование под надёжной анестезией, нежели одержимо танцевать в «Соледаде», чувствуя прикосновения чужих рук и тел, рискуя попасться на глаза кому-то из коллег или знакомых. В ледяной и ясной пустоте всё ощущалось острее. Она открыла папку со сканами из полицейского архива. Человек по имени Малек Синнер не давал ей покоя. Одри обвела пальцем контур его фотографии из лицензии психиатра. Фото было официальным, но даже убогий снимок не смог скрыть его опасной красоты. Тонкие черты, слишком спокойные глаза, смотрящие прямо в объектив, лёгкая усмешка в полумесяце губ… Она вернулась назад и кликнула на приложенный документ — решение лицензионного комитета с сухой казённой формулировкой: «Лицензия аннулирована на неопределённый срок. Основание: превышение служебных полномочий, повлёкшее причинение тяжкого вреда психическому здоровью подозреваемого во время проведения судебно-психиатрической экспертизы». Одри нашла файл со стенограммой допроса и нажала на загрузку. Из кухни послушался звук битого стекла. Девушка вздрогнула, ощутив, как сердце ударило под самое горло. Она принялась вспоминать, закрыла ли окно. Определённо да, ведь снаружи стеной валил снег. Но уверенность её тут же испарилась под напором примитивного, животного страха. Одри прислушалась. Всё было тихо. Но она кожей ощутила, что не одна. Одри прошла на кухню и включила свет. Окно, конечно, было закрыто. На полу блестели осколки стакана, неосторожно оставленного ею утром на краю стола. Всё казалось совершенно обычным, безопасным. Паника разжала тиски. Одри взяла совок и щётку, аккуратно принялась собирать осколки и подпрыгнула, ощутив шелковисто-ледяное прикосновение к лодыжке. Собранное стекло вновь раскатилось по полу. Лампочка мигнула и погасла. В окно, за которым продолжал падать снег, будто ворвался ураган. Стекло задрожало в рамах. Свет фонаря захлебнулся, разбился на миллион безумных бликов, закрутился в вихре. Что-то сжало её горло, будто сам воздух превратился в удавку. Крик застрял где-то в гортани, так и не найдя выхода. «Я схожу с ума», пронеслось в голове. Инстинкт самосохранения сорвал её с места, но тьма сгустилась настолько, что в ней уже не было видно дверного проёма. Она стремительно наползала, сужая мир до размеров кухни, до размеров её собственного, бешено колотящегося сердца. От ужаса хотелось потерять сознание. Уплыть в спасительное небытие. Одри буквально кожей чувствовала прикосновения тьмы. Та была живой, она перетекала, словно жидкий обсидиан, обволакивая и проникая вовнутрь, до самых костей. Её швырнуло на пол, и словно чьи-то бесплотные руки прижали запястья к холодной плитке. Но девушка не успела замёрзнуть. Холод сменился жаром, таким пронзительным, будто в каждую точку прикосновения вонзили раскалённую иглу. Она ахнула, и в этом звуке было больше изумления, чем боли. Она вспомнила поляну из её детства, залитую солнцем, ощутила запах травы. Дочь лугов, так звала её бабушка в далёком детстве. Когда её не стало, в жизнь девочки вошла секта. Затем был приют. Годы зубрёжки, усталости и боли. Попытка суицида. Травмы, насилие, кровь. Годы совершали оборот, и зима всё сильнее проникала в душу. Святоша Одри. Глупая маленькая Одри. Не состоявшаяся, как МАТЬ, но состоявшаяся, как ТЬМАТЬМАТЬМА. Тень выросла перед ней, приняв форму, близкую к человеческой, и в её очертаниях запрыгали, как галки на голой ветке, фосфоресцирующие вспышки. — Кто ты? — прошептала Одри, сознавая всю абсурдность этого вопроса. За окном каркнула ворона, вестница стужи. В комнате стало холодно. По-настоящему холодно, так, что дыхание стелилось туманом. Тень сгустилась, став тяжелее. В центре её формы, там, где должно было быть лицо, пульсировала чёрная точка. Абсолютный ноль, ничто, поглощающее свет. Одри не могла отвести взгляд. Зрачок тьмы расширялся, становясь колодцем, уходящим в глубь земли, в глубину времён. На неё словно смотрела сама бездна. Ужас накрыл её волной, чистый и острый. Кокаиновая дымка рассеялась без следа, оставив девушку абсолютно трезвой. Из носа хлынула кровь, и тьма отступила. Последнее, что уловила Одри своим угасающим сознанием прежде, чем её накрыла волна благодатного небытия, был дымчатый барс, форму которого приняла уменьшающаяся тьма…

***

Она лежала головой на письменном столе. Щека прилипла к пластиковой папке. Под ней — рассыпанные фотографии, карты, распечатки. Монитор слабо светился синим, на экране висело предупреждение об ошибке. Мышцы ныли, а шея казалась одеревеневшей. Что, впрочем, было неудивительно, после такого неудобного сна. Одри простонала и потянулась к телефону. Прекрасно, она не поставила будильник, а до рабочего дня, между прочим, оставалось чуть больше двух часов. На глянцевой поверхности белой папки была видна тёмная кровь. Инстинктивно она провела языком по губам и нёбу. Потёрла нос. Под ним, на верхней губе, пальцы нащупали засохшую, слегка потрескавшуюся корочку. — Просто прекрасно. Продолжай в том же духе, дорогая, и закончишь свои дни в рехабе, — пробормотала Одри сама себе. Она потянулась и направилась в ванную. Холодный душ привёл в чувство, а любимый гель с полевыми травами позволил почувствовать себя человеком. Одри завернулась в полотенце и босыми ногами прошлёпала на кухню, вдруг замерев на пороге. Вчера она разбила стакан. Пол, должно быть, покрыт осколками. Однако, их не было. Кафель оказался абсолютно чист. Стакан стоял на своём месте, на сушилке. Кухня была безупречна. Одри потрясла головой, будто бы пытаясь рассеять туман. Что это, чёрт возьми, было? Сомнамбулический эпизод? Стресс? Побочка от кокаина? Гиперреалистичная галлюцинация? Мысли путались, накладываясь одна на другую. Одри машинально налила вчерашний кофе из полупустого кофейника. Телефон завибрировал входящим от Каса, но Одри сбросила звонок. А затем, спохватившись, перезвонила сама. Пожилой «Форд» скрипел на каждой колдобине, а Кас пытался совместить управление с атакой на хот-дог, купленный на заправке. — Ты же в курсе, что Хоторн попросил ускорить расследование? Прошло больше двух месяцев, а у нас ни единой зацепки, — Кас откусил от своего хот-дога и чертыхнулся, капнув горчицей на куртку. — Вчера, когда ты уже ушла, он устроил разнос оперативникам из десятого отдела, а потом переключился на нас. Говорит, мы высасываем ресурсы, как вампиры, но занимаемся суходрочкой. Прости, это не мои слова, — пробубнил он с набитым ртом. — Так уж и попросил, — хмыкнула Одри. — Орал на чём свет стоит. Но его можно понять, на него давят сверху. Добавь к этому политиков и прессу… А мы позорим многовековую историю Скотленд Ярда. Ещё и этот новый труп, — Одри простонала. — Ага. Не мог наш парень прикончить его где-нибудь поближе? Опять тащиться к чёрту на рога, — Кас вырулил на грунтовку, и машина запрыгала, стеная и скрипя. Крошечная деревушка Слипфорд, не нанесённая ни на одну карту, встретила их ледяным, пронизывающим ветром. Он гулял по пустоши, пригибал к промёрзшей земле жухлую траву и завывал в ржавых каркасах старых ветряных мельниц. Искалеченные громадины стояли подобно мёртвым стражам, пугающе безмолвными на фоне свинцового неба. Вдалеке маячила заброшенная ферма. — Райское местечко, — процедил Кас, резко тормозя перед натянутой полицейской лентой. — Если, конечно, ты овца, маньяк или покойник. Двое местных констеблей, похожие на замёрзших ворон, кутались в форменные куртки. Им, похоже, было не по себе. — Сержант Мэлоун, — представился старший, показывая путь. — Труп нашёл местный фермер, который проверяет здесь ограждения. В этих местах дикие звери, бывает, выбегают из леса в деревню, вот местные жители и установили ограждения, пустили по ним ток. Нас вызвал не сразу, а когда добрался до дома. Связь здесь ни к чёрту. Тело лежало в руинах овчарни, под каменной аркой, где когда-то висели деревянные ворота. Мужчина лет сорока пяти, в дорогом твидовом пиджаке и брогах. Он лежал на боку, слегка подобрав ноги, одна рука была закинута за голову, другая лежала на груди. Поза была на удивление естественной и мирной. Если не смотреть на лицо. — Энтони Кларк, — сказал Кас, глядя на удостоверение, переданное ему сержантом. — Сорок три года. Безработный. Здесь его адрес в Челси. Водительские права, три кредитные карты, наличные… около восьмисот фунтов. Часы «Патек Филипп». — Что-то дорогая игрушка для безработного, — заметила Фелония, сидевшая на корточках у тела. — Может, подарок или наследство? — предположила Одри. — И что ему могло понадобиться здесь? — она оглядела пустырь. Ни домов, ни тропинок. Только ветер, трава и немые мельницы. — Прятался от жены, — хмыкнул Кас. Фелония коротко рассмеялась, хотя ситуация не располагала к веселью. — Возникает вопрос и как он сюда добрался? Его машины поблизости нет. Одри перевела взгляд на лицо мужчины. Кожа была бледной, почти восковой, а глазницы снова идеально пусты. Края век выглядели чуть опалёнными, будто их аккуратно выжгла изнутри невероятно точная игла. Ни кровоподтёков, ни следов борьбы на руках. — Нужно проверить его телефон, — сказала она Касу. — Календарь, последние звонки, сообщения. И узнать у жены, когда она видела его в последний раз и где сейчас его машина, если она была. — Верлен займётся этим, — кивнул Кас. — Что вообще думаешь? — Что мы всё больше заходим в тупик, — честно ответила Одри. — Мне кажется, что всё, чем мы занимаемся, это пытаемся поймать рассеянные в воздухе пылинки. — Только не говори, что ты собираешься сдаться, детектив, — притворно возмутился Кас. — Никогда в жизни, напарник, — улыбнулась Одри. Когда они вернулись в машину, по радио передавали штормовое предупреждение. Кас включил дворники, сметающие с ветрового стекла тяжёлый налипший снег. Ландшафт за окном поплыл, растёкся, стал похож на размытую акварель. — Мы определённо что-то упускаем, — пробормотала Одри. — Студентка, блогер, галеристка, выгульщик собак, художник, стриптизёрша, финансист, безработный… Где связь? — А что с Синнером? Ты же штудировала его соцсети. — Его пациентом, судя по всему, был только Грин, — грустно сказала Одри. — По крайней мере, официальным. Но в досье Синнера определённо есть белые пятна. Ты знал, что он не только высокооплачиваемый шарлатан, но и был судебным психиатром в Манхэттене? Его отстранили за превышение полномочий. — Поджарил кому-то мозги? — ухмыльнулся Кас. — Увы, это мне не известно. Файл со стенограммой был повреждён. — В цифровом архиве внутренних расследований? Такого не бывает. — Можешь проверить сам. Верлен предоставил нам общий доступ. — Проверю. Выглядит, как саботаж, не находишь? — Кому это нужно? — скептически поморщилась Одри. — Наш психотерапевт американец, а ты знаешь, я невысокого мнения о работе их полиции. — Всё равно подозрительно. Попробую вновь воспользоваться старыми связями. — А я, наверное, попытаюсь подобраться к Синнеру, — задумчиво сказала Одри, доставая телефон. — В конце концов, что мне мешает прийти к нему на консультацию?