Часть 6

Ключ туго повернулся в замке, и Малек толкнул дверь плечом. В руках у него были два увесистых пакета. Дверной косяк был увешан мезузами — их было не меньше семи, наклеенных одна поверх другой. На стене, рядом с входной дверью, болталась иудейская хамса с рыбами и с синим стеклянным глазом-бусиной в центре. Рядом — красная нить и несколько высохших стручков перца. Малек потянулся к хамсе и сорвал её со стены. Затем поснимал остальные амулеты и бросил их на старую консоль. — Тебе не надоело заниматься этой хернёй? — сказал он, не повышая голоса. Из соседней комнаты послышалось шарканье. — Кто здесь? — спросила сухонькая старушка, подслеповато щурясь, комкая в руках, скрюченных артритом, вышитый талес. — Это я, мама, — выдохнул Малек, сделав шаг ей навстречу. Она отшатнулась от него, как от прокажённого. Он не стал подходить ближе. В комнате, забитой мебелью времен королевы Виктории, на каждой полке висели или лежали маленькие мешочки с солью и травами. Малек поморщился: и где только сумасшедшая старуха находила всё это барахло? Она прищурилась, её бледно-голубые, выцветшие глаза скользили по его лицу, не узнавая. — Ты не мой сын, — покачала она головой. Затем прошла мимо него и царственно, несмотря на свой жалкий вид, опустилась в кресло. Талес проскользил по её коленям и упал на пол. — Как скажешь, — сухо ответил Малек. — Я привёз тебе продукты и оплатил счета. — Мне от тебя ничего не нужно, — она утёрла слезящиеся глаза. — Как ты сюда вошёл, нечистый? Кто позволил? — Мне не нужно позволения, — он подхватил пакеты и прошёл на кухню. Там отвратительно воняло стухшей едой. — Ты опять ничего не ела. Почему, Эстер? — Зачем тебе знать? Ты не мой сын. Он выбросил испорченную еду в мусорное ведро, открыл настежь окно. Серые от пыли занавески взметнулись вверх. Эстер продолжала причитать. — Ты повторяешь это каждый раз, — не выдержал Малек. — Ты не мой сын, не мой. Мой мальчик боялся темноты. А ты… ты, ты сама тьма. Ты входишь, и птицы за окном замолкают. Слышишь? Не поют! — Птицы молчат, потому что на улице снегопад и время близится к ночи. Я разогрею тебе суп. Он достал контейнер из фольги и засунул его в микроволновку. Нарезал хлеб и овощи. — Ты сорвал мою хамсу, — вдруг сказала Эстер, и в ее голосе прорезался детский, беспомощный испуг. — Она не работает, — ответил он, не оборачиваясь. —Перестань заниматься ерундой. Соседи и так думают, что ты сумасшедшая. — Они защищают меня от злых шедим! Я знаю, они приходят с кладбища у леса, чтобы мучить меня. Они такие же, как ты, ходят по миру и ищут щели пошире, чтобы проникать к слабым и чистым, — она замолчала, уставившись на его спину. — Уходи. Он налил суп в глубокую тарелку. Поставил на стол, достал ложку. — Поешь, а потом я уйду, — Малек достал из внутреннего кармана пальто конверт. — Твои счета оплачены на три месяца вперёд. И я найму тебе новую сиделку. Не прогоняй её, как прошлую, прошу тебя. Он говорил с ней, как с непослушным ребёнком. В его голосе не было тепла, только бесконечное, утомлённое терпение. — Зачем ты это делаешь? — прошептала она. — Чего ты хочешь? Я знаю, ты — моя плата за грех, но за столько лет разве я не отмолила своё преступление? Зачем ты приходишь? Зачем мучаешь меня, диббук? Диббук. Злой дух, вселившийся в живого. Малек печально усмехнулся. — Твой суп остынет. Ешь. Она села за стол, взяла ложку дрожащими руками. Повторила: — Он боялся темноты, мой мальчик. Я пела ему про Элияху ха-Нави. Чтобы ангел хранил его сон. — Я помню. Ты пела мне, мама. Он наконец повернулся. Его лицо в тусклом свете кухонной лампы было пустым и невыразительным, в уголках глаз залегла усталость. Эстер молча доела суп. — Ложись спать. Я уберу посуду и уйду. Она поднялась, пошатываясь. Прошла мимо него, не глядя. Но на пороге вдруг обернулась. — Если ты… если ты все же он… жаль, что я тебя не убила. —Это уже не имеет значения, — усмехнулся Малек. Он слышал, как она бродит по спальне, шепчет «Шма Исраэль, Адонай Элоэйну, Адонай эхад…». Потом всё стихло. Малек вымыл посуду, протёр стол. Проходя обратно через прихожую, он взглянул на оставленную на консоли хамсу. Глаз-бусина смотрел на него с немым укором. Малек сжал амулет, не прилагая усилий. Хрупкое стекло треснуло, рассыпавшись на мелкие осколки. Он бросил их на пол и спрятал окровавленную ладонь в карман. Дверь беззвучно закрылась за ним.

***

Поверхность города отполирована до ослепительного блеска. Фасады из пластика и стекла, выросшие как сталактиты в пещерах, отражающие лишь пустоту. Но в этой пустоте копошится жизнь. Люди движутся по маршрутам, проложенным невидимой рукой экономической логики. Их лица — интерфейсы, настроенные на частоту вежливой отстранённости. Они потребляют красоту: глотают её в перерывах на кофе, вдыхают с ароматом свежей выпечки, носят на запястьях холодным блеском часов, перехватывают на бегу из ленты соцсетей. Они совокупляются на дорогих простынях, думая о кредитах, и рожают детей с глазами, которые с первого взгляда учатся различать социальные коды. Их скорбь упакована в чёрные платья и ограничена сорока девятью минутами траурной церемонии. Город огромен по своим размерам, но в сущности своей устроен просто и мудро как поселение каменного века. Ему не нужен путь на дно. Ему незачем спускаться в те вентилируемые склепы, что они называют клубами, где сыновья богатых сэров примеряют на себя личины гедонистов духа, как дешёвые карнавальные маски. Ему неинтересны сафари по задворкам Ист-Энда в поисках экзотических шлюшек, выставленных напоказ, как товар в витрине. У него есть своя обитель. Здесь можно всё. Держать на цепи прирученных рысей и заставлять их служить за косточку, обглоданную госпожой. Заливать жидким серебром живых девушек, превращая их в ходячие зеркала — сначала серебро, затем патина и окись. Провести остриём ножа по тонкой шее лебедя. Взять в ладонь тёплое, трепещущее сердце (обязательно тёплое и обязательно трепещущее, с алыми, влажными краями) и выпить из него жизнь, словно это эликсир молодости. Так развлекаются просвещенные умы. Для них это — передовой эксперимент и новая священная мистерия в едином действе… Малек спустился в зал, небрежно сбросив пальто в услужливо подставленные руки полуобнажённой красотки в маске. Вечер был в самом разгаре. В дальнем углу залы, затянутой дымом сигар и благовоний, разворачивалось действо, приковавшее внимание собравшихся. Взгляды зрителей, остекленевшие от пресыщенности и наркотиков, плотоядно скользили по обнажённым телам. На низкой платформе, затянутой белым шёлком, исполняли свой номер двое худых подростков, двигаясь так заученно, будто повторяли сложный этюд. Даже их поцелуи были лишены спонтанности и страсти. Рука девчонки скользнула вниз, коснулась эрегированного члена. В зале послышался негромкий, общий выдох. Где-то внизу, под штанами и кутюрными юбками, ответно заныло, застыло в напряжении. Рты, раздутые от инъекций, отпускали комментарии, перечисляя возможные варианты применения юных тел. За искусно подкрашенными губами женщин виднелись ровные ряды зубов — ослепительных, как новенькие кредитки. Девочка легла на живот, и мальчик вошёл в неё сзади. Она повернула к нему лицо, и их рты снова слились воедино. Они целовались так, словно пытались через поцелуй перелить друг в друга что-то жизненно важное, а их сплетённые тела вращались в вихре собственного жара и жидкостей, свободно текущих между ними. На мгновение они казались единым, мучимым внутренними превращениями существом, захлёбывающимся питательной средой собственного производства. Малек прошёл мимо, поднявшись по лестнице в приват-зону. Всё происходящее в этих стенах существовало за гранью его эгоизма. Где-то здесь паслась Кэдди, но сегодня он не хотел её видеть. Визиты к матери всегда понижали градус его настроения до отрицательных значений. Гончая развлекалась. Её бесконечно длинные ноги, затянутые в кровавый шёлк узкого, как футляр, платья, покоились на спине мужчины. Он застыл перед ней на коленях, и его красивое, бесконечно порочное лицо, было обращено в пол. Малек занял низкое кресло напротив. Между ними стоял столик из чёрного дерева, на котором были живописно разложены фрукты и красовалась початая бутылка кальвадоса. — Новый питомец? — равнодушно спросил он, скользнув взглядом по гибкой спине юноши. — Старая работа, — хрипло ответила она, и её безупречные губы искривила презрительная ухмылка. — Ты же знаешь, что я предпочитаю женщин. — Времена меняются, вкусы тоже. Нет ничего более временного, чем сексуальные предпочтения, — заметил Малек, закидывая ногу на ногу. — Тогда можешь с ним развлечься, дарю, — она поддела свой импровизированный пуфик носком туфли. — Приторные Адонисы не в моём вкусе, — Малек взял из бара бокал и налил кальвадоса. Запахло яблоками. — Сломленные и покорные женщины поднимают член не в пример лучше. — Всё продолжаешь развлекаться. Когда только тебе надоест? Эммет, выйди, — приказала она мальчишке. Тот послушно ретировался, прикрыв за собой дверь. — Развлечение — тоже часть процесса. Тебе ли не знать, моя драгоценная Гончая? — Уверен, что твои бесконечные девки не станут проблемой? Чувства, даже самые поверхностные, могут затупить и самый острый клинок. — Чувства? — Малек рассмеялся. — Я не испытываю чувств, лишь изучаю реакции. Это забавно. Нет, не смейся, это по-настоящему забавно. Попробуй как-нибудь. — Нет, спасибо. Мне хватает необременительного секса. И вообще, я предпочитаю не привязываться к людям. — Гончая потянулась за своим бокалом. Её движения были плавными и грациозными, как у большой кошки. — Ты мизантропка. — Я реалистка, — парировала она. — Но меня раздражают люди. Они рождаются, умирают, созидают, убивают, ебутся. Они загрязняют окружающий мир и своей суриковой ненавистью, и своей акварельной любовью. Скучно и предсказуемо. Она вернула бокал на место, оставив на стекле отпечаток помады, похожий на маленькую, аккуратную рану. — Вообще-то я по делу, — посерьёзнел Малек. — Мне понадобится одна из твоих девок. Эстер нужна сиделка. Гончая звонко рассмеялась. — Вот теперь я тебя узнаю! Поселить шлюху в религиозной обители ортодоксальной еврейки? О, это действительно грязно. — Мне плевать на чувства Эстер. Но нужно, чтобы за ней кто-то приглядел. Она совсем плоха. Последняя сиделка сбежала после очередного её припадка, не дождавшись расчёта. А твои девки видели куда более отвратительные вещи, нежели выжившая из ума старуха. — Ладно, можешь взять Гвен, — сказала Гончая после небольших раздумий. — Она спокойная, не брезгливая, и у неё нет родни, которая станет задавать вопросы, если она вдруг перестанет выходить на связь. Думаю, она подойдёт. — Ты прелесть. — Сколько заплатишь? — Обычный твой процент плюс бонус за специфичность работы. Я позабочусь, чтобы её щедро вознаградили. Или хотя бы быстро убрали труп, если что, — саркастически заметил Малек. Он вышел из удушливой темноты клуба и закурил. Снег в этой части города почти растаял, и в проплешинах луж отражалось масляно-чёрное небо. Кэндэйс увязалась за ним, несмотря на его равнодушие к её присутствию рядом. Она была без шапки, и её светлые волосы искрились и переливались в свете фонаря. Малек вдруг подумал, что длины её волос не хватит, чтобы занавесить всю тьму этого мира. — Куда тебя отвезти? — спросил он. — Я думала, мы поедем к тебе, — она смотрела ему в глаза с щенячьей покорностью. — Не сегодня, Кэдди. — Но… ты же обещал. На прошлой неделе. Что мы… — она сделала шаг вперёд. — Я ничего тебе не обещал, — перебил он. — Ты что-то себе нафантазировала. Девчонка заметно сникла и пробормотала название дешёвого отеля в Сохо.