Жаркий пассат. Глава 2. Отрицание

— И моя душа, мои слова едины с вами... Не покидайте меня в скверный час.  Кто бы его в скверный час не покинул.  Фил не знал, что значат эти молитвы и кому они адресованы, ведь даже у католиков в наборе таких обращений к святым не было, но примерно мог догадываться, что ночной шёпот из коридора вряд-ли был адресован конкретно его персоне. Слишком велика честь. Да и слов он разобрать так и не смог. Однако точно знал, — и возможно, это было единственное, в чём вообще таилась хотя бы какая-то уверенность — что ему это абсолютно не нравится. Как и мажущий по стенам сладковатый голос. Женский. Юный. Почти даже мелодичный. Обвивающий стены знойным ветерком и нагоняющий холод из ниоткуда. Отдающий внезапным скрипом пола и тихо открывающимися дверьми по фантомному велению такого же фантомного сквозняка. Психушка, Фил, так звучит психушка. Не романтизируй.  Голос отбивался об стены и врезался в тишину сотней игл, и наверное, самым ненавистным для Фила оказывался в моменты, когда его голова выглядывала из-за двери. И всё вокруг затихало... По коридорам не гуляли тени, вещи прекращали таинственным образом менять положение. И ничего. Пустяк. Фил мог бы и стерпеть. Но избитая собственной неритмичностью тишина уже стекала кровью чуть меньше, чем его собственное терпение, грозясь играть с ним в догонялки.   «Вполне вероятно, что мы имеем дело с ёкаем. Но это только предположение. Однако девица зла.» «Но также вполне вероятно, что с этой девицей я могу заняться армреслингом, заменив руки на уровень злости. И мы знаем, на кого снизойдет счастье победителя.» — всё вертелось в мыслях.  Он горел ярчайшим огнём скептицизма, однако мог в это поверить. Мог заставить себя поверить. Но перед этим огроменный шкаф у него в гостиной обязан был сделать тройное сальто, и это Сайз ещё посмеет пересмотреть все законы физики относительно подобных трюков. Кто знает, на что способна гравитация?  Последние капли стекали особенно громко, и цвет имели уже снежно-белый.  Вероятно, недосып играл с ним злые шутки, ведь сам он поседеть ещё не успел, но седые волоски на полу всё же нашёл. Седыми с болезненной натяжкой: те поблескивали на полу абсолютно чистым оттенком белого. И он мог это проигнорировать. Правда мог. Если бы не подступившая паранойя невероятной назойливости. Меньше всего Филу нравилось то, что всё поскрипывание, все найденные светлые волоски и девичий голос он мог сплести в один общий образ. Конкретный, давно знакомый образ.  Нишиния Ясунари. Прошло не меньше недели с того дня, когда она гипотетически должна была обернуться неприятным воспоминанием, неудачной частью в его писательской карьере, огромным облегчением после, удалённым документом и... Спокойными двумя днями, внезапно провалившимися в ничто. Всего лишь. Ровно столько Филу понадобилось, чтобы впервые услышать фантомный шёпот где-то на кухне, режущий слух звон стаканов и загоревшийся внутри него мат. Нишиния ни на что не обернулась, не развеялась по ветру пеплом, пусть и пропала полностью из файлов на его компьютере. Она просто встала ему поперёк горла разыгравшейся фантазией. Спасибо за сказочки о демонах, Шу, ведь кто бы знал, что даже стойкий атеизм Фила способен пошатнуться под такой чушью. И ему не нравилось. Снова не нравилось. Потому что по квартире гуляет сквозняк, ведь он сам забывает закрыть окна. Потому что дверные замки давным-давно пора поменять вместе со скрипучими досками. Потому что ещё при выборе квартиры стоило интересоваться грёбаной шумоизоляцией и не хныкать теперь из-за отсутствия тотальной тишины. Идиотизм. Это всё было чистой воды идиотизмом. Но ещё больший идиотизм крылся в том, что он замечал всё. И даже больше, чем стоило замечать. Изменённый порядок книг, расставленных строго по непонятному велению случая елозил взгляд Агатой Кристи, внезапно оказавшейся на другом конце полки. Пускай в его личной библиотеке рядом могла стоять классика вместе с фантастикой, а около них ещё какой-нибудь любовный роман на пару с кровавым детективом, но изменений в наглухо забившем память «порядке» Фил не терпел.  Особенно представляя, как тонкие пальцы бегают по страницам, без всякой аккуратности выбивают из них шелест и небрежно оставляют чёртову Агату Кристи возле Ремарка, когда та уже который год теплилась с Дадзаем Осаму, и никто никому этим не мешал.  Даже Дафне, раскинувшей кудри пшеничных волос по спинке дивана в его гостиной. Изменения она замечала, разве что, в лице Сайза. Это было даже оскорбительно.  — Выглядишь ужасно, — её мимика выражала что-то непонятное. Не только лицо, а в принципе весь язык тела до мельчайших тонкостей и в единую картину не связывался ни под каким углом. Фил не смог понять, была это жалость, волнение или действительно тотальное безразличие. О его внешности и без того слишком редко заикались. Может, из-за этого он её и поблагодарил.  — Спасибо, родная.  Он почти мог сказать, что она до комичности спокойна, однако её пальцы барабанили по ноге, закинутой на вторую. Такая грациозная, хоть и нервная.  И чересчур похожа на его мать.  Примерно таким же взглядом Эйприл Сайз смерила его сломанный в 9 лет нос, каким сейчас Дафна одарила его шрам, раскинувшийся чёткой линией от виска к щеке. Фил уловил изменение в бушующем море почти молниеносно, но уже не так быстро стушевал странное чувство, нарастающее между рёбер намного быстрее, чем он мог его идентифицировать.  — Спирит всё ещё может помочь... — Даф.  Она лишь ответно пожала плечами, вздохнув. — Моё дело предложить. Тогда он и уставился на злосчастную полку Агаты, Осаму и Эриха. Диалог выстраивался липким, скользким и невнятным месивом, разговор вовсе и не напоминающим. Фил успел забыть, зачем вообще звал Дафну к себе, звал ли вообще или это она самостоятельно изъявила желание наведаться. Все варианты держались на одном уровне вероятности, потому ровно точно также, как ты с закрытыми глазами тыкал наугад, попадая в храм, тыкай и на появившиеся теории. И на самом деле, причины присутствия здесь Дафны теряли всякую важность, пока она оставалась на этом диване. Так было спокойнее. Но то, как она рассматривала его лицо...    — Полка в спальне решила разорвать свои узы со стеной, и статуэтка, стоящая на ней, очень удачно рассекла мне личико острым углом. — он не смог дальше чувствовать на себе это внимание, и потому сделал очевидное — отрезал ей возможность дальше так смотреть, выискивая в покрасневшей полоске кожи причину её возникновения. Его тон повеял знойным воздухом, и глаз Фил от ряда корешков книг не отрывал вплоть до момента, пока Дафна вновь не заговорила. Голос подруги толкнулся успокаивающим и ровным сопрано.  — И я бы всё-таки посоветовала тебе хорошенько обдумать моё предложение.  Вот тогда он и зыркнул на неё, распробовав каждое слово. Возможно, слишком недружелюбно, ведь Дафна с заметной внимательностью подняла бровь. Её настойчивость всё же надавила на то, что и так с треском прогибалось. Неверие Фила пыталось сопротивляться, и он уже хотел ей что-то сказать. Дафна оказалась быстрее. Прочитала всё то, что засело несказанным у него на губах. И боже...  — После удаления игры мой компьютер практически сразу сломался.  Боже.  Фил мерил шагами комнату ещё не больше половины минуты, прежде чем сдался. Но назвать именно этим словом его внезапный ступор и прекращение ходьбы из стороны в сторону казалось грубейшей лексической ошибкой. Стоило признать хоть ту крупицу очевидного. Вряд-ли он объяснит это наукой.  — Не только твой, — он шумно плюхнулся на диван рядом с Дафной и сам не поверил, что сказал это. Таить, однако было нечего, ведь компьютер Фила, подобранный именно ею, каждый второй раз отказывался включаться и руководствовался исключительно собственными рассуждениями касательно своего отключения, больше перенимая повадки колеса фортуны. Испытывать свою удачу дальше он отнюдь не желал, иначе судьба компьютерной мыши бы повторилась, и даже не только с ней самой.  Дафна невесомо наклонилась к нему ближе. Тонкие полоски светлых бровей свелись вниз и образовали озадаченную складку на переносице. Фил постарался не смотреть на внезапно углубившееся декольте, и когда ему в уши дунул нежный шёпот, а в нос сладкий аромат духов, о чем-то думать у него уже не получалось.  — Я что-то придумаю, — нежный голосок раскинулся ровным покрывалом на этом диване, и Фил верил. Фил был уверен. Она что-то придумает. Ему говорило об этом всё, шептало мягким ветром: её нешироко распахнутые синие глаза, тёплая рука у него на плече, её мешки под глазами.  Даже её общая усталость на лице казалась успокаивающей, пусть и чересчур сильно бросалась в глаза. Возможно, этой ночью Дафна не сомкнула глаз.  Когда она покидала его квартиру, Фил отчаянно пытался перенести своё внимание с внезапного треска разбитого стакана на кухне на невесомое касание густо накрашенных губ на своей щеке. И честно, пусть она останется. Пожалуйста.  Иначе он всё же пойдёт на кухню, и с красного отпечатка губ его внимание соскользнет к десятку раскинувшихся по полу осколков. Вздох кольнул лёгкие где-то сбоку и снизу. На счету этот стакан был вроде третьим, что значило скорую надобность купить новый набор, иначе пить Фил будет из тарелок. На фоне забитой слабыми отголосками заката в вечернем тле кухни, все мелкие кусочки стекла поблескивали до того немного, что уже больше сходили на сплошное издевательство. Искусное, полностью состоящее из намёков, нелепых случайностей.  И устоявшихся закономерностей.  Как по расписанию пол в коридоре нещадно скрепит. Невесомые шаги гуляют из стороны в сторону. То вот они, здесь, прямиком у дверей, то где-то совсем далеко. Там, где уже всё равно. Где уже не волнует и отдает только тихим, едва уловимым стуком. Больно резкий среди общей картины волосок прорезался не сразу. Фил подхватил его пальцами, и подняв к уровню глаз, нахмурил брови. Опять это жалкое напоминание... — Да разве бывают такие белые волосы?  Все вздохи слились в недовольный бубнёж и цокот стекла. Фил жаловался. На слишком хрупкую посуду, на скрипучий пол, надоевший сквозняк, больную веру Спирита, очевидную беспомощность Дафны и гордое отмалчивание Шу. На жизнь в целом. Даже на свисающие пряди, уж чересчур длинные, чтобы не путаться перед глазами.  И жаловался бы дальше, найдя ещё сотню тем, пока в его голову не полетела огромная ваза.