Глава 4.

Они покинули Винтерфелл на рассвете. Было так рано, что проводить его вышли только Робб и его отец — все главные, полные слёз прощания остались в замке накануне вечером. Вручив сыну небольшой кошель с золотом, отец велел ему чтить семью и беспрекословно повиноваться рыцарю. А затем привлёк к себе, обнял на прощание и сказал, что гордится им. «Но не настолько, чтобы признать меня Старком». Мысль пришла сама собой, и он отогнал её прочь. В детстве он думал, что путь к признанию лежит через владение мечом: отец полностью примет его в семью, если он станет достаточно сильным воином, — но пятно бастарда не так легко смыть. Робб обнял его, и они, как всегда, обменялись шутками. Часть его сердца разбилась, когда он осознал, что это последний раз, когда они увидятся в ближайшие годы. — Покажи этим долийцам, чего ты стоишь, стань рыцарем, брат, — сказал Робб. Вид того, как они машут ему на прощание, пока он ехал следом за Чёрной Рыбой, навсегда запечатлелся в его памяти. После этого жизнь превратилась в бесконечную дорогу. Они миновали окутанные густым туманом леса, холмы и бескрайние тундры, похожие на стёганые травяные покрывала, — и неизменно рядом с ним ехал Чёрная Рыба. Однажды, к большому удивлению и досаде Бриндена, выпал снег. Ночи они проводили у тёплого костра, на подстилках из мокрой травы. Их темп был достаточно неспешным, чтобы Джон смог начать обучение андальскому стилю боя — тому, чего он ждал с того самого момента, как Чёрная Рыба въехал в ворота Винтерфелла. Его знакомство с этим стилем ограничивалось тренировками с Ройсами во время их путешествия к Стене и несколькими поездками в Белую Гавань. Основное внимание в нём уделялось защите и технической стороне боя, и в нём не было той агрессивности, которой учил его Родрик. По правде говоря, он счёл бы этот метод менее эффективным, если бы Бронзовый Ройс не одолел его год назад, если бы мастерство меча Чёрной Рыбы не оправдывало его славы. — Опусти меч и скрести, — сказал мужчина. — Слишком опасно замахиваться сверху, даже с твоей скоростью. Несмотря на разницу между двумя стилями, у них было много общего в основах и нюансах. Работа ног была во многом схожа, как и стойка, и инстинкты. Бринден учил его парированиям, сериям ударов и приёмам южного стиля. Рыцарь оказался приятным спутником. Человек немногословный — большую часть времени они ехали в уютном молчании, что вполне устраивало Джона. Но иногда Талли скучал и развлекал Джона историями, чтобы скоротать время, — историями о юношеских приключениях и военных подвигах. Иногда Джон рассказывал ему о его племянницах и племянниках. — …Санса и Бран убегают, Робб валится от смеха, он чуть нас не выдал! — рассказывал Джон. — А Арья? — Арья подбегает и бьёт меня в живот, — сказал Джон. — Дух её предков, явившийся бродить по склепам, — а она бьёт меня в живот. На его лице появилась улыбка. Винтерфелл был его жизнью, всем, что он знал, — и теперь он оставлял всё это позади. «Это должно было случиться рано или поздно. По правде говоря, мне там не было места. По крайней мере, я отправляюсь в крепость рыцарей. Любопытно, куда забросит судьба Арью, Брана и остальных». Возможно, это произойдёт не в следующем месяце, не в следующем году и даже не в следующем десятилетии, но рано или поздно все они, кроме Робба, уедут — возможно, даже поедут по тем же дорогам, по которым сейчас ехал Джон, видя те же пейзажи и вдыхая те же запахи. Эта мысль принесла ему некоторое утешение. — Вон там! — сказал Бринден, указывая на холм над ними. Джон прищурился и разглядел несколько больших зданий и конюшню. — Гостиница. Джон выпрямился при этой мысли. До сих пор они избегали всех замков на своём пути: Бринден опасался, что потенциальные хозяева задержат их слишком надолго. Но Север был малонаселён, а это означало, что им приходилось с трудом искать деревни или таверны, где можно купить свежую еду или переночевать. Солнце ещё не село, но в лучшем случае они могли проехать ещё час или два, прежде чем разбить лагерь. Лучше закончить день пораньше, пополнить запасы и дать себе и лошадям возможность отдохнуть. Они отвели своих лошадей к конюшням и передали поводья скучающему конюху. Чёрная Рыба кинул мальчишке медяк, а Джон направился к двери. Внутри оказался просторный зал с полом из старых сосновых досок, истёртых временем. Серый свет лился из окон, а оранжевое мерцание разливалось по комнате — от факелов, свечей и тлеющего очага. Столы и скамьи выглядели столь же изрядно потрёпанными, а за ними сидели мужчины и несколько женщин; их бормотание было слишком тихим, чтобы Джон мог разобрать слова. Он подошёл к стойке, за которой никого не было, кроме одного мужчины, задремавшего на стуле в стороне. Женщина за стойкой мягко улыбнулась ему. — Две порции чего-нибудь горячего, — сказал Джон, опускаясь на один из стульев. — Мне нужно смыть с языка вкус вяленого мяса и сухого хлеба. — Две? — переспросила она. — Вторая — для меня, — сказал Бринден, усаживаясь рядом с ним. — Сир рыцарь, прошу прощения, я не… — начала она. Джон сомневался, что она узнала Чёрную Рыбу; скорее, его меч и доспехи были редкостью в этих краях. Бринден отмахнулся, и женщина расслабилась, прислонившись к стойке. — Сегодня на ужин — рагу из оленины: мой муж подстрелил неподалёку крупного оленя. Он набил чучело из головы и продаёт его за серебряный, если вас интересует. А если останетесь на пару дней, у нас будет вяленое мясо из оленины — уверяю, оно на вкус куда лучше обычного вяленого. — Не знаю, смогу ли я снова доверять вяленому мясу, — сказал Джон. — Но тогда две порции оленины, немного свежего хлеба и масла, если есть, и две кружки эля. Женщина кивнула и скрылась за дверью. Бринден повернулся к Джону; его голос смешивался с гулом и болтовнёй, наполнявшими комнату. — Твой отец позволяет тебе пить сколько угодно? — спросил он. — Сколько тебе лет? — На пирах и по особым случаям, — ответил Джон. — Я не стану заставлять тебя мучиться от жажды, но прояви некоторую сдержанность. Мне не нужны пьяницы под моей опекой. Джон кивнул, а женщина тем временем снова появилась в дверях: в одной руке она несла две большие тарелки, в другой — пару кружек. Джон обычно не слишком высоко ценил оленину среди прочих видов мяса, но вкус горячей еды оказался настолько желанным, что он тут же провозгласил её своим новым любимым блюдом. — Сколько стоит комната? — спросил Бринден. — Две кровати. — Серебряный за ночь, пять медяков за каждый приём пищи, — ответила женщина. Бринден прервал трапезу, порылся в кошеле и протянул женщине несколько серебряных оленей. — Мы останемся на пару ночей? Это даст нам возможность отдохнуть, — спросил Джон. — Я уже отдохнул, — сухо ответил Бринден. — Мы отправимся на рассвете. Приготовь нам мешок провизии в дорогу, а ещё яблок и овса для лошадей. — Конечно, сир, позвольте я принесу вам сдачу, — сказала женщина, но он покачал головой. — Не нужно, — сказал Бринден. — Вместо этого лучше расскажи новости о дороге на юг — не встретятся ли по пути разбойники или опасные звери? — Леди Дастин следит за тем, чтобы дороги были очищены от всякой напасти. Разбойников нет и в помине, а озёрные жители всегда контролировали популяцию диких животных. — Они имеют обыкновение нападать на путников? — Они куда дружелюбнее, чем их малюют на юге, — сказала женщина. — Во время войны с Грейджоями они помогли защитить эту таверну. Разговор затих, пока кто-то не окликнул женщину, попросив принести ещё эля. Она крикнула в ответ и исчезла, а затем появилась снова — теперь с подносом кружек в руках. Тем временем Джон и Бринден продолжали трапезу в уютном молчании, рождённом неделями совместных странствий. Хозяйка гостиницы то и дело подходила и отходила в течение вечера, обмениваясь с ними парой слов, прежде чем её снова куда-то звали.

Призраки с Дженни танцуют, кружась,

В чертогах былых королей.

Джон и раньше слышал, как Санса поёт песни о настоящей любви и доблести. Её голос ласкал слух, словно мёд, но даже он не шёл ни в какое сравнение с тем, что сейчас разносился по залу. Разговоры в помещении стихли, головы повернулись к источнику пения. Это был высокий, худощавый мужчина с лютней в руках и улыбкой на лице. Как оружие лютня никуда не годится, но этот человек властвовал над залом с её помощью лучше, чем смог бы с любым мечом или копьём. Он провёл слушателей через всю гамму эмоций песни и закончил под бурю оваций. Даже Чёрная Рыба хлопнул в ладоши раз или два — на его лице застыло задумчивое, ностальгическое выражение. Мужчина поклонился, повернулся к своему месту и обнял за плечи улыбающуюся женщину. «Кому-то следовало посоветовать Теону заняться пением». — Я не слышал этой песни с тех пор… с тех пор, как Рейгар исполнил её в Харренхолле. Говорят, она довела твою тётю Лианну до слёз. — Отец никогда не говорил о ней, — сказал Джон. Неизбывная печаль по семье, которую он не знал, погибшей в огне Восстания, всегда жила в его душе. — Именно из-за этой утраты он так долго не разрешал мне уезжать на юг, — тихо добавил он. — Из страха потерять кого-то еще он отказывался отдавать в воспитанники моих братьев и сестёр. Когда он сам был воспитанником в Долине, он едва ли мог видеться с ней по-настоящему — до тех пор, пока её не стало. Он не хотел, чтобы мы прошли через то же самое. — Времена изменились: лучший друг твоего отца восседает на Железном Троне, но… возможно, в этом есть смысл. Я не смог бы предсказать ни одной войны, в которой участвовал. Даже когда казалось, что мы стоим на пороге столетия мира, кто-то или что-то появлялось и втягивало нас в новый конфликт. Джон провёл пальцем по краю своей кружки, прежде чем снова посмотреть на Чёрную Рыбу. — Я защищу свою семью. Я не допущу, чтобы с ними случилось то же, что с моей тётей и дядей, — сказал он. — Твой отец, должно быть, думал так же, когда был в Долине. Твой дядя Брандон — тоже, когда бросился в Красный замок, и твой дед — когда откликнулся на зов короля и отправился в Королевскую Гавань, — произнёс Бринден. Его взгляд встретился со взглядом Джона, а на лице появилась хмурая гримаса. — Защищать тех, кого любишь, куда сложнее, чем ты себе представляешь. Уметь владеть мечом — этого достаточно, чтобы выжить в этом мире, но чтобы по-настоящему уберечь кого-то, нужно куда больше. В этот момент дверь таверны распахнулась, и внутрь вошли четверо вооружённых мужчин. Между собой они вели закованного в цепи избитого человека. При их появлении в помещении воцарилась тишина, нарушенная лишь глухим стуком — поднос с напитками выпал из рук барменши и расплескал эль по полу. Мгновение спустя она уже была рядом с пленником. — Дункан! — воскликнула она. — Что всё это значит?! — Твоего мужа поймали на браконьерстве на землях леди Дастин, — ответил мужчина, возглавлявший группу. Он был высоким и светловолосым, с волевым подбородком, длинными волосами и короткой бородой; правый глаз у него был изуродован шрамом и отсутствовал. «Должно быть, нелегко сражаться, лишившись половины зрения». — Ему дали выбор: лишиться рук или вступить в Дозор. Он выбрал Дозор. Эта ночь — ваша последняя вместе — утром мы доставим его к странствующему Ворону. Он сделал знак остальным вооружённым людям, и те оставили рыдающую пару в покое, отошли к столу в углу комнаты. Сидевшие за ним посетители поспешно освободили место, а люди леди Дастин принялись болтать, смеяться и шутить — словно в двадцати футах от них не раздавались безутешные рыдания, словно ни один взгляд в таверне не был исполнен ужаса при виде них. Почти все взгляды были прикованы к ним. Джон лишь смотрел с презрением и отвращением. Светловолосый предводитель перехватил его взгляд и ответил таким же хмурым взором, но чтобы напугать Джона, требовалось нечто куда большее. В конце концов мужчине наскучило сверлить его взглядом, и он сплюнул в сторону Джона, прежде чем вернуться к разговору с остальными. Джон снова посмотрел на хозяйку гостиницы, которая ещё несколько мгновений назад была так весела, — теперь она рыдала, а её муж мог лишь держать её в объятиях и дрожать на месте, шепча ей на ухо сладкую ложь. Это совершенно её не успокаивало. Сердце Джона разрывалось на части. — Бедняга, — сказал Бринден. — Выбор между тем, чтобы стать обузой для жены, и навсегда её покинуть. Никому такого не пожелаю. — Мы должны что-то сделать, — сказал Джон, но Талли лишь приподнял бровь в ответ. — И что же? Это не наши земли, Сноу, — произнёс он, делая глоток из своей кружки. — Мы ничего не можем сделать. — Но это земли моего отца, — возразил Джон. — И он никогда не наказывал браконьеров так жестоко! Две руки? За браконьерство? Можно подумать, будто он кого-то убил! — Я тоже так не поступал, как и мой брат. Но это не земли твоего отца, а леди Дастин, — сказал Бринден, пожимая плечами. — А теперь оставь это. — Но, сир… — Оставь это, — повторил он, затем снова посмотрел на рыдающую пару. — Думаю, пора ложиться спать. Пойдём: нас ждёт ранний подъём и долгий день завтра. Сон давался нелегко. Ему следовало быть благодарным за кровать. Она была куда жёстче, чем его матрас в Винтерфелле, набитый соломой вместо перьев, но всё равно куда удобнее, чем твёрдая земля, служившая ему постелью последние несколько недель. Возможно, именно это и не давало ему уснуть — смена места для сна. Или, может, это было жгучее чувство вины, из-за которого он часами ворочался с боку на бок. Когда он сел, Чёрная Рыба крепко спал на своей кровати в нескольких футах от него. Джон подошёл к своим седельным сумкам и достал пригоршню овса. Он пойдёт покормить Серую. Должно быть, кобыла напугана: она, наверное, так же привыкла засыпать и просыпаться рядом с ним, как и он — рядом с ней. Быстрое кормление пойдёт им обоим на пользу. Он тихо вышел за дверь и поспешил по коридорам, спустился по лестнице — в главный зал таверны. Тихо, как на кладбище. Очаг, в котором когда-то пылал большой огонь, теперь превратился в золу и угли. В комнате было совершенно пусто, если не считать людей леди Дастин, спавших на столах и стульях. Но одна фигура всё ещё не спала — тот самый изуродованный одноглазый лидер, что был здесь раньше. Он сидел на стуле и бессмысленно смотрел на угли в очаге, подняв глаза лишь тогда, когда Джон спустился по лестнице. — Парень, — произнёс он, почти выплюнув это слово. — Ты поздно не спишь. — Я мог бы сказать то же самое о тебе, — ответил Джон. Он медленно подошёл и встал напротив него возле угасающего очага. — Тебе тоже не даёт уснуть вина? — Вина? Какая вина? — сказал мужчина. Жестокий смех сорвался с его губ и исказил лицо в отвратительную гримасу. — Я не сплю, парень, и вина тут ни при чём. — Ты совсем не испытываешь угрызений совести? Разве наказание не должно соответствовать преступлению? — спросил Джон, скрестив руки. Кто, во имя семи кругов ада, не спит? — Ты с лёгкостью лишаешь человека рук, лишаешь его самого себя из-за одного оленя? — Он не лишится рук, он отправится на Стену. И ему ещё повезло: может, успеет хорошенько поразвлечься с этой сучкой, пока его мужское достоинство не отмёрзнет на севере. А может, когда он уйдёт, а живот леди начнёт урчать от голода, я загляну к ней и трахну за пару медяков, — сказал он. Лицо Джона исказилось от отвращения: вульгарность была привычным делом во дворе и среди парней, но даже Теон в своей самой непристойной манере не был настолько отвратителен. — Ну-ну, опять этот взгляд. Сотри его с лица, пока я не сделал это за тебя. — Попробуй, — бросил Джон. Он много чего боялся, но этот человек не входил в их число. — Подобная дерзость не пойдёт на пользу межевому рыцарю, — произнёс светловолосый мужчина. Его злоба словно погасила уголёк в очаге. — У тебя нет родословной для такого высокомерия, ты, низкородный мерзавец. — Ты удивишься, — ответил Джон. Мужчина становился всё агрессивнее, но, как ни странно, это успокаивало Джона. — Я ничего не могу сделать, чтобы смягчить его приговор? — Спроси ещё раз, и я отправлю тебя на Стену вместе с ним. Если, конечно, не решу отрубить тебе голову прямо здесь и сейчас. — Ты угрожаешь так же легко, как дышишь, но всё ещё сидишь на месте, — сказал Джон. Он взглянул на мужчину с высоты своего роста: тот сидел, а Джон стоял. Пустые угрозы и оскорбления — единственное, в чём этот изуродованный человек чувствовал себя уверенно. Джон оглядел остальных его людей — все они по-прежнему крепко спали. — Что это говорит о тебе, парень? Ползаешь на коленях за свободу какого-то простолюдина. Одни слова и никакого действия, — произнёс мужчина и поднёс руку к подбородку. — Если подумать, покойный Брандон Старк однажды сказал мне, что в мире есть два типа людей: собаки, которые лают, и люди, которые действуют. А теперь убирайся, пёс. — Он был прав, — сказал Джон, присаживаясь на корточки, чтобы посмотреть на последний угасающий уголёк — теперь и тот погас. Именно его дядя отправился в Королевскую Гавань, а его отец поднял восстание, в то время как бесчисленные люди стояли и смотрели, как их король совершает преступление за преступлением на глазах у богов и людей. «И вот я стою сейчас, держа в руках судьбу невиновного человека, — подумал он. — Должно быть, действительно трудно сражаться, имея лишь половину зрения. Я не могу притворяться, будто у меня нет выбора, когда решение очевидно». — Но ты плохо разбираешься в людях, — добавил он вслух. На следующее утро Джон, ещё полусонный, стоял в конюшне. Он прислонился к столбу, пока внезапно не появился Чёрная Рыба. — Джон? — спросил он. — Ты рано встал. — Не смог толком выспаться, — ответил тот, не совсем солгав. «Я не знаю, как лгать, так что лучше скажу, как есть». — Хозяйка гостиницы оставила нам этот мешок, — добавил Джон. Чёрная Рыба открыл его и увидел, что он наполнен копчёной рыбой, засоленной свининой, множеством яблок и овсом. Он кивнул и перекинул мешок на круп своей лошади. — Удивительно, что она нашла время — с мужем-то и всем прочим, — сказал Бринден, запрыгивая на коня и жестом приглашая Джона сделать то же самое. — Я не видел ни его, ни кого-либо из людей леди Дастин. Могли бы дать им хотя бы несколько дней побыть вместе. — Жестокие люди, сир, — ответил Джон, вскакивая на своего коня и пуская его рысью, чтобы догнать Чёрную Рыбу. — У меня вопрос. — Он о тех людях? — Отчасти, — ответил Джон. Его жизнь в Винтерфелле была простой, но теперь в мыслях у него были только одичалые и тот изуродованный человек. — Я чувствую… чувствую, будто жестоких людей очень много. — Так и есть, — сказал Чёрная Рыба. — Когда проживёшь столько же, сколько я, это становится очевидно. — Но некоторые законы защищают их — как людей леди Дастин или даже Безумного Короля, — заметил Джон. — Да, — согласился Бринден. — Одни люди с этим мирятся, другие бросают вызов. — К какому типу относитесь вы? — К тому, кому никогда не приходилось это выяснять, — ответил он. Джон посмотрел на него: тот откинулся в седле и пригладил бороду; за его спиной простирались бескрайнее голубое небо и северная тундра. — Каждую войну, в которой я сражался, я сражался за свой Дом, за свою кровь. Любой поступил бы так же, и в этом есть справедливость. Но война против тирании, против жестокости ради сострадания? Мне не доводилось нести этого бремени. Они ехали молча, а Джон снова и снова обдумывал слова этого человека и слова своего отца, сказанные прежде: воин может рассчитывать лишь на правое дело. «Каким будет это дело? Как я узнаю?» Несколько дней спустя кто-то найдёт людей леди Дастин в конюшнях таверны. Они были связаны, с кляпами во рту, измождённые и кипящие от ярости. Их лошади, их пленник и его жена больше никогда не появлялись на Севере.