Глава 10. Впервые

— Очень красиво, — сказала Корнелия, не сразу осознав, что молчание затянулось. — Только завязки на талии поправь. — Мешать будут, — Хай Лин посмотрела на тонкие узелки, подчеркивающие ее талию. — И не хочу ходить задыхаться. — Бант хотя бы по-другому завяжи. — Отстань! — Вспыхнула когтевранка, недовольно зыркнув на девушку, растянувшуюся на мягкой софе. — Его даже не будет видно. — От таких деталей портится образ.       Хай Лин, отвернувшись от зеркала, подошла к Корнелии и придирчиво зацепила ноготком ажурные вставки на ее рукавах. — А то в Ямах появляться при таком параде — верх ума, — беззлобно цокнула она, опустившись на колени. — Браслет почему на другую руку повязала?       Взгляд бегло коснулся красной веревки. Корнелия повернула к ней голову, поправив под собой мягкую подушку. Шея начинала затекать от неправильного положения. Полудрема то накатывала волнами, то уходила с шумным возгласом готовящейся к вечеру когтевранки.       Потому приходилось прислушиваться к словам более внимательно. Казалось, один вдох — и сон сморит ее окончательно, погрузив в пучину беспокойных снов. — Захотелось, — Корнелия уставилась на золотые кольца в аккуратных мочках. — Это что украшения магглов? — С каких это пор? — Хай Лин выгнула бровь, притронувшись к сережкам. — Моя мама когда-то ходила в них. Знаешь, как уши болят после этих дурацких драгоценных камней?! Я посчитала, что кольца хорошо впишутся в образ.       И они правда вписались. Вместе с яркими блестками на веках и щеках, вместе с желтым платьем, сшитым из легкой и летней ткани. Благодаря согревающим чарам девушкам не приходилось выбирать плотные ткани из-за страха замерзнуть и простудиться.       Оставался лишь вопрос уместности наряда.       Наряд Хай Лин филигранно плясал на грани из-за выреза и длины юбки. Она выбрала роль сказочной феи. Корнелия сомневалась, что эти существа на самом деле были придуманы для детей. — Все прекрасно, — она вновь присмотрелась к ее отражению, напоминающему вымысел, нежели явь. Когтевранка редко носила яркие цвета. Синий был ее талисманом. Гордостью. И мантия практически всегда прятала очертания тела. — Эрик тоже идет?       Заалели от смущения щеки. От зеркальной поверхности отпрыгнуло сладостное предвкушение, растворившись в комнате ароматом духов. Хай Лин поправила несколько прядей прежде, чем смогла подавить красноречивую улыбку. Блаженную такую.       Будто бы ей предстояло забрать выигранный кубок по Квиддичу, а не повеселиться на еще одном празднике. — Да, — ответила она. Корнелия чувствовала кожей ее горячий трепет. — У нас с ним так и не вышло заняться астрономией. Понятия не имею, получится ли у нас собраться в ближайшее время в башне. Дементоры напугали всех достаточно сильно.       И это не было ложью. Преувеличением, созданным для того, чтобы напугать младшие классы. Корнелия привстала на локтях, посмотрев в окно. К ним давно ступил вечер, объяв живую землю прохладным сумраком после долгих и теплых закатных лучей.       С появлением дементоров солнце прощалось иначе. Будто бы с опаской. Рьяно избегало встреч, прячась за низкими облаками. Выглядя истощенным, оно забиралось в самые далекие и укромные места серым светом. Безжизненным. Так славно подчеркивающим пугающие фигуры над Хогвартсом.       Корнелия поежилась, заметив неподалеку от них расплывчатые очертания. Захотелось укрыться тяжелым одеялом и не ощущать больше ледяного дыхания на своих руках. По тонкому стеклу полз иней. Мороз расцветал узорами. До жути красивыми. Смерть умела очаровывать чужими устами. — Не говори о них, — Корнелия дернула плечом и села, растеряв сонливость. — Невероятно, что Дамблдор согласился на это. — У него не было выбора, — встала на защиту Хай Лин, положив разноцветные флакончики на дубовый туалетный столик. — Сириус Блэк сбежал. Пусть лучше меня пугают в школе дементоры, чем узники Азкабана. — Ты так говоришь, потому что не сталкивалась с дементором, — тут же заметила Корнелия. Говорить об этом, бросаясь раздраженной и снисходительной манерой, в какой-то мере было непозволительно. — Забудь об астрономии и полетах на метле. Теперь мы заточены в школе.       Если Хай Лин и задели слова, то виду она не подала. Непринужденная атмосфера вмиг истлела, осев напряженностью на их плечи. Напуганные известием о сбежавшем волшебнике, девушки мало обсуждали произошедшее. После собрания, проведенного в экстренном порядке, они не собрались, как обычно, в одном из темных и укромных уголков, чтобы поговорить, не поймали друг друга за руку у выхода из Большого зала.       Они практически не смотрели друг на друга все то время, пока Дамблдор уверял учеников, что им не грозит никакая опасность.       Словно именно они были причиной побега Сириуса. — Это не затянется надолго, — спустя мгновение заключила Хай Лин. С неоправданной надеждой в хриплом голосе. — И… подожди. Не встречалась с дементорами? — Она перефразировала Корнелию резким тоном. — О чем это ты?       Девушка подобралась ближе, будто бы действительно существовала мизерная вероятность упустить самую правдивую эмоцию. Корнелия не шевелилась, сжав лишь кулаки. Кончики пальцев стремительно немели, но не из-за сильных тревог. С того самого дня её преследовал холод. Он не заставлял примерзать к месту, зарываться в теплые шерстяные вещи и искать спасения у разожженного камина.       Он пугал. Самым диким образом, пожалуй. Наравне с темнотой в углах комнаты. — Когда ты ушла с Эриком… — Корнелия не договорила, запнувшись на воспоминании. На обрывках слов, зашумевших громче сердца и крови, прилившей к вискам.       Она неопределенно махнула рукой, понимая, что не желает продолжать. Не из трусости. Не из вредности собственному сознанию, что расщеплялось на запомнившиеся ощущения. Глаза ее безошибочно видели комнату, насыщенную синеватыми оттенками. Изысканно смотрелись причудливые статуэтки на антикварной мебели, расставленной с определенной небрежностью, словно хозяин просто спешил оставить хоть где-то свои вещи. Портьеры, сшитые из недорогой ткани, скрывали громадные окна, создавая некую иллюзию безопасности.       Хай Лин не смотрелась чуждо, заслонив несколько несколько книжных полок. Она выжидающе смотрела на нее. — Ну, — подстегнула когтевранка, привалившись к старинному комоду на тонких ножках.       Они натужно скрипнули. В конце концов, совершенно так же, как и железные петли тяжелых дверей, когда перед ней показался профессор Блэк.       Это было первое ощущение. Четкий звук его твердого шага, хлопнувшей двери, шороха мантии. Корнелия запомнила эту последовательность, потому что отвлеклась. Перестав видеть перед собой лишь приближающегося дементора. Совсем не похожего на тех, что рисовали в учебниках.       Возможно, из-за реальных размеров. Существо превосходило по размеру Хагрида. Единственного великана в ее окружении. Это не могло не напугать. Даже ее.       Блэк что-то говорил Корнелии. Несмотря на то, что голос его разил оглушительной решимостью, она не слышала его. Разливающаяся в ней паника отваги не жаловала. Шептала разное, пугая мучительной смертью и усиливающимся запахом крови.       И это бы могло длиться вечность. Но Корнелия ясно помнила, как содрогнулась от тепла, внезапно кольнувшего ее запястье. В холоде прикосновение профессора чувствовалось ожогом до самых костей, заставив ее от неожиданности прижать к ребрам ладонь и отшатнуться. — Это как… смотреть на себя мертвую, — нерешительно сравнила она, подойдя к зеркалу. — Только хуже. Мерлин, я даже не найду точных слов! — Воскликнула Корнелия, уперев ладони в края столика. — Это страшно! Представь, если бы темнота начала смотреть на тебя в ответ. А ты одна в комнате.       Хай Лин сощурилась, скрестив руки на груди. — Я поняла. С тобой все нормально? — Она обеспокоенно посмотрела на нее. — Нам ведь говорили, что они высасывают хорошие воспоминания… — Да. Ничего такого не было, — Корнелия выпрямилась, повернувшись к ней. — Профессор Блэк оказался поблизости.       Когтевранка усмехнулась. Спустя час Корнелия так и не поймет, что скрывалось за этим резким и приглушенным звуком. Взгляд девушки оставался непроницаемым, как и ее движения — уверенность, смешанная с кислым привкусом подозрения и иронии. Не к ней. А к нему. — И что он сделал? — Пытливо уточнила когтевранка, забыв о сборах. Ее губы оставались не тронутыми, а босые ступни утопали в мягкости ковра. На хорошеньких туфельках с низким каблучком до сих пор виднелась магазинная бирка. — Помог войти в замок. — И всё? — Хай Лин скептически приподняла брови, видимо, ожидая услышать нечто более грандиозное. — Никакой магии? — В тот момент я уже находилась у двери. Просто не успела зайти.       Это было отчасти ложью. Корнелия не отходила от закрытой двери долгие минуты, пока не дождалась Блэка. Она порывалась дотронуться до ручки, но каждый раз при соприкосновении пальцы обдавало неестественным холодом. Кожу начинало покалывать.       За спиной старосты разгоняли взволнованных учеников, призывая всех к спокойствию и собранности. Ворох встревоженных лиц проносился мимо. Ее задевали за плечо, дергали за пряди, в нее врезались, подводя все ближе и ближе к ровной деревянной поверхности. Совсем скоро громкие восклицания, подпитывающие панику, превратились в белый шум. — Жуть, — Хай Лин содрогнулась и вернулась к собственному внешнему виду. Ей оставалось поправить несколько деталей. — Директор Дамблдор не отменил Хэллоуин. Значит, бояться нечего. Нас они не тронут. Мы не сделали ничего плохого.       Корнелия не могла согласиться. Палочка, выпустившая когда-то Сектумсемпру, должна была немедля попасть в Аврорат и попрощаться со своей хозяйкой.       Преступление замялось, но лишь потому, что никто не стал искать улики. Гибель бездомного никогда не сопровождалась тщательными расследованиями. Это ее спасло.       Но иррациональный страх выползал всякий раз, стоило Корнелии задуматься об этом случае. Карьера в Министерстве окончится, даже не начавшись, если сведения всплывут наружу.              Дементоры. Авроры. Отец. Азкабан будто бы приближался к ней, отбрасывая все большую тень.       Корнелия прикусила губу, избавляясь от мрачных размышлений. Следовало сосредоточиться на другом. Едва отец окажется на свободе, мало, что помешает ей забрать желаемое. Он не позволит обвинению пройти дальше стола прокурора и бумажной папки, что впоследствии может и сгореть. — Ты ведь не собираешься драться? — Хай Лин шумно опустила в стакан кисточки, закончив с макияжем.       Корнелия сосредоточилась на бледно-желтых линиях подводки, вытягивающих верхнее веко. Определенность хоть в чем-то отпугивала хаос от мыслей. — Нет, — ответила она без грусти. — Но хочу посмотреть. Жаль, что ты не пойдешь со мной. — Прости, крошка, мне впервые попался нормальный парень, — закрутив последний локон, хохотнула Хай Лин. — Эрик пытался познакомиться со мной на пятом курсе. А я даже не сразу вспомнила, с какого он факультета. — Он не летает на метле, не интересуется астрономией и не состоит в Когтевране, — перечислила Корнелия, загибая пальцы. — Как вы с ним вообще познакомились? — Магия, — подмигнула Лин и покрутилась перед зеркалом. — Ну как? — Красиво, — Корнелия кивнула.       Не в силах удержаться, она улыбнулась в ответ. Совершенно искренне. Радуясь, что выбор подруги ограничился легкостью, и предсказуемым комфортом — тем, что не вызывало лишних вопросов и душевных тягот.       Они попрощались у выхода. Хай Лин, крепко обняв ее, несколько раз дернула за браслет, призывая не снимать его. И если что — переместиться к ней.       Все внимание профессоров уделялось ученикам, потому Корнелии удалось выскользнуть из школы, не столкнувшись по пути ни со старостами, ни с учителями — каждый уже находился в стенах Большого зала и следил за порядком и беспорядком одновременно.       Опустив голову, она старалась не смотреть на небо. Капюшон мантии ревностно скрывал окружение. Сквозь него едва просматривались очертания деревьев и указатели, освещенные блеклыми магическими лучами.       Ступив за территорию школы, Корнелия осмотрелась. С такой осторожностью, что любой бы прохожий усмехнулся ее испуганному виду. Сердце замерло в напряжении, когда она остановилась в ожидании подвоха, нападения, черного силуэта за собой — чего угодно, что помешало бы ей добраться до Ям в относительном спокойствии.       Безмолвные тени не последовали за ней. Ни через минуту. Ни через десять.

***

      Кислая вонь мочи, рвоты и крови стягивала воздух, облепляя лёгкие изнутри противной пленкой.       Корнелия задержала дыхание, взглянув на мужчину ещё раз, прежде чем дотронуться до кармана. Правила всех боев были таковы, что только участники имели при себе палочку. Зрителям не позволялось держать при себе оружие. Вдоль низкой стены тянулись сейфы, часть которых была заполнена. Красный светящийся круг затмевал полупрозрачные цифры. — Палочку, — более грозно повторил мужчина, вытянув руку. — Ставки уже сделаны? — Пятнадцать минут до окончания. А что, хочешь поставить? — Он ухмыльнулся, кажется, впервые посмотрев на неё, как на живого гостя.       Его реакция была самой естественной вещью в узком проходе, не считая въевшихся в побелку пятен крови. Ставки не были чем-то зазорным, особенно здесь — в месте, отличающемся порядочной честностью. Обворовывать запрещалось с двух сторон. Организаторы опасались быть пойманными, а потому не стремились портить отношения с публикой. Только вот их выгода редко опускалась ниже семидесяти процентов.       Гоблины, что могли бы посоревноваться в скорости счета с работниками Гринготтса, слышались даже на выходе; их длинные когти отсчитывали каждый галеон с неприятным клацаньем, а зачарованные перья с шелестом выводили на пергаментах предметы и стороны сделки. Каждый рискнувший подписывал собственное соглашение.       О том, какие меры применялись за разглашение, знали немногие. — Возможно, — сухо ответила Корнелия, вытащив древко.              Нет, она не хотела с ним расставаться. Даже на мгновение. Едва палочка оказалась в грязной руке, её внутренности скрутило в непреодолимом и ревностном желании выдернуть палочку обратно и пройти так. Поборов эту мысль, Корнелия молча последовала за мужчиной. Они остановились у крайней ячейки, миновав толпу взрослых девушек.              Прежде чем он бы потребовал поместить палец в считывающее отверстие в дверце, Корнелия проделала всё самостоятельно. Практически не задумавшись о последовательности чисел в личном коде. Мышечная память сработала быстрее, сделав каждое её движение отточенным. Будто бы хозяйка навестила свое детище от скуки. — Я здесь не первый раз, — ровно произнесла она, стянув мантию. — А про ставки спрашиваешь так, словно в первый раз, — хмыкнул охранник, жестом пропустив двух особенно молодых парней. Они едва выглядели подростками, ковыляя в большой по размере одежде. — Мне не приходилось быть зрителем. — Это тебе-то? — Он загоготал, бесцеремонно хлопнув её по плечу. — Стоило устроиться сюда раньше. — Тебе бы не перепало, — огрызнулась Корнелия, неприязненно сморщившись от его паршивого оскала. — Гости на входе ждут. Сама справлюсь.       Его внимание привлек раздраженный окрик — гость нетерпеливо тыкал в наручные часы с кожаным ремешком.       Она проследовала по коридору, мешая чувство ностальгии с болезненным помешательством на собственной неудаче.       Никто и не припомнит ее сейчас. Сломленную. С разбитыми губами, порезанной рукой и порванным нарядом. Из глубоких ран сочилась темная, будто бы смоль, кровь, вязко стекая по ободранным костяшкам. Позднее в миг сильнейшего помутнения Корнелия посчитала, что просто не сняла перчатку и потому кожа на пальцах была чересчур шершавой.       Она не замечала застывшей крови, забравшейся в каждую крошечную трещинку.       И когда ее ногти обессиленно пытались зацепиться за край призрачной перчатки, люди противно гоготали. Она едва не оставила себя без кожи. Глубокие борозды тянулись от фаланг и заканчивались на запястьях.       Под сжатыми веками затрепетало прошлое. Корнелия открыла глаза, задержавшись на углу прохода. Казалось, прошло достаточно времени. Если быть точнее, то больше года. Глубоким и неизлечимым ранам позволялось существовать всю жизнь.       Такому недоразумению — нет.       Она поспешила настроиться на азарт. На чувство, закипающее в жилах, как только заклинание покидало палочку и устремлялось в живого человека. Гости буйствовали, ожидая зрелищ с кровожадными улыбками. Им нравилась естественная дикость, лишенная блеска и помпезности. Нравилось видеть, как выворачивались кости, вспарывая мягкие ткани.       Нравилось быть частью этого и не марать руки.       Глядя на разодетых женщин, Корнелия подумала, что такие же сидели и в тот вечер, завороженно наблюдая за ее страданиями. За физической болью, выплескивающейся вместе с болезненными криками и слезами. Хоть одна из них была образцовой матерью — это становилось понятно по их мягким движениям и взгляду, какой бывает только у женщин, переживших боль детей. Но никто из них не подбегал к железным прутьям из жалости и сострадания. Не звал нанятых колдомедиков. Всех снедал вопрос ставки. Очередной денежной перспективы.       Она лежала, не имея возможности даже повернуться на бок. Парализующая боль поднималась выше колен, сосредотачиваясь в ребрах и руках, крошась на мелкие куски, что вместе с кровью разносились по всему телу.       Если это было не обычное проклятье, то нечто сильнее Непростительного. Отдельный вид боевого заклинания.       Потому что такую физическую боль Корнелия встретила впервые.       Она моргнула. Кончик языка задел пересохшую кожицу на губах. От жара и вновь пережитого прошлого захотелось выпить. Проходы в Ямах были сделаны с расчетом на небольшие группы людей. И, конечно же, о хорошей вентиляции не шло и речи.       И хоть чары поддерживали комфортную прохладную температуру, Корнелия изнывала от недостатка воздуха, пока направлялась к оборудованному фуршетному залу. За барной стойкой расположились одни мужчины, бурно беседуя о предстоящих боях. Между ними не протиснулся бы и ветер. Хмельной запах смешивался с ароматами парфюма. Корнелия подцепила у официанта бокал с водой и резко осушила его.       Без какой-либо надежды досмотреть поединок с завидным радушием.       Видимо, это был отдельный сорт жестокости, который появлялся лишь после определенных жизненных испытаний. Он позволял не содрогаться от хруста сломанной челюсти и не отворачиваться от мерзких картин. Те, кто делили с ней зал, воодушевленно просматривали старые колдоснимки с изображением павших бойцов. Корнелия так и не смогла задержать взгляд ни на одном из них.       В каждой секунде фотографии ощущалась чужая и смертельная боль. Силуэты двигались, желая уничтожить друг друга. Отравляя бумажную рамку ненавистью, что передавалась через прикосновения, как зараза.       И не было этому конца и края.       Она порывисто выдохнула и отвернулась. Не могло быть прошлое столь сильным, что без усилий диктовало ее мысли. Корнелия постаралась отстраниться от чувств и принять более беззаботное выражение, угостившись глотком огневиски.       Когда-то эта чудовищность вдохновляла и её. Казалось нелепым проникнуться к ней отвращением из-за одного неудачного случая.       — До начала первого боя остается восемь минут! — Громко объявил человек за стойкой, завладев вниманием каждого сидящего. Отвлеклись даже леди, прервав разговор о недавно приобретенных драгоценностях.       Оставив полупустой бокал, Корнелия двинулась в уборную, чтобы промочить лицо холодной водой. От выпитой порции саднило в рассудке. Память продолжала беспечно бросаться неприятными картинами поражения, практически вшивая в ее мозг то состояние беспомощности.       Задев плечом нескольких посетителей, она поспешно извинилась. Оживленно двигались пары, направляясь к главному месту действия. В приглушенном теплом свете ее лицо, видимо, оставалось таким же бесстрастным, потому что по пути никто не обратил на Корнелию внимания.       Будто бы она была такой же, как и они. Не требующей отдельной темы в монотонных разговорах.       Уборная была пуста. Корнелия вмиг заперла дверь и подошла к раковине. Поток ледяной воды хлестнул по щекам, согнав жар. От него покраснела шея за несколькими золотыми нитями, поблескивающих в рассеянных лучах лампы. – И как ты сможешь… — прошептала она себе, с ненавистью коверкая каждое слово. — Победить его…       Если даже такая мелочь не оставляла в покое по прошествии целого года. Корнелия раздосадованно ударила по зеркалу. Хладнокровие могло лишь мерещиться в стекающих каплях. Травить своим фактом существования. Ведь до него ей было так далеко, что становилось до одури смешно.       Забрать палочку. Мерлин, во имя отца и Лилиан. Она должна справиться с этим, не поведя бровью. Но едва ли это было возможно с одной лишь реакцией на события давних лет. Седрик дал ясно понять, что Блэк — превосходный легилимент, чующий эмоции за версту. В маленькой комнатке несло вспоротыми ранами. Беспомощностью. Запах ароматического мыла стирался об острые грани этой вони.       Холод стекал вдоль выпирающих косточек, исчезая под кружевом. Корнелия оперлась на широкие бортики и устало покачала головой. Совесть мало верила в ее успех. Но короткого и хлесткого приказа, прозвучавшего в мыслях, хватило, чтобы услышать желанную тишину. В себе и вокруг.       Она осеклась, когда дверь, вероятно скрывавшая подсобное помещение, отворилась с тихим скрипом. Неверяще уставилась перед собой, вжавшись в мягкие края столешницы. Чуть не смахнув декоративную вазу со свежими лилиями. — Надо же. Какой сюрприз.       В этот раз ее кудрявые волосы были прилизаны и собраны в тугой высокий пучок. Корнелия безмолвно и не менее удивленно проследила за Тарани, вошедшей в комнату. Один на один у нее были бы все шансы, но за мулаткой последовала проблема, запомнившаяся по светло-каштановым прядям.       И уборная явно не располагала к большому количеству людей. Свободное пространство сжалось между плечами девушек, закрывших собой единственный выход. Корнелия вздернула подбородок, окинув знакомых гриффиндорок неприязненным взглядом.       Слегка вымазанным в искреннем и злом скептицизме. — Вы что тут делаете? Нанялись туалеты убирать?       Придержав подругу, Тарани медленно вынула волшебную палочку из мантии. Пухлые губы тянули улыбку. Отвратную в каждом миллиметре. Так улыбались победители, даря барскую снисходительность проигравшим. Будто бы жалея, что так произошло на самом деле. — Мы участвуем в турнире, — ответила Тарани, блеснув гордостью в темных глазах. — Ты знала, что профессор МакГонагалл поручила профессору Блэку научить Гриффиндор более сильной боевой магии? Пока ты плакала по мамочке, мы тренировали много заклинаний. — Это вроде как должно было держаться в секрете, — Ирма беззлобно пихнула мулатку в бок. — Особенно от них. — Плевать, — Тарани дернула плечом, игриво вытянув палочку. — Я хочу, чтобы она знала. Если вдруг… будет война, — она наигранно приложила руку к сердцу, — то ты умрешь первая. Бесполезная чистокровка.       Эта провокация пришлась куда-то ниже солнечного сплетения, задев пару незначительных мышц. Корнелия моргнула, почувствовав, как в рядом с радужками задергались капилляры. Рука инстинктивно легла на бедро, но палочки с ней не было. Движение было столь отчетливым и ясным, что девушки перед ней громко рассмеялись, уловив растерянность противницы. — Тяжело без палочки, да? — Приблизившись, дыхнула в ее лицо Ирма. — Но было бы проще, учись ты с нами. Мы уже знаем несколько приемов беспалочковой магии. Показать? — Испортишь мне прическу водой? Сомневаюсь, что профессор стал бы учить грязнокровок чему-то стоящему, — ответила Корнелия. — Вижу вы забыли, но я вам припомню. У меня с ним отдельные занятия. Поэтому этот глупый вброс мог бы задеть твою несчастную подружку. — Да-а-а, отдельные занятия, — Тарани тихо оперлась плечом на плиточную стенку. — На которых бедолажка учится писать и держать перо. Ужасно задело. Куда мне до наших открытых спаррингов с профессором.       Корнелия сдержала удивление, но совладать с губами не смогла. Они сжались в тонкую линию. Всего на секунду ее уязвленный взгляд прошелся по их палочкам.       Вот как.       Она не претендовала на звание лучшей ученицы, имеющей особую связь с профессором, но тот факт, что он согласился заниматься с ними.       Корнелии казалось, что она знала какую-то часть него достаточно хорошо. В конце концов, это их совместные занятия занимали большую часть его расписания. Колючая усмешка их словам ранила ее саму. Потому что они не шутили. Не врали о боевой магии, которой хотели обучиться все без исключений.       Но такая возможность выпала только им.       Ледяная вода продолжала стекать в сток. Ей невыразимо захотелось обернуться и зачерпнуть минимум ладонь, чтобы согнать со своего лица это ненавистное выражение растерянности. — Кстати, — Тарани наклонила голову, присматриваясь к ее подрагивающей от злости нижней губе. — За заслуги перед Британией моя мама недавно была назначена членом Визенгамота. Представляешь, — она хитро улыбнулась, поймав в эмоциях Корнелии чистый и непритворный шок, — от нее будет зависеть судьба твоего отца. Мало, кто хочет видеть его на свободе. Говорю тебе по секрету, — заговорщически прошептала мулатка. — Она не посмеет, — мгновенно охладев, процедила Корнелия. — Мой отец был уважаемым человеком при Министерстве и никакая тварь в лице твоей матери не испортит его репутацию и жизнь. Я вам этого не позволю. — А что ты сделаешь? — Фыркнула Тарани. — Прервешь разбирательство? Или вмешаешься в судебный процесс? Очнись, чистокровка. Ты не имеешь никаких прав для такого. А попытаешься — тебя осудят за вмешательство в неприкосновенность частного дела. — Ты ничего обо мне не знаешь, — угрюмо прошипела Корнелия, не веря, что все услышанное не было фанатичным рассказом. — Не смей говорить своим грязным ртом о моем отце. Я уничтожу всю вашу семью, если твоя мама решит, что он хоть в чем-то виновен. — Он убил свою жену. Конечно, она проголосует верным образом, — пожав плечами, с обыденностью заявила Тарани. Словно говорила о цвете скатерти или столовых приборов.       Корнелия действительно не заметила секунду, когда все ее действия перестали зависеть от рациональных доводов. Будто бы ту часть мозга, что отвечала за анализ последствий, разом обесточило и лишило какого-либо звука. Звон пощечины прогремел под низким потолком, засев эхом в ее сознании. Она порывисто приблизилась, оттолкнув от себя Ирму. Не сделав и двух шагов в сторону ликующей мулатки.       Ее циничный смех чувствовался, как липкая и застывшая кровь. Мерлин, он перебивал каждый глас совести, каждое восклицание в мыслях, словно ошпаренных, а потому и хаотично разбегающихся.       Голова Тарани резко дернулась, не выдержав быстрого удара. В тот же миг лопатки сковало болью из-за выпущенного заклинания. Корнелия болезненно вскрикнула, упав на колени и дрожащими руками потянувшись к позвонкам. Их точно рубили на части, разбрасывая заостренные куски по всей спине. — Какая же ты дрянь, — прошипела Тарани, гневно уставившись на нее. — Полезла без палочки в бой. Несусветная тупость. — Этому заклинанию нас учил профессор Блэк, — Ирма грациозно присела на корточки и самодовольно провела пальцем по светлому древку, упиваясь видом мерцающего кончика. — От него ломается позвоночник. Эффект близок к Круцио, потому что сломанные позвонки разлетаются по всему телу и рвут внутренности. Больно, согласись?       Чей-то палец приподнял ее подбородок, вынуждая смотреть. Корнелия не смела послушаться и открыть веки. Ногти истошно царапали неестественно выгнутую спину, зубы вгрызалась в губы. Во рту стало солено. Мерзко от рук, насильно размыкающих ее уста.       Не смея воспротивиться, Корнелия отползла к стене и вжалась в нее. Так, как обычно поступали загнанные жертвы. Принять более смелый и решительный вид мешала усиливающаяся боль.       Она множилась. Оглушала и выжимала, пользуясь каждым сантиметром ее тела, будто подарком, что надлежало уничтожить. Корнелия прижала голову к груди, едва слышно скуля. Практически не слыша довольного садистского хохота над собой. Угадывая лишь по отзвуку, проникающему сквозь густую дымку белого шума.       Что они… что они с ней сделали?       В неопределенное мгновение пытка закончилась. Она не успела понять этого, сжавшись в комок. Позвонки просто… перестали пульсировать и гореть. От растерянности и мучений она чуть не втиснулась в узкий угол между стеной и раковиной. Растрепанные волосы были вот рту. Под ногти забились нитки. Они тоже были в крови. Как и все возле нее. — У меня есть еще кое-что для тебя, — Ирма, не отрываясь, нежно погладила ее по макушке, порождая в горле рвотный ком. — Напоследок твое любимое, — воодушевленно добавила она, прижавшись своим лбом к ее. Точно их связывало не проклятие и отравленная проклятием кровь. — Се-кту-сем-пра.       Сквозь полные слез склеры зеленая вспышка выглядела очередной цветной точкой. А хлопок двери — выбросом адреналина, фантомным криком, взявшимся из памяти. До тех пор, пока сильный металлический запах не заполнил собой легкие. Корнелия, смахнув слезы, с ужасом уставилась на собственные руки, по которым проводили невидимым лезвием. Сквозь дырявые рукава текла кровь. Набегала в мелкие лужицы.       Она имела слишком хорошие познания об этом приеме. Мерлин.       Они оставили ее, не произнеся контрзаклинания. — Э-эй, — она потянулась к двери. Пальцы скользили по полу, ломая равновесие. Опрокидывая ее. — Д-д-девочки!       Хлопок, предназначавшийся для привлечения внимания, был не сильнее щелчка. Ладонь глухо проскользила по деревянной поверхности. В глазах стремительно темнело, как если бы пламя свечей у раковины наконец погасло.       Хотя, возможно, так и случилось. Когда она только вошла в уборную, воск почти добрался до краев столешницы.

***

      Слабо качнулась голова под давлением чужой руки. Шея не держала её. Пульсировала так, точно в неё выстрелили. По артериям бешено бежала кровь, насыщая мозг кислородом.       Едким таким. В затхлой комнате, пропитанной разным, не могло пахнуть хорошо и спасительно.       Потому Корнелия не торопилась вдыхать. Наперед зная, что стошнит. И тогда станет только хуже. Медля, она разлепила веки. Вышло не с первого раза из-за липких ресниц и застывших в уголках глаз слез.       И это было простительно для первых секунд, проведенных в неведении.       Первое, что заметила Корнелия — те же черно-белые плитки в тесном, но светлом пространстве. Она разглядела их с попытки третьей, просто уловив разбросанные темные пятна и сопоставив их с тем, что помнила.       Какая-то часть нее обрадовалась этому открытию. Пусть даже оно и влекло за собой страшные воспоминания, о которых память услужливо молчала, боясь подлить масла в огонь.       Невидящий взгляд скользнул левее. К фигуре, заслонившей два настенных светильника. Она разглядывала ее, стараясь не переусердствовать с попытками. Только ведь очнулась. И стоило полагать, к счастью. Лишняя сосредоточенность разбивала глазные яблоки, концентрируя в них боль.       Корнелия резко зажмурилась и дождалась, пока дискомфорт утихнет.       Только затем свет коснулся ее левой стороны, осветив несколько закрытых порезов. Рваные рукава до сих пор были влажными. Липли и холодили. Она аккуратно выпрямилась, не смея полностью подняться. Тело останавливало любые лишние движения, отлично запомнив эффект от двух проклятий. Оно не было готово пережить что-то еще.       Человек опустился на один уровень с ней. Взялся за ее шею, и, нащупав пульс, убрал руку. Превозмогая тяжелые последствия, Корнелия вновь всмотрелась в очертания, а, распознав, судорожно выдохнула. — Снова вы, — она вяло подняла палец, ткнув им в мужчину. — Браво. — На вашем месте я бы не дерзил, — Блэк дотронулся до видимых повреждений. До нескольких ран, затянувшихся от контрзаклятия.       Рукава его мантии были вымазаны в красный. Почему-то эта деталь расположила ее к нему больше, чем явная помощь. Она не умерла благодаря ему. Хотя могла бы закончить ровно, как тот бездомный, захлебнувшись в бессилии и одиночестве.       Так ведь… работала карма, настигая годы спустя в самый неожиданный момент? — Обычно тут такое не происходит. Запомнила лица? Имена? — Калеб потянулся к ее воротнику, чтобы ослабить пуговицу.       Корнелия мало верила, что смогла бы воспротивиться при своем состоянии. Потому его пальцы задели кромку шеи и правую ключицу. Тепло его кожи было таким, что она на миг расслабилась и осторожно откинула голову на холодную стену. — Я сама… позднее разберусь.       Не то чтобы она жалела Тарани и не желала ей зла, но ябедничать настолько откровенно было дурно. Особенно, с профессором. Корнелия отлепила прилипшую к щеке прядь, заметив кровавые разводы на ладони. Тихий всплеск ужаса заиграл во взгляде, но тут же погас, стоило магии избавить ее подсохшей грязи. — Это покушение, — заметил Блэк, недовольный ее ответом. — А если бы я не заметил кровь на полу? — Мало верится, что вы бы не заметили кровь на полу. Почему вы тут?       Он замолчал, но не потому, что ее вопрос загнал его в тупик. Корнелия могла поклясться, что профессор расценивал ее любопытство, решая, может ли она знать. Ведь он тоже должен быть в это время в Хогвартсе и помогать коллегам следить за весельем старших курсов.        Не сидеть здесь, в запретных Ямах и не делить с ней тесное пространство.       Но, казалось, идти против чего-то обыденного, входило в его почерк. — Бои — бизнес моего кузена, — неохотно поделился профессор, посмотрев на нее с тем тоном, что приказывал разумно молчать. — Он попросил меня помочь ему с одним делом.       Корнелия едва слышно охнула, гадая, мог ли он видеть ее раньше. Раз Блэки контролировали Ямы, то происшествие с ней обязательно должно было дойти до них. Она смотрела на него, терзаясь догадками. Но профессор не подавал виду, что знаком с ее злосчастным поражением. Иначе бы не смог умолчать и припомнить, обратив все в издевательский укор.       Но едва ли его бесстрастность была оправданием. Ведь он всегда казался таким. Непоколебимым. — Ясно, — Корнелия отрешенно кивнула.       Рассудок плавно восстанавливался от пережитого. Она стерла с лица ощутимые пятна. Профессор ожидающе смотрел на нее, не оставив в покое свой вопрос. И взгляд его решительно требовал своего. Словно плату за вынужденное откровение.       Только Корнелия не чувствовала в себе признательности и хотела поскорее попасть в гостиную Слизерина. Она предприняла попытку подняться, но вышло скверно. Ноги налились тяжестью. — Не заставляйте меня лезть в ваши воспоминания. Я ведь узнаю то, что мне нужно, — непреклонно заявил он. — Я стерпела одну вашу выходку. Но это не значит, что так будет всегда, — с нескрываемым предостережением заявила Корнелия. — Мои мысли — это не ваш дом, — повторила она чётче, словно желая вбить в него эти слова, как истину. — Вы не можете пользоваться ими, как захотите. — Почему вас это так задевает? — Непринужденно спросил Блэк, опередив ее и поднявшись с той легкостью и изяществом, что отвлекли ее от собственных тягот. — Практика всегда будет преобладать над теорией. Вы не единственная, с кем я занимаюсь подобным.       Она неожиданно замерла. Его правда пахла непристойно. Отчего-то ей захотелось не слышать последнего и не иметь представления о том, с кем могли быть эти практики. — Вы серьезно спрашиваете о таком? — Она вспыхнула и, не найдя опоры, приземлилась обратно. — Может быть, я не хочу, чтобы вы видели то, что сидит в моих мыслях.       Блэк притих всего на пару секунд, за которые Корнелия успела подняться. И все равно быть ниже. Слабее. Прижавшись спиной к двери, она выдохнула и постепенно позволила себе вспомнить, чем окончились те минуты в компании гриффиндорок.       Но едва ли память соглашалась с ней и отторгала любой мало-мальский интерес. — Меня наняли вас защищать от темных сил, — профессор расположился напротив. Куда бы ни упал ее взгляд, она все равно видела его очерченный светом профиль и ровную линию недавней щетины. — Легилименция — основное заклинание, которое используют Пожиратели перед тем, как взяться за Круцио. Дамблдор ясно выразил свои мысли. Мне было велено обучить вас защите так, как не смог бы сам он в силу своего милосердия и сочувствия.       Он говорил с ней об этом так, будто бы делал одолжение, объясняя такую очевидную суть. Глядя на собственные порезы, Корнелия вспомнила язвительные речи Ирмы. Об уроках боевой магии. О заклинании, которое знали все, кроме нее.       Темное чувство забилось в сердце. Ее взгляд ожесточился, стоило ему заговорить о преподавании.       Он не хотел, чтобы она узнала о Гриффиндоре. Хотя, казалось, видел только в ней потенциал и потому согласился на индивидуальные уроки. Эта правда обожгла сильнее, чем ясность в его голосе. Корнелия посмотрела на него более осознанно, чем когда-либо. — И мне хочется понять, с чего вы решили, что я хочу знать вас, — продолжил Калеб, не моргая. — Легилименция требует сил. Я не хочу тратить их на поочередный просмотр ваших воспоминаний.       И хотя Корнелия была готова к чему-то подобному, произнесенное задело её самым отвратным образом. Не так, как задевают признания в любви. И не так, как пробивали предательства, стирая веру в преданность.       Она не узнавала себя, когда пыталась рассмотреть в нем отпечаток лжи. Любой гадкий намек на вранье, от которого бы стало легче переварить услышанное. — Вы зарылись настолько далеко, что увидели Сектумсемпру. — Только потому, что вы о ней думали настолько громко и ярко, что вытянуть этот фрагмент не составило никакого труда.       Конечно.       Это казалось самым логичным объяснением. Только честность, сопровождавшая его, застыла в воздухе, совсем скоро воспринявшись как грубость. Корнелия осеклась, подумав, что услышит что-нибудь ещё, но профессор проявлял холодную сдержанность.       Разом сменились контрасты. Он перестал выглядеть понимающим и в какой-то мере заботливым. И не будь вокруг них раковины, да тяжелой столешницы, она бы посчитала, что они перенеслись в его подземелье. Обратно к тому состоянию. К ролям, не терпящим особых излишеств. — Кого вы пытаетесь в этом убедить? — Она правда не защищалась, бросая вот такие резкие вопросы. И испытывая сложную смесь чувств, будто бы одновременно давала шанс исправить первое впечатление.       Однако он в этом не нуждался и скромно обходился её отстраненностью. Продолжал в своей жесткой манере, не мараясь об изречения совести. — Тебе едва исполнилось восемнадцать, — профессор невозмутимо улыбнулся, выбив из неё воздух этим нежным изгибом. — Забавно, что ты посчитала, будто мне будет интересно смотреть, как ты таскаешь песок из песочницы.       Она выдержала его прямой взгляд, не дрогнув. Хотя желала собрать воедино каждую пляшущую в комнате тень и укрыться. Откровенность обычно вела к приятному, завлекая во что-то большее. Но от этой открытости Корнелия падала духом, не находя ни одного разумного объяснения своему разочарованию. Оно становилось почти что физическим, въедалось в стенки вен.       Маловероятно, что для яда такого действия существовал антидот.       К тому же мысли её спутались с высказываниями мерзавок. Тишина оглушительно звенела, изредка перебивалась громкими аплодисментами и криками. Профессор научил их заклинанию, которое чуть не оставило её калекой. И не сказал о нем ей. Ни на одном занятии не обмолвился словом об успехах особенного факультета.       Корнелия отвернулась от него, пряча ярость за сжатыми пальцами. Это не могло считаться предательством, но ей хотелось прямо высказаться. — И все равно, — она нервно усмехнулась, подавив всплеск осторожности. — Вы противоречите себе. Со своими обидчиками я разберусь сама. Вас это не должно волновать настолько, чтобы лезть в мои воспоминания. — Меня волнует безопасность мероприятия, — коротко ответил он без заминки. — Ты сбежала из Хогвартса без разрешения. Показать дорогу обратно? — Пошел вон. — Злостно и неожиданно для себя выпалила Корнелия, не выдержав уничижительной нотки в его тоне.       Возможно, потому что он всегда находил ходы, оставляя её в смущенном положении. Даже сейчас. Не купился на провокацию и растоптал ту вместе с засохшими каплями крови. По его вине её настигла агония, что забралась дальше костей.       Тело, не научившееся исцеляться по щелчку, продолжало болеть. Она едва держалась на ногах, вжимая пальцы в столешницу, как в единственную опору.       Это вызвало свой эффект. То, как прозвучал женский голос в порыве неподдельного гнева и разочарования. Её глаза вернулись к его лицу, которое определенно показалось ещё более чужим, чем минуту назад.       Таким она видела его единожды. В самом начале. И оно было достаточно далеко от них, чтобы Корнелия не заметила явную перемену в его эмоциях.       И эта секундная победа обошлась ей дорого. Хотя бы потому, что злость имела свойство заканчиваться. И оставлять после себя последствия, решать которые хотелось в последнюю очередь. Она вздохнула, прикрыв веки. Несмотря на тянущую боль в спине, оторвалась от стены. — Я зла на вас. И пострадала я тоже из-за вас, — Корнелия предприняла попытку объясниться, не глядя на него. Зрачки сфокусировались на чистых швах между плиток, на узоре золота в зеркальной раме, на кривых порезах.       На всём, что отвлекало. Посмотреть на него вновь было достаточно опасно. Руки, выставленные вперед, выступали жалкой пародией перемирия. — У вас не может быть на это никаких причин, — отрезал Калеб, вернув своему обращению формальность.       Корнелия остановилась. Официоз резанул так, словно он провел лезвием по перепонкам. — Поскорее приходите в себя, — он направился к выходу, вынув руки из карманов. — Я подумаю, докладывать ли директору о вашем пребывании здесь. — Подумаете? — Корнелия оторопела. — Вас не должна касаться моя жизнь вне школы, ясно? Я не просила помощи у вас и ничего вам не должна, — с чувством добавила она, едва не ткнув пальцем в его спину. — Это вы врываетесь в мою голову так, словно это общественное место. Не спросив разрешения. Вы учите студентов смертельным заклинаниям, от которых страдают позднее другие! Поверьте, профессор, у меня найдётся больше причин обсудить вас с директором Дамблдором.       Это не было прямой угрозой, но ее уставший и хриплый голос не смог бы выразить иначе. Подавленная боль давала о себе знать. Стойкость тлела вместе со светом, исчезающим у двери, и Корнелия начинала изнемогать физически, не оправившись от пережитого.       Она привалилась к раковине, внезапно ощутив себя до того… Бессмысленно. Глупо и уродливо.       Будь только при ней палочка… Ничего бы из этого не произошло. Тарани бы не посмела открыто угрожать ее отцу, насмехаясь над несчастьем с кем-то столь низким и отвратным, что Корнелия не находила слов для точного описания.       С ней такое впервые. И этот первый опыт менял восприятие. Ломал на глазах чужого человека. Она покосилась на собственное отражение. Увиденное было жалким, сорвав с внутренней ненависти еще несколько сдерживающих петель. — Я ничего вам не сделала, — сдавленно произнесла она. — Не нужно смотреть на меня так. Встаньте на мое место, если не понимаете.       Блэк повернулся, и это вальяжное и медленно движение могло бы сойти за фальшивую подачку. Его серьёзное лицо расплывалось. Пару скатившихся слез все же выдали ее. Сыграли в его копилку. Корнелия порывисто стерла их, присмотревшись к движению его рук.       Длинные пальцы сжались в замок. Ничего хорошего ждать не следовало. — Мне исполнилось лет тринадцать, когда меня и мою мать схватили Пожиратели Смерти и пытали трое суток Легилименцией, — подойдя к ней, безэмоционально проговорил Калеб.       Его взгляд отвечал пустоте, но стоило Корнелии сдвинуться на пару сантиметров, он последовал за ней. — Она не раскололась. Зато не выдержал я. Искали моего отца по приказу… — он прервался, напряженно облизнув уголок рта. — Тебе сказать, сколько человек тогда побывало в моей голове? Или сама догадаешься?       Корнелия поджала губы, сжавшись от угрызений совести. Ее глаза тут же отыскали заметный рубец на его шее. Она не хотела представлять происхождение этого шрама, но воображение, падкое на трагичные истории, опередило её. Собственная боль гасла в сравнении с тем, что ринулось в фантазию. — То, что я проделывал с тобой, лишь маленькая часть реальных вещей, — он образно показал двумя пальцами крупицу. Корнелия вгляделась в них так, будто бы там могла нарисоваться картина тех событий. — Есть обязанности, которым я следую. И мне все равно, нравятся они тебе или нет.       Ей казалось это чем-то неестественным. Проигрыш, в котором он сознательно признался.       Будто бы такие иллюзии должны были подпитываться печатью на пергаменте и клятвой, но всё, что у них было — пару прерывистых вдохов и сантиметров десять расстояния.       И эти ничтожные миллиметры были в какой-то степени компрометирующими. Она бы не смогла припомнить, когда в последний раз видела его издали. Украдкой.       Её реакция точно была верной последовательностью. Остатком чувствительности — раздавленным под мокрой подошвой окурком. Корнелия не шелохнулась. Вперив взгляд в его шею, думала о его истории, как о показательном примере из параграфа учебника. Пример, как не следовало поступать. — И каково это было? — Хрипотца разъела слова. Она приподняла подбородок, флегматично мазнув глазами по его напряженным губам. — Лучше не задаваться таким вопросом, — спокойно сказал он.       Корнелия была уверена, что при других обстоятельствах он бы обязательно описал каждое чувство, чтобы спугнуть или преподать урок. Но её кровь все ещё сильно пахла, а пальцы тряслись.       Он бы не поверил, назови она себя достаточно стойкой для такой категории душевных травм. — Мне все равно, — равнодушно пожала плечами Корнелия. — Я хочу знать, каково было именно вам.       Профессор недоверчиво сузил глаза. Корнелия вполне явственно увидела призрачную брошенную монетку. При всей своей разумности она подозревала, что обе стороны отчеканены отрицанием. Лишь с разницей в уготованном тоне голоса и взгляде. Думалось, что слишком обманчиво — знать о нём настолько много в таком контексте. Как о мальчике, оставившем свою мать наедине с ожившими чудовищами. Он бы не позволил. Урок закончился раньше, чем её любопытство пролезло дальше.       И она не ошиблась. Из коридора потянуло свежим прохладным воздухом. Профессор не боялся своего прошлого. Иначе носоглотку бы разъело мерзкой вонью стыда и страха. После нескольких проигрышных раундов Корнелия научилась слышать их лучше дорогого парфюма редких разливов.       И вокруг пахло лишь древесиной. Табаком. Засохшей на белом кровью. — Уберите все здесь, — кинув кому-то приказ, кивнул Калеб.       Её потревожила уборщица. Продолжая вжиматься в столешницу, Корнелия вглядывалась в освободившийся проход, где совсем недавно стоял профессор. Его признание обретало ценность валюты, перемещающейся по черным рынкам и подпольным сделкам. Не все артефакты продавались за такую стоимость.       И она начинала понимать. Глотая послевкусие его горьких слов все больше проникалась образом той самой Легилименции, что отпечаталась в нём подобно стандарту. Потому что не могли тяжелые травмы проговариваться таким легким тоном. Безупречным в своей невозмутимости. Словно он не признавался в чем-то постыдном, страшном и достаточно смертельном.       Она устало поблагодарила женщину, протеревшую её обувь. Задержав дыхание, прошла мимо всех зевак, практически на ощупь идя по следу профессора. Держась за увядающую нить терпкой амбры и потухшей честности. Дым от неё попадал мелкими частицами в глотку, вызывая першение.       Но дышать стало легче, стоило ей оказаться на улице. Сырой переулок почти не освещался фонарями, утопая в непроглядной темноте. Едва поднявшись по крутой лестнице, Корнелия болезненно поморщилась от вида тяжелой двери. Распахнуть ее было тем ещё испытанием, которое она преодолела не без помощи. Блэк опередил ее и дернул дверь, открыв нараспашку.       Видимо, столь громкие и неуклюжие шаги в его понимании могли принадлежать только Корнелии. — Отправляйтесь в замок, — не глядя на девушку, безразлично кинул он.       Дышалось скверно. Корнелия тут же прислонилась к холодному и неровному кирпичу. Заостренные и выпирающие края царапали кожу сквозь мятую и тонкую ткань. — Меня не пустят в таком виде, — угрюмо произнесла она.       На деле же не проникаясь ни малейшим желанием столкнуться с кем-то из преподавателей. Калеб кивнул, но это действие не несло в себе никаких хороших чувств. Словно дежурный ответ, который забывался в следующую секунду.       И горестно было понимать, что её память не забывала подобное. Его же — даже не старалась запомнить цвет её ажурных рукавов. — Вам не впервой обходить их внимание, — профессор допил порцию чего-то тёмного, с грохотом поставив бокал на столик пепельницы. — Как-нибудь справитесь.       Прежде чем до её изможденного сознания дошел весь смысл его упрека, он зашагал прочь. Её глаза едва разглядели его мантию во мраке низкой арки. Корнелия в растерянности оглянулась на освещенную лестницу, чувствуя голодные прикосновения ветра.       Дрожь пробирала. Ударяла по зубам, заставляя кутаться в несуществующее пальто. Она потеряно взглянула на небо, лишенное блеска звезд. Подсознание велело бежать. Дальше от Хогвартса, окруженного жадными на эмоции дементорами.              Неосторожный шаг. Подошва шумно проехалась по скользкой дорожке. Но в темноте этого никто не видел.