Глава 11. Упущенные шрамы

      Корнелия зарылась носом в мантию, жалея, что перед выходом не позаботилась о нормальной обуви — после недолгой прогулки по сырым улицам Хогсмида ее ноги замерзли сильнее, чем обветренные руки.       В любой другой день это бы сочлось вопиющим кошмаром. Порой ей было достаточно задержаться чуть подольше в ненастную погоду, чтобы заболеть. Возможно, к утру появится кашель, если подобная мелочь могла хоть как-то сравниться с пульсирующей в позвонках болью. От промозглого ветра саднило в горле, а потому большую часть дороги Корнелия молчала и прятала лицо за поднятым воротником.       В холле двухэтажного дома было достаточно тепло, хоть и сквозняк покусывал кончики пальцев. Ей хватило нескольких минут, чтобы отогреться и перестать шмыгать носом. — Я наверное… — Да, не стоило, — перебил ее профессор, задев связкой ключей железную ручку.       Этот полый звук ударился о затемненные углы холла, исчезнув эхом под сводчатым потолком. Корнелии вмиг стало холодно. Она оглянулась на чужие квартиры, в которых жило настоящее тепло: оно слышалось в непринужденных разговорах, мелких шагах и звоне обычной посуды, будто бы созданной как раз для таких ощущений.       Фарфор и дорогой хрусталь в ее доме могли только громко молчать, изредка выдавая скрипящее цоканье. — Я могу уйти, — тихо проговорила Корнелия, побоявшись столкнуться с его гневом.       Перед тем, как открыть дверь, Калеб обернулся и смерил ее достаточно читаемым взглядом. Таким же он одаривал на занятиях учеников, проговоривших несусветную глупость. И это то, что неизменно приводило ее в робкий ужас — концентрация колючего недоумения в его зрачках и звонкое молчание.       Будто бы возможность немедля исправить ошибку. — Ты прошла за мной такое расстояние, чтобы уйти? — Вы не хотите видеть меня здесь. — Да, — согласился он, дернув ручку. — Но еще больше я не хочу отчитываться перед директором за твою пропажу.       Он прошел за порог и по-хозяйски бросил ключи, не позаботившись о свете. Металл звякнул об стеклянную поверхность и мгновением позднее Корнелия увидела столик с разной корреспонденцией. Плотная бумага выделялась старой желтизной, какая могла быть только у позабытых или ненавистных писем. — Хочешь еще покрасоваться перед соседями? — Он укоризненно посмотрел на нее, остановившись под мягким светом деревянной люстры. — Согревающих чар тут нет. Холод пропускаешь. — Вы здесь не живете? — Корнелия робко ступила за порог, задавая один из самых безобидных вопросов.       Ей хотелось спросить больше. Но профессор отвернулся, сняв верхнюю одежду. На прибитых к стене крючках висело по меньшей мере несколько вещей. Она узнавала лишь черную мантию, покрытую мелкими сверкающими крапинками. Пиджак и пальто не выглядели женскими.       Хотя пустые вазы и гармонично подобранные интерьеру рамки для фотографий вызывали мысль о чьей-нибудь девичьей руке. Корнелия аккуратно прикрыла дверь и уставилась вперед.       Здесь действительно не было согревающих чар. Она сжала пальцы в попытке согреться, пока профессор поочередно зажигал настенные светильники в просторной зале. — Как видишь, — он неопределенно махнул рукой на мебель, завешенную белыми простынями. — Я, конечно, не против, если ты так и останешься в прихожей. Но раз ты шла с намерением погостить у меня, можешь не стесняться. — Я не… — Корнелия запнулась, заметив, что от нее на входном коврике остались грязные следы. — Я думала, вы вернетесь в школу. — И поэтому продолжила идти за мной, даже когда я свернул в противоположную сторону. — Я не хочу быть там одна, — сдавленно призналась она, медленно стянув намокшие перчатки. По рукам пробежала дрожь, стоило ей отойти от входа, что, пожалуй оставался единственным теплым местом во всей квартире. — Не в таком виде. К тому же по праздникам профессоры уходят спать последними. Не поймите меня не так.       Если профессор и слушал, то без всякого интереса, выдерживая дежурную вежливость в коротком кивке. Когда Корнелия лгала, он придавал ее словам большее значение. Возможно, честность не была интересующей его монетой. Не сейчас.       Белые чехлы на мебели придавали месту грустную зрелищность. Но едва ли квартира выглядела бедно при всей скромности обстановки. Планировка напоминала небольшие лондонские апартаменты, в которых предпочитали грамотное зонирование — пространство делилось на несколько малых комнат без перегородок. Она прошлась вдоль завешенных шкафов, практически наугад касаясь скрытых предметов.       Корешки крупных книг. Низкие статуэтки. Бумажные папки. Незначительная пыль оседала на подушечках пальцев. — Ничего не трогай, — предостерегающе сказал Блэк.       Ожидая подобного, Корнелия вяло улыбнулась ему и отошла от длинных полок на несколько шагов. Конечно же, в них пряталась та часть профессора, что скрывалась тщательнее секретов Министерства и не предназначалась любопытству учениц. Хотя, казалось, ничего из окружающего не могло целиком и полностью описать его личность, как бы ни пыталась Корнелия рассмотреть в ровных серых стенах нечто личное.       Это не была пустота, несмотря на белые полотна. Скорее вынужденная отчужденность и скупость. На краски, эмоции и воспоминания. — Вы уже рассказали мне о вас больше, чем я могла бы узнать из этих вещей, — подметила она, подойдя к обеденному столу. — Немного поздновато просить меня о таком. — Это не было секретом. Все эти вещи не принадлежат ни тебе, ни мне. Поэтому не нужно их трогать, — ответил профессор, и Корнелия так и не расслышала в нем грубости.       Его голос даже не отражался эхом. Там, за порогом, он звучал жестче. Усталая хрипотца — вот, что проникало в каждый сантиметр оживающей комнаты. Фальшивое дружелюбие было бы более резким, нежели его плавный и снисходительный тон. — Так это не ваш дом? — Уточнила Корнелия, отодвинув со скрипом стул. На столе лежали увядшие лепестки. В миниатюрной вазе уныло стояли коричневые сухие стебли без бутонов. — Милое местечко. Хоть и заброшенное.       По какой-то причине ей хотелось следовать за ним. Не оставаться наедине со своими мыслями и не слышать горечь поражения в воздухе подземелья. Иначе бы не сработали никакие исцеляющие зелья. Физические раны залечивались легче. Она не была уверена, что справилась бы самостоятельно с длинными стежками изнутри.       До сих пор ее снедала редкая, но глубокая печаль, появляющаяся лишь после определенных разочарований. В случае Корнелии разочарование касалось стольких чувств, что определиться с единственным было невозможно. Такое не смывалось ни спиртом, ни холодной водой.       Оно лечилось присутствием определенных лиц. Но едва ли профессор напоминал то самое лицо, что безвозмездно бы выслушало, подавив назойливые зевки. В конце концов, он держался поодаль, хотя расстояние между ними заключалось в куске дерева — такое даже не могло почувствоваться всерьез.       Потому что от его кожи ее отделяла протянутая рука. — Меня интересует, что ты делала в Ямах, — невозмутимо произнес Блэк, избежав ответа. — Тебе мало проблем с семьей?       Корнелия попыталась не выдать своего разочарования его вопросом. Продрогшие ладони не шевелились. Калеб не собирался ее отчитывать, конечно, но доля острого цинизма задребезжала в его голосе. Она сжалась, позволив спутанным прядям скользнуть по ее лицу и упрятать взгляд.       Тарани чуть не избавилась от нее. В этом ведь и был весь замысел. Мало, кто смог бы связать насильственную смерть ученицы со славными и непревзойденными отличницами Гриффиндора. Для такого смелого обвинения потребовались бы не только вещественные доказательства. Не оставляло в покое только одно. — Вас когда-нибудь пытались убить? — Корнелия подняла на него глаза, заметив, что профессор, отворив холодильник, смотрел на загруженные полки. — Из ненависти.       Раны продолжало саднить. Она старалась не шевелиться лишний раз, сидя в неудобной позе со сжатыми коленками. Бледные полосы, очерченные бурыми пятнами, простирались по дрожащим предплечьям. Какое бы заклинание ни использовал профессор, этого хватило на долгую дорогу к его дому.       На два лестничных пролета вдоль шершавых и темных стен. На пару крепких вдохов перед глубокими и широкими лужами.       И силы действительно утекали, заставляя Корнелию обмякать на жестком сидении. Превозмогая притупленную боль, она вытерла правой рукой выступившие слезы. Какой-то частью себя ненавидя, что эмоции вырывались из нее именно так, а не криками, яростью и злостью.       Подавленная агрессия давала о себе знать, как только кожица на губах начинала высыхать. Рвать ее зубами оказалось более, чем приятно. — Пей, — Блэк твердо поставил перед ней бокал. Пару капель выплеснулись на стол, замарав тканевую салфетку. — Закусить нечем.       Она неуверенно коснулась тонких стеклянных стенок. — Вы не ответили на вопрос. — Целебных зелий у меня нет, поэтому обрабатывать раны придется иначе, — его задумчивый взгляд уперся в крайний навесной шкафчик. — Вернулась бы в школу. Мадам Помфри могла бы помочь. — А вы не можете? — Корнелия пододвинула к себе бокал. Не из жажды. Пить хотелось в последнюю очередь. — Сектумсемпру ведь остановили.       Контрзаклинание не совсем залечивало глубокие порезы, сшивая их самым простым способом. Останавливая хлещущие потоки крови. Едкий соленый запах обосновался в голове, перекрывая пронзительную спиртную вонь и остатки цветочных нот.       Полупустая бутылка с грохотом приземлилась рядом с ней вместе с несколькими обезображенными иглами. Краем глаза Корнелия успела заметить, как Блэк колдовал над конфоркой плиты. Мерцающее пламя осветило его шею всего на мгновение, задев рубец. — Почему до сих пор не выпила? — Спросил он, слегка нахмурившись. — Рот мне тебе нечем забить. Других обезболивающих предложить не могу.       Прошло пару секунд, прежде чем Корнелия с ледяным осознанием проморгалась и вжалась в длинную спинку стула. Свет отражался от горячего железа, заставляя думать, что острые кончики не опасны. Она судорожно покачала головой, вознамерившись встать. — Нет, — железные ножки противно заскрежетали об пол, оставляя потертости, — я не смогу.       Битые десять секунд Блэк молча глядел на ее рваную, влажную от крови, рубашку, сквозь которую проглядывали кривые багровые линии. — Ты и десяти метров не пройдешь. Раны раскроются. — Хватит с меня на сегодня, — она яростнее покачала головой, практически оттолкнувшись от стола. — Я не выдержу.       Его слова разили здравым смыслом. Прохладная водка в рюмке пахла совершенно так же, заставляя ее сжимать покусанные губы и сдерживать тошноту. Это не был панический страх перед кровью, которая вяло циркулировала по венам — ее недостаток начинал ощущаться с каждой секундой сильнее, погружая девушку в жуткое беспамятство.       От головокружения подкосились ноги. Она ничтожно свалилась обратно, едва не зацепив локтем бокал. Профессор угнетающе молчал, не вмешиваясь. Будто бы знал, что неизбежное произойдет с минуты на минуту, пока набираясь бестолковой решимости.       Но, конечно же, это был выбор. До самой последней секунды, вдоха и взмаха мокрых ресниц. Он бы не стал останавливать ее вновь и горячо взывать к благоразумию. Лишь произнес напоследок, перед тем как взять бутылку: — Я думал, ты будешь похожа на своего отца.       Это тихое, чуть тронутое разочарованием, признание выбило из нее воздух, точно от физического удара. Корнелия порывисто выдохнула, первые секунды не подозревая, что ответить. Ни одно верное слово не шло на ум. Ведь сравнение казалось нелепым. Тем более от профессора. От человека, едва знакомого с ее семьей и потерей. Их отличия заключались не только в возрасте и опыте, но и в амбициях. Корнелия искренне любила отца, но едва ли желала стать похожей на него.       Потому как за ролью отца он был достаточно раздражительным, нервным и несносным зазнайкой, в чем так часто признавалась мама, раздосадованно реагируя на поведение мужа. — Вы о нем ничего не знаете, — с отчетливым негодованием произнесла она. — И обо мне тоже. Как я могу быть уверена, что мне не станет хуже? — А то перспектива умереть в каком-нибудь переулке тебя не пугает, — он криво усмехнулся. Совсем так, как если бы враждовал с ней, не пытаясь помочь. — Знаешь, Корнелия, твои метания начинают надоедать. Я не имею ни малейшего желания спорить с тобой. И я не побегу искать зелья просто потому, что ты боишься боли. — Вы не ответили ни на один вопрос и хотите, чтобы я позволила вам вспороть мою кожу иглами, — с резким недоумением возразила Корнелия, медленно поднявшись. — Вы видели, в каком я была состоянии и все равно не попросили колдомедиков помочь мне в Ямах. — О тебе бы сразу же донесли, — мгновенно и коротко ответил профессор, не потрудившись объяснить более подробно. — Либо зашиваешь все сама, либо выпиваешь и не мешаешь мне. На сухую не вытерпишь. Говорю по опыту, — без всякой иронии добавил Блэк, шумно придвинув к ней свободный стул.       Протест, зревший в мыслях, распался, стоило ему произнести последнее слово. Она бы хотела посмотреть на него менее удивленно и не ощущать парализующей тяжести в ребрах. Но глаза, поблекшие от недомогания, задержались на его коже и секундой позднее остановились на приготовленных бинтах и иглах — на том, что водилось у него в достатке вместо еды и тепла. — Сядь. — Нет.              На секунду им овладела растерянность. Поднявшись, Корнелия шагнула в сторону и прижала руки к груди, опасаясь передумать и мысленно рухнуть перед его непоколебимостью. Ведь помощь, пусть даже и такая, действительно была необходима, но последствия в виде шрамов выглядели более чудовищными, нежели скверное самочувствие. — Упрямство выйдет тебе боком, — сквозь сжатые зубы проговорил Блэк. — Надеюсь, ты так дергаешься не потому, что боишься меня. — И это все равно не будет хуже того, с чем мне довелось столкнуться, — ровно ответила она, не испугавшись внезапной перемены в его настрое. — Нет. Я не боюсь.       Корнелия не была уверена, что прикосновения профессора не оставили бы отметин по-настоящему. Не тронули бы ту часть нее, что трепетно относилась к каждому оставленному порезу. Отказать ему казалось естественным. Ведь речь шла об ее теле. О неприкосновенности. — Каждый раз, когда я попадаю в Ямы, темная магия калечит меня. Стоит ли полагаться на наши занятия, раз я не устояла сегодня, — она проследовала к окну, сбив минутную тишину приглушенными шагами.       Это был риторический вопрос, таивший в себе крупицу безнадежной искренности. Окостеневшие от холода пальцы разъяренно стиснули пуговицы на рукавах. В ответ на вспышку ее чувств забесновалась темнота за пыльными стеклами, приняв обезображенный облик двух учениц.       Корнелия порывисто развернулась, вперив прямой взгляд в мужчину. Он продолжал непринужденно сидеть, перекинув одну руку через спинку стула. — Где вы учились? — По какой-то причине ей показалось, что узнай она ответ, все встанет на свои места.       Профессор помолчал с десяток секунд, разглядывая засохшие потеки на ее мелких костяшках. Былая безупречность, присущая каждому ее движению, сменилась грубой диковатостью и резкостью. — Дурмстранг.       Корнелия замерла и удивленно посмотрела на него. Ее реакция была столь отчетливой и громкой, что Блэку не составило труда вообразить единственную причину. Студенты Хогвартса едва знали о прославленной в узких кругах школе и с трепетом ожидали Турнира Трех Волшебников, чтобы воочию увидеть учеников, воспитанных в суровых и пугающих условиях.       Кто-то шептался, что система обучения в Дурмстранге мало отличалась от тюремной каторги за исключением обедов и убранства замка, никак не вписывающегося в интерьер темницы. Полустертая любопытством многих, крупица сведений таилась в учебниках по заклинаниям. И чаще всего перемещалась по спальням вместе со слухами, живучесть которых убеждала больше здравого смысла.       Иначе о воспитанниках Дурмстранга было не узнать.       Но Корнелия обошла всех, столкнувшись с одним из них в открытой дуэли.       Ее левую руку будто бы вновь обожгло, и она поспешно принялась растирать запястье. — В-вы… — Пока только догадываюсь, — Блэк мимолетно взглянул на ее ладонь, не придав значение появляющимся глубоким царапинам. — Точный ответ дать не могу. Нет времени копаться в старых заметках.       Правда гремела, поражая ее очевидностью. Будь он воспитанником Хогвартса, его портрет бы обязательно висел на одной из стен почетных выпускников, особенно, с такой-то принадлежностью к именитому роду.       Корнелия, не моргая, смотрела на него, лишь сейчас осознавая его силу. И это не было восхищенным осознанием, чем-то таким, что заставляло по-новому прочувствовать человека с благоговейным трепетом. Прошлый опыт столкновения с выпускником Дурмстранга отпечатался на ней неизлечимым проклятием, бросив тень на внезапное открытие. — Человек, которому я этим обязана, — она выставила левую руку вперед, — вероятно ваш знакомый. — Мои знакомые не обижают дам таким образом, — откровенно фыркнул профессор, посчитав ее разъяренное заявление нелепым. — И ты могла отказаться от состязания раньше, чем почувствовала бы первое заклинание. Никто бы не осудил. — Вы хоть раз сбегали под предлогом страха? — Корнелия нахмурилась, ощутив его ответ кожей.       И этот миг казался победой, потому что высокомерная улыбка пропала с его лица так же быстро. Он не казался человеком, предпочитающим убегать. Предположение в этом было практически оскорбительным. Унизительным. Не зная наверняка, она предполагала исходы для такого решения и с подчеркнутым пренебрежением отметила их отсутствие. — Нет, — отметил профессор, не поведя и бровью. — Я не умею проигрывать. — Стоит полагать, как и все выпускники Дурмстранга, — хмыкнула Корнелия.       Он становился все более открытым и признание в собственной силе вспыхнуло в мыслях намного быстрее, чем комната расслышала эти слова. Предсказуемость его действий прельщала ее. — Тогда вы должны понять меня, — стойко продолжила она. — Я была готова умереть, чем признаться в своей слабости. И к тому же… в тот момент я ничего не знала о вашей школе. — И поплатилась за это здоровьем. — Я не жалуюсь! — Воскликнула Корнелия, ощутив себя загнанно. — До вашего появления меня не заботила эта… болезнь, — не представляя, как верно выразиться, она высекла наиболее говорящее название. — Мой отец, как вы не раз упомянули, почетный аврор и умелый маг. Не забывайте, что я многое переняла от него. — Тогда почему я нашел тебя в полуобморочном состоянии? — Он вцепился в ее ссадины вновь, ковырнув заживающие края пронзительным взглядом. — Обычно, люди учатся на своих ошибках. Твоя безалаберность могла дорого обойтись. Я отношусь к твоему отцу с уважением и было бы очень досадно отчитываться перед ним за твои глупые ошибки.       Калеб поднялся и плавно, но достаточно быстро приблизился к ней. Корнелия не отшатнулась, сосредоточившись на внутреннем голосе, что неустанно просил отмщения. Не будь ее состояние столь скверным, она бы помчалась обратно и разодрала бы глотки ненавистных девушек.       Доказав профессору, что трусость и глупость не свойственны ей. — В этом и есть мой ответ на твой вопрос, — заключил он, неожиданно заправив ее тонкую прядку за ухо. — Пока ты продолжишь вести себя так опрометчиво, наши уроки не продвинутся дальше зубрежки. Для начала докажи мне, что ты способна справляться с эмоциями и думать о последствиях. — Вам они тоже доказывали? — Тише положенного спросила она, едва ли желая знать ответ.       Она оттолкнулась от подоконника, не выдержав накала. Казалось, еще секунда и Корнелия обрушится на него со всеми обвинениями, зреющими в ее душе. Она ничуть не должна отличаться от Тарани. От Гриффиндора. Не должна уступать им, усердно занимаясь каждый год.       Но почему-то их безобразные навыки убедили его больше. Корнелия до сих пор не находила логичного объяснения этому поступку.       А потому злилась. На него и на себя, перестав справляться с притоком гнева, что норовил выплеснуться и сжечь всех. Не будь он столь предвзят к их занятиям, ей бы не пришлось стоять перед ним в таком неутешительном виде. Марать своим присутствием белизну простыней и называться вынужденной гостьей. — Кто это сделал? — В который раз спросил профессор, на мгновение показавшись рассерженным. — Те, кому вы доверили заклинания вашей школы, — выплюнула Корнелия. — Видимо, потому что они были более хороши для вас.       И это прозвучало столь обиженно, откровенно и эмоционально, что воздух сжался под гнетом ревностного признания. Корнелия, задержав дыхание, бесцеремонно посмотрела на него со всей той злобой, что таилась в ней и лишь краем глаза заметила несколько колдоснимков позади него.       Побежденная разгоряченными чувствами, она не сразу припомнила, где они находятся. — Забудьте. Все то, что я сказала, — растерянно бросила она, смутившись от его молчания. — Во всем виновата только я. Это мне… не следовало появляться в Ямах.       Корнелия поспешно отвернулась, чтобы ему не были заметны влажные росчерки на ее нижних веках. Великий Салазар. Почему все произошло именно так. Каждый раз слушая эмоциональные и нагнетающие вскрики отца, клялась, что не повторит его ошибок и будет более сдержанна нежели он.       Не поведется на чувства, столь привлекательные для одного разрушительного мгновения, что не сорваться было грешно. Кошмарное понимание настигало с удушающей медлительностью.       Неужели… разочарование в своем звонком голосе будет чувствоваться так всегда?       Противное сожаление расползлось по внутренностям, вынудив ее найти взглядом профессора. И его не было рядом. Испуганно встав с дивана, Корнелия заозиралась по всем сторонам, успев подумать о чем-то страшном. Прошло ведь не более минуты с тех пор, как ее хрипотца рассеялась в полутемном пространстве.       Нет. Он бы не оставил ее одну. Ведь это его дом. А она продолжала действовать ему на нервы, срываясь самым отвратительным тоном и упреком, что был непростителен даже для ее состояния.       Корнелия вздохнула и, пользуясь возможностью, принялась более тщательно рассматривать единственную мебель, вещи в надежде отыскать какой-нибудь намек на волшебную палочку профессора. Откуда-то со спины послышались всплески воды.       В кухонных шкафах ютилась посуда: пару кофейных чашек, тарелок и столовых приборов. Каждая полка, ровная и мягкая поверхность покрывал тонкий слой пыли, так и намекающей на отсутствие домашних эльфов. Бесшумно распахивая дверцу за дверцей, Корнелия задумывалась над причинами, отгоняющих профессора от этого места.       Квартира находилась неподалеку от школы и была лишена постоянного шума, заполняющего школьные коридоры. К тому же это было его личное пространство, что никак бы не нарушили другие профессоры посреди ночи. Удивительно, что он предпочел жить не здесь. Корнелия рассекала помещение мелкими шажками, все больше проникаясь уверенностью, что ответы были по ту сторону натянутых чехлов.       Спустить их, невзирая на прямой приказ профессора, было бы слишком опрометчиво и глупо.       Она подобралась к подоконникам, когда попытка разузнать профессора чуть больше приняла неутешительные обороты. Снимки, что выделялись среди серого и темного дерева, показались настоящей драгоценностью, живым огнем в контрасте с безликим холодом.       Корнелия осторожно вгляделась в них, отодвинув несколько мешающих книг. Салазар. Это был юноша, совершенно не похожий на профессора, но обладающий теми же чертами — более мягкие линии вытянутого и загорелого лица выделялись в солнечных бликах, навевающих мысли о южных побережьях. Позади него шелестели раскидистые ветви кустарников, были заметны и крупные апельсины на низких деревьях.       Словом, весь его расслабленный вид и осязаемое окружение указывали на знойный день на каком-нибудь уединенном песчаном пляже. Корнелию обдало легким бризом — солью, цитрусами и приятной жарой, обычно сочетающейся с прохладными водными просторами.       Она сглотнула, когда к улыбающемуся профессору приблизилась девушка и взяла его под руку, совсем так, как надлежало женам держать своих мужей на публике. Выжженные на солнце волосы беспорядочно лежали на узких плечах. Волнистые, запутанные на кончиках, но вместе с тем подходящие ее легкому летнему платью — это был определенно лен в сочетании с белым шелковым поясом.       Бесстыдно повернув снимок, Корнелия медленно прочла на обратной стороне сокровенные строки:

«И в счастье, и в горе, и в здравии, и во всем, что нас связало… я с тобой. Кроме бедности.»

Навечно твоя, Элион-почти-Блэк-но-все-еще-Браун.

      Корнелия медленно выпрямила спину и отложила снимок. Собственная реакция показалась до того неожиданной, что ей пришлось прикрыть веки и глубже задышать. Она… в самом деле выискивала в ней изъяны, практически перестав разглядывать юного профессора, наверняка, только познавшего прелести совершеннолетия.       Она была прекрасна. От макушки и до кончиков пальцев рук — остальная часть не попала в кадр. Конечно. Это не поддавалось никакому спору, но отчего-то Корнелия хотела убедиться в обратном, а потому и порывалась вновь присмотреться к мятой фотографии.       Выдохнув, она насильно оттащила себя от снимка. Нечего было думать. При всей своей наружности, родословной и богатствах профессор не мог быть один. Какая нелепость. Она не раз задумывалась об этом, наивно полагая, что его избранницей стала Вилл — грязнокровка, не претендующая на титул образцовой партии. — Что ты делаешь? — Загремело за ней оглушительно и строго. Всего в нескольких метрах.       Корнелия обернулась, успев схватить другой снимок, на котором была изображена его… семья?       Женщина, восседающая на дорогом и кожаном кресле, не требовала долгих размышлений. Это могла быть его мать. Только ей было бы позволительно занять место во главе семьи и выделяться своей властностью настолько, что мужчины позади нее меркли, будто бы играя роль хмурых безликих стражников. — Она у вас… очень красива, — смущенно пробормотала Корнелия, показав ему старую фотографию. — Кто именно? — Профессор задал самый верный вопрос. Тот, что заставил ее умолкнуть и пристыженно увести взгляд.       С его волос капала вода. В воздухе зарябило от запаха геля для душа и едва уловимых нот парфюма на изгибах его шеи. — Эта женщина, — растерялась Корнелия. — Теперь зная о ней чуть… — Мы никогда не заговорим об этом снова, — почти что железно перебил ее профессор, не позволив вставить и слово. — Но, если ты хочешь меня разозлить, то можешь продолжить.       Нет. Она не хотела. Ни одной частью своего болезненного тела, Корнелия не желала его зла больше, чем покоя. Это становилось понятно с каждой новой секундой, когда его твердый стан выбивал из нее здравомыслие. Она стихла, исподлобья глядя на то, как он снимает чехол с дивана и занимает место у широкого дубового подлокотника. — Я тоже должна была стать Блэк.       Это внезапное признание поубавило его раздражительность и разбавило напряженную обстановку. Помогло ей хоть как-то выбраться из капкана мыслей о белокурых прядях, зное и спелых апельсинах. Калеб неверяще глянул на нее, точно на сумасшедшую и прислонился к мягкой спинке. — Ты очень смешно шутишь. — Я вам не вру, — распрямив плечи, гордо, хоть и с некой печалью, заявила Корнелия. — Свадьба должна была случиться этим летом. Я уже присматривала платье и фату.       Невозможно описать, с каким выражением лица он посмотрел на нее в это мгновение. Даже приблизительные представления об эмоциях, поглотивших его радужку, могли бы быть ошибочными, потому как их фальшивость не проверялась столь же досконально, как купюры в Гринготтсе. Корнелия просто не научилась различать их настолько хорошо.       И все же. Профессор казался слегка ошарашенным и тронутым неожиданной откровенностью. Его брови приподнялись. На губах мелькнула полуусмешка. Разгладились глубокие тени под глазами, словно нечто в ее словах порадовало его. — И кто же из моих родственников стал твоей первой любовью? Даже предугадать не могу, — Калеб нагло усмехнулся, обратившись к ней без какого-либо такта. — С чего вы решили, что первой? — Возмутилась Корнелия. — С того, что ты согласилась выйти замуж, не зная его родню, — тут же ответил Блэк. Ее покоробило от этой острой честности. — Я о тебе ни разу не слышал. Ты ведь ни разу не появлялась в нашем главном поместье и не жала руку нашему Отцу. Ты меня и впрямь удивила. Так… кто он?       Его любопытство скользнуло вверх по коленкам, затаившись дрожью в животе. Совсем невесомо, но достаточно, чтобы она нахмурилась и окончательно засмущалась. Казалось, его мало, что волновало из ее жизни до этой секунды.       Он продолжил проникновенно смотреть на Корнелию, будто бы представляя в уме подвенечное черное платье и длинную фату, подходящую ее росту. — Теон, — неуверенно произнесла Корнелия, боясь, что тем самым подставит себя под рой колючих усмешек.       Так оно и произошло. Через каких-то десять секунд, когда профессор соизволил припомнить, кем ему приходится упомянутый парень, его горло сжалось от щекочущего смеха.       Салазар, как же хитро блеснули его глаза при ее приближении. Всего через миг в них показалась жалость, какая часто возникала у Хай Лин, стоило девушкам вновь заговорить о перспективном наследнике.       Корнелия поборола неприятную дрожь и села рядом с ним. Едва ли расстояние в одно сидение могло бы защитить ее от его нападок и дерзких фраз. — Ты не перестаешь меня сегодня удивлять. — Что-то не так? — С отчетливой грубостью уточнила она, пожалев, что заговорила о своей личной жизни. — Теон ведь ваш родственник и вы не можете… — Это не тот человек, который тебе нужен. Вот и все, — чуть наклонив голову, изрек профессор неоспоримым тоном. — На твоем месте я бы радовался. — Я не грущу. — Конечно, — профессор цинично кивнул, словно уже ведал об ее беспокойствах, изредка нарушаемых внутреннюю тишину. — Тебе было достаточно имя его назвать. Я не хочу говорить о нем, поэтому можешь успокоиться. — Кем он вам приходится? — Она полностью повернулась к нему, пытаясь разглядеть в его нарочитой браваде хоть одну брешь. — Вы ведь. знаете, что он учится со мной? — Двоюродный брат.       Не было похоже, что его задело упоминание Теона. Но его резкий вздох и неприязненный тон голоса слышались отчетливее дождя, барабанившего по стеклам. Они были поразительно похожи и одновременно с тем отличались в каждом сантиметре тела — Корнелия присмотрелась к волосам профессора, в который раз отметив, что у Блэков цвет прядей был практически особенный.       Его бы не получилось вывести с первого раза ни одними красками. Порой они казались теплого оттенка: такой обыкновенно водился у растопленного шоколада, обожженный древесины в пламенных всплесках и у дорогой кожи. А иногда, глядя на них, Корнелия вспоминала о глубоких холодных водах, кромешной ночи и раскатистых грозах.       Сейчас они напоминали растертую темную плитку. Сумерки после прохладного заката. Она бы хотела коснуться их. Убедиться, что стали в них меньше, чем в его голосе. Теон редко позволял ей играться с его волосами и сжимать их в мгновения страсти.       А он?.. Были ли они на ощупь мягкими, какими Корнелия успела их вообразить? — Скажите, — медля, начала она. Не узнавая сиплых слов, словно их проговаривал кто-то другой, — я настолько не подхожу вашей семье, что должна радоваться?       Профессор нескрываемо усмехнулся. Корнелии захотелось сесть к нему ближе. Просто за тем, чтобы не позволить щекочущей смешинке поползти по его лицу и упрятать бесценное чувство. Он нередко так делал. Пачкал свою серьезность глупой ухмылкой, пока глаза оставались сухими. Без тени живой эмоции. — Дело не в этом. — сказал профессор, бросив взгляд на ее разодранные губы. — В тебе много мягкости. Ты бы сломалась раньше, чем дошла бы до свадебных клятв. Их у нас нарушать не принято.       И все. Он покончил с этим разговором так же быстро, как и с водкой в рюмке, пустые грани которой виднелись ей с такого расстояния. Отстраненность окружила его, вновь превратив в кого-то чужого.       От судорожного кашля зазудело в горле. Она сжалась. Внутренние противоречия полоснули по ребрам, стоило Корнелии раскроить его слова и найти там отголоски чужой нежности. Мягкости, которую она ни разу не показала ему, но о которой говорил Калеб, глядя куда-то сквозь нее. Вскочив, Корнелия ринулась в уборную в поиске зеркала. Их волосы были похожи только оттенком.

***

      Поистине прекрасное утро омрачила новость, пробежавшая по рядам в Большом Зале. Послевкусие сытного завтрака перебила непомерная горечь. Ее не вышло смочить ни яблочным соком, ни сладким зеленым чаем.       А все потому, что начиналась она из глубины. Из ободранных костяшек, порванных колдоснимков и смоченных от слез ресниц. Корнелия посчитала, что ослышалась. Побледневшее лицо Хай Лин убедило в обратном, и как бы обе ни пытались придумать более положительный исход, мрачный проблеск правды покрывал их радужки. — Теперь он богач, — игриво хихикнула девица в коридоре.       Корнелия остановилась возле нее просто за тем, чтобы убедиться окончательно в своих плохих домыслах. — Говорят, что он подписал контракт с несколькими фабриками, — добавила другая девушка, по-глупому состроив гримасу. — В таком возрасте стать магическим консультантом, — она притворно ахнула, — уму непостижимо! Всегда знала, что эти Блэки ужасно умны и талантливы.       Корнелия стиснула челюсти и, нарочно задев плечом хихикающих девушек, прошла в подземелье. Намечалось занятие по темным искусствам, и, в самом страшном сне она бы не могла представить обстановки хуже. Ее встретили пронзительным вниманием. Мадам Помфри славно постаралась над ее ранами, придав коже нетронутый блеск.       Именно тот, что хотела она видеть вместо грубых швов и торчащих ниток.       Профессор был на своем месте, расписывая на доске основные элементы контрзаклятий. Корнелия подавила желание сесть за самый крайний стол в левом ряду, спрятавшись за спинами многих зевающих учеников. За выходные они так и не увиделись вновь, не обговорили произошедшее, а Блэк и вовсе сделал вид, что ее никогда и не было в пределах его дома. Потому смущение достигло критической точки и выливалось в алые пятна на ее щеках.       Отчего-то подобная холодность задевала Корнелию, несмотря на упорные возгласы совести. Он ей ничего не должен. Ведь она беззастенчиво последовала за ним и узнала о нем намного больше, чем могла любая другая ученица. Это не поддавалось никакому смятению — Корнелия не сомневалась, что только ей было позволено видеть те колдоснимки и сидеть с ним за одним столом.       Пусть даже и события для такого были достаточно удручающими. И в какой-то мере подобное осознание тешило ее самолюбие.       Профессор обернулся. Его спокойный взгляд нашел ее. Не сразу. После долгих разглядываний нескольких учеников, склонившихся над ненавистным и невыученным параграфом. Помедлив, Корнелия кивнула ему в качестве приветствия.       Видеть его, как и прежде, в мантии и в окружении книг, было утешительно. Сидя на скамье, Корнелия додумалась до такого лишь сейчас, пережив одну из маленьких смертей в стенах его квартиры. Тогда казалось, что он осудит ее за каждый неправильный вдох, за каждый шаг — разочаруется ею, проникнется странной злобой к ее излишней чувствительности.       Но ни одно ее ожидание не оправдалось.       Профессор был тем же. Будто бы не предлагал заштопать ее раны без обезболивающих зелий под крепкую стопку. Будто бы не выслушивал все то, что вырывалось из нее с каждым неровным всхлипом.       Будто бы не спас ее тогда, в маленькой уборной, поглотившей каждый нервный вскрик.       Закололо в висках. Совсем не болезненно. Словно иголка уткнулась в кожу. Прежде, чем она пресекла его попытку вломиться в ее сознание, в мыслях прозвучал его голос. Прямо в ней. Корнелия испуганно дернулась, но этого никто не заметил. — Ничего не болит?       Корнелия моргнула. Его губы оставались сомкнутыми, а шум в подземелье едва бы позволил его словам просочиться к ней. Покачав головой, она мгновенно вытолкнула его из собственных мыслей. Почти что с усмешкой заметив, как угрюмо он закатил глаза и отвлекся на стрелки настенных часов.       В последнюю секунду хлопнула дверь. Хай Лин приземлилась рядом, запыхавшаяся и… чем-то сильно раздосадованная. Корнелия осторожно коснулась ее ноги под столом и заговорила: — Ты чего такая? — Я бы убила Теона, не будь наши законы настолько суровыми! — процедила Лин, мигом водрузив на стол пергаменты и учебник. — Он стал только хуже. Пафосный, напыщенный, мерзкий сопляк, кичащийся не своими деньгами, — шепотом протараторила она, отбросив длинные косы за спину. — Даже не смей на него смотреть!       Но было поздно. Хотя бы потому, что его голос Корнелия узнала бы под водой, под толщей толстого льда — везде, где нашлось бы препятствие.       Она резко обернулась, встречаясь с его проницательными глазами. Он действительно… изменился. Ненависть скулила, но громче была память, помнившая его иным. Это было совершенно ожидаемо — то, что ее мозг вытеснил все плохие воспоминания с ним, чтобы исключить множество болезней и недомоганий для всего организма.       Помнило сердце. И оно сжалось, словно в чьей-то крепкой хватке. Корнелия поспешила стереть с себя столь явное удивление его присутствием. Разговоры о нем ходили с самого утра. Следовало подготовиться вместо того, чтобы грызть себя размышлениями о профессоре.       О том, что в его квартире все же жило тепло.       Вместо извинений Теон вытянул пергамент с печатью Дамблдора и подписью МакГонагалл. Объяснительная мало волновала профессора. — Твоя фамилия не дает тебе никаких поблажек, — сухо проговорил Калеб, остановившись у края стола. — Можешь на это не надеяться. — Я ни на что не претендую, — Тео поражено поднял ладони. Он не звучал виновато или пристыженно, когда оправдывался семейными делами, о которых профессор знал с самого начала. — Позволите сесть? — Нет. Появишься на следующем занятии. Вовремя, — акцентировал Калеб, указав кивком на дверь. — Забираешь мое время. — Можете сказать об этом моей маме, — Тео пожал плечами, ловя на себе все больше настороженных взглядов. — Урок начался только минуту назад. Хай Лин-то вы позволили сесть. — Еще бы! — Огрызнулась когтевранка, обратив на него неприязненный взгляд. — Я не пропускала ни одного занятия. И не шла вразвалочку к столу, будто царь, — она гневно зыркнула на него, чуть не хлопнув по столу.       Корнелия удержала ее за локоть, не позволяя встать. — Спокойно, — пропел парень, натянуто улыбнувшись. — Я здесь о справедливости, а не о успеваемости. Профессор Блэк, больше такого не повторится. Аппарировать с первого раза не получилось. Камины в доме внезапно перестали работать. — Теон.       Профессор обратился к нему. Подчеркнуто холодно, невозмутимо и достаточно лично, как если бы говорил с ним в уединении без лишних глаз. — Мне тебя вышвырнуть?       И это был тот тон, который не пресекался детскими смешками, глупыми ухмылками и недоверчивым шепотом. От него несло чем-то опасным и обещанным, словно речь заходила не об уточнении. Возможно, Теон припомнил, что человек, которого он не видел практически три года, не имел в своих сильных сторонах терпение. Особенно, по отношению к родственникам.       И молчание, воцарившееся между ними, тянуло каким-то особым сортом конфликта — он не решался даже за семейным ужином и передавался из поколение в поколение, как необыкновенная вещица. — Надеюсь, кто-нибудь из вас одолжит мне конспекты, — он вздохнул и развернулся. Перед этим окинув помещение долгим взглядом, и, остановившись на Корнелии, довольно и тихо протянул. — Давно не виделись, котенок.       Она выдержала паузу, глядя на него, точно на призрака. На погасшую мечту, что возникла яркой вспышкой. Теперь ее потряхивало от жара, расползшего по внутренностям.       Едва дверь за ним закрылась, Корнелия не вытерпела и поднялась следом под залп удивленных вздохов и не менее пристальный взор профессора. Он не одобрил ее выходку. Этого было недостаточно, чтобы уговорить ее остаться. Его недовольство и возможные последствия пугали меньше, чем предстоящая ночь в компании с недосказанностью и вырванной заживо обидой.       Корнелия в один миг позабыла о будущем. Просто потому, что пока оно не имело никаких очертаний и расплывалось всякий раз, стоило ей подумать о Седрике и отце. — Простите, — последовал неразборчивый шепот. Не будь она столь потрясенной, возгордилась бы тем, что отплатила ему одной из тех монет, что бросались в последнюю очередь.       Громкий хлопок раздался в полупустом коридоре. Заприметив поодаль Тео, Корнелия направилась к нему быстрым шагом и, добравшись, занесла ладонь для пощечины. — Подлец! Как ты смеешь приходить и вести себя так?! — Вскрикнула она, ударив его трижды.       На четвертый разболелась голова, а вместе с ней и покрасневшая рука. Ее била крупная дрожь. В каждом пальце, горячей от ярости клетке и рваном выдохе. Казалось, мало было просто обрушить на него хлесткие удары — душа требовала вреда потяжелее, что доставался только от Непростительных или колото-резаных. — Хорош, — увернувшись, Теон одним движением перехватил ее руки и сжал за запястья. Раскаленный металл ощущался бы приятнее. — Ну ты и оторва. Теперь из-за меня у тебя серьезные проблемы. — Плевать мне на него, — процедила гневно Корнелия, попытавшись высвободиться из его хватки. — Как тебе только совесть позволила… — Вернуться на учебу? — Тео хмыкнул, облизнув губы. — Салазар, да ты бы только слышал ее. — Ты здесь не ради знаний! Мне можешь голову этим бредом не морочить, — воскликнула она, резко оттолкнув его от себя. — Ты не послал ни одного письма. Ни разу, — повторила Корнелия четче, тяжело задышав. — А теперь появляешься в школе и обращаешься ко мне при всех, как к какой-то подружке! Совсем страх потерял?       Под конец ее пылкая, полная чувств, речь сбилась и оборвалась. Лишь эхо, витающее в дальних углах, свидетельствовало о едва сорванном голосе. Не будь они в школе, небо бы впитало в себя всю громкость ее недовольства и даже гром бы не перекричал девушку.       Корнелия толкнула его вновь. Вновь и вновь, пока его спина не столкнулась с широкой колонной. Разочарование и боль, запекшаяся под слоями напускной гордости, заполонили ее, как только он обратился к ней нежно и ласково, точно они и не расставались.       Не его вид, по-прежнему безупречный, толкнул ее на такое безрассудство. Она ждала эту секунду достаточно, срывая каждый потерянный день на нем. Слезы. Разбросанные в истерике рамки фотографий, цветы и подушки. Охрипшее от немых криков горло. И бесконечные сравнения с падалью, что даже не имела при себе хоть какой-то семьи и жила на скромные пожитки.       Как он только мог? — Я, конечно, до сих пор тебя люблю, но учебу я тоже должен закончить, — беззастенчиво заявил он, протянув к ней пальцы. — Хватит. Я все понимаю. Накосячил. Но я тебе никогда не врал и поклясться в верности не успел.       Ей потребовалось целое мгновение, чтобы избавиться от мрачного наваждения и совладать с дыханием. Восстановить дух. Даже после таких острых, неприятных слов, произнесенных с невообразимой лаской и снисходительностью. — Ты просил моей руки, — она отошла на шаг, нервно поправив растрепавшиеся волосы. — Это для тебя ничего не значило? — Я боялся, что ты купишься на чужие ухаживания. В мои планы не входила свадьба раньше следующего года. Так ты хотя бы была моей не просто на словах. — Поверить не могу, — вспыхнула Корнелия. — Я рассказала о тебе матери. Подруге рассказала, — тут же добавила она. Куда более печально и приглушенно. — А ты так поступил со мной. И говоришь мне о любви спустя столько месяцев молчания.       Он приподнял голову, избегая новой пощечины. Щеки и без того алели, но не от смущения. В уголке тонких губ проступила капля крови, едва не запачкав накрахмаленный и выглаженный воротник.       В последний раз они виделись другими: она практически стеснялась касаться его, несмотря на совместные проведенные ночи, а теперь била так, что всякое воспоминанием забывалось под давлением тонких пальцев.       И вид ее изменился. Не то от притока крови к лицу, не то от шумных и ощутимых эмоций, Корнелия перестала походить на фарфоровую статуэтку. На трофей, что хотелось держать под стеклянным куполом и показывать гостям при особых случаях.       Увлекшись сравнениями, Тео упустил тот миг, когда она отдалилась от него. — Теперь я консультирую несколько фабрик по огранке бриллиантов, — гордо протянул он, глядя на ее спину. Считая в уме пару секунд.       Одна. Две. Корнелия бы не посмела забыть это. — Я обещал тебе горы таких, — припомнил ей Теон. Она слышала улыбку в его голосе. — И я слово сдержал. Хорошо, что мы с тобой поступили на один факультет. Иначе я бы не смог попасть в твою спальню.       Ей хотелось дернуться, чтобы ответить ядом, или, быть может, глубоко оскорбить его. Но от головной боли задребезжало в ушах. Стало отвратно от своих рук, коснувшихся его спустя столько времени.       Корнелия покачала головой и, не теряя секунды, направилась в кабинет к директору Дамблдору. Ей хватило долгой ночи, чтобы услышать себя и принять одно решение. Доказывать профессору Блэку собственную значимость она более не собиралась.       А потому намеревалась сократить его присутствие в своем расписании до ничтожного минимума.