Глава 13. Секреты в ее шкафу

      В эту часть подземелья редко кто заходил, опасаясь столкнуться с неприятностями. Знакомый для неё интерьер не отличался от пропащих в тишине коридоров и каменных комнат. В прочие дни в просторную спальню, выделенную только для троих учеников, не прокралась бы даже пыль. Ныне же тут всё пустовало. Холодные стены жаловали секреты. Не любопытство. Сложенные ровным рядом на полках игральные карты привлекали внимание больше, чем старинные гобелены и ценности, развешенные над кроватями.       До того колод было много. С разными рубашками, цветными рисунками поверх лакированного картона. Находились и матовые, и потертые с рваными краями, и запечатанные в тонкую бесцветную пленку. Только после них внимание перепадало на мебель.       Корнелия мягко прикрыла дверь. Вошла тихо и неприметно, тут же ступив на пушистый ковер. Воздух рябил от сильного запаха пряного дыма, словно табак намешали со специями и слишком долго продержали на огне. Спокойный взгляд наткнулся на кресла в центре комнаты. На низком столике лежала пустая бутылка с порванной этикеткой. Бокалы на толстой ножке не сочетались ни с нарезкой заветренных сыров в позолоченной тарелке, ни с вазочкой фруктов, среди которых больше всего был объеден черный виноград.       Она втянула воздух и поморщилась. Гадость. Хуже, чем раскиданный по старомодному стеклу хаос. Тот, что сидел в правом кресле, определенно одержал победу. Двое других решили покончить с интригой старым добрым способом. Сняв серебряные запонки и устроив мордобой.       Набравшись смелости от отсутствия парней, Корнелия уверенно прошла к письменному столу Теона. Минул практически час с нахлынувшего на нее откровения. Благо профессор не посчитал нужным задержаться в том коридоре еще на пару минут. Теон не смог добиться славы сам, и мысль о его воровстве отчего-то теперь казалась настолько смешной, что Корнелия тихо хохотала себе под нос, пока рассматривала предметы на столешнице. — Ну и позорище, — высказалась она на тот порядок, что не сочетался с воспоминаниями о нем.       От аккуратного почерка на светлых пергаментах до книг с кожаными обложками и вычурными золотистыми буквами в названии — все это не принадлежало ему. Его суть находилась позади нее. Была разбросана по запачканному столику, пахла чем-то пьяным и резким.       Слова профессора продолжали жужжать в голове, покалывая неутомимое любопытство. Ссоры в больших семьях не считались редкостью, особенно те, что касались денег. Но Корнелия, выросшая в достаточно скромной по размерам семье, продолжала удивляться такому стечению обстоятельств. Потому что жадность казалась бессмысленной. Их средств хватило бы на беззаботную жизнь многим будущим поколениям.       К тому же Элизабет старательно учила девочек щедрости. Хотя бы с теми, кто был дорог и носил ту же фамилию, что и они — сила одной крови ценилась больше материального, и Гарольд поощрял каждое нравоучение на эту тему.       Потянув за ручку нижнего ящика, Корнелия призадумалась, чем ещё мог владеть профессор. И лежали ли те вещи в их семейном поместье, раз Теон смог добраться до них. Ведь доступа к крылу преподавателей могли удостоиться лишь летающие письма.       Салазар. Он даже не запирал заклинанием ящики. Будто бы забыл, с кем делил одну комнату и что в любой момент к нему мог заявиться старший Блэк. Корнелия с неким раздражением и одновременно с легкостью осмотрела каждый ящик и совсем не удивилась, когда обнаружила под учебными бумажными папками стопку перевязанных свитков. Тех самых, которые принадлежали профессору. Текст на них совершенно не читался, чего не скажешь о почерке. Профессор писал размашисто. Набросанные карандашом от руки рисунки мало-мальски напоминали шахматную доску с расставленными по ней знаками.       Едва незнакомые символы сложились в ровный ряд слов, скрипнула дверь. Секундная паника обожгла сильнее даты на краю верхнего листка. Она не ошиблась. В то время Теон интересовался быстрыми и низкокачественными наслаждениями, пользуясь положенными ему статусами. Никак не изучениями контрзаклятий. — Надо же. Кого я вижу. Да еще и здесь.       Она успела облегченно опустить плечи и выдохнуть, прежде чем обернулась на низкий мужской голос. — Пьер, — Корнелия выпрямилась, мазнув по нему беглым и нервным взглядом. — Не пошел праздновать победу? — А где здесь праздновать с таким снобами? — Он припал плечом к дверному косяку, оставив дверь приоткрытой. — Но я могу и передумать. Ты весьма неплохая компания для такого. Как хорошо, что я вернулся, а не пошел в теплицы. — В теплицы? — С недоумением переспросила она. Беспокойство за скорое возвращение Теона мгновенно улеглось. — Я думала, они давно выросли из этого. — Арли по дури спрятал там ключ от нашего семейного хранилища и наложил на него Сальвио Гексиа. Второй год найти не может, — хмыкнул Пьер, спрятав руки в карманы школьных брюк. — И что хитрая лиса нашла здесь? — Он наклонил голову, стараясь внимательнее рассмотреть содержимое в ее руках. — Теон проиграл мне галеоны. Вдобавок и ты обкрадываешь его. — И сколько он теперь тебе должен?       Пьер не спешил с ответом. Закрыв до конца дверь, он медленно прошел к своему креслу и опустился в него. С тем видом, точно чувствовал, что воздух в комнате циркулировал только по его желанию. Его голубые глаза остановились на ней. Цепко присмотрелись к развязанному галстуку, расстегнутым пуговицам серой жилетки и пальцам, вцепившимся в тонкую веревочку.       Могло показаться, что вид ему понравился, но все, на что смотрел Пьер таким образом, быстро обесценивалось в его мыслях. — Разве тебе не пора спать? — Пьер присмотрелся к часам на левом запястье и цокнул. — В чужой спальне, да и еще и в такое время. Джемма спокойно может зайти сюда, если не найдет тебя в твоей комнате. И как тогда будем объясняться? — Мне все равно на Джемму, — тут же ответила Корнелия, приподняв брови. — Не делай вид, что боишься выговоров. Ты и не такие наказания получал. — Но не из-за девчонки у моей кровати. — Это кровать Теона. — Моя совсем рядом с ним, — он непринужденно вылил остатки пойла в низкий бокал и ткнул указательным пальцем в нее. — Давай, Корнелия, признавайся. Либо уходи. Уснуть всё равно не выйдет, — Пьер улыбнулся, показав ровный ряд зубов. — Так хоть впервые нормально поговорим.       Нечто темно-золотистое, с оттенком старого дуба, полилось по его тонким губам в рот. Корнелия воздержалась от вопроса, молча глядя, как Пьер догоняется несколькими виноградинами и скидывает косточки в стеклянную пепельницу. Дно покрывали толстый слой пепла и окурки, скрученные из дорогой бумаги. Затяжка одной такой стоила ей однажды головной боли весь следующий день. — Хорошо, — она присела на край стола и легким движением поправила юбку. — Только учти. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что я была здесь. — Как скажешь, — Пьер хмыкнул, отпив еще один глоток. Слюна поблескивала на его нижней губе. — Как дела у отца? — Искренне спросил он, прислонившись к мягкой спинке с бокалом в ладони. — Видел его недавно в школе. Пожал бы ему руку, но не хотел вам мешать. — Все нормально, — кивнула Корнелия, не чувствуя и крупицы благодарности за сочувствие в его взгляде. Пьер никого не жалел.       Обманываться тоскливым блеском в его радужках было еще более опрометчиво, чем садиться с ним за один игральный стол в надежде выиграть. — Лучше, чем я думала. По-крайней мере его выпустили. И я могу его видеть. — Дай знать, если понадобится помощь, — без шутливого тона добавил он. — Деньгами не помогу, но чем-нибудь другим смогу. В пределах разумного.       Поразмыслив, Корнелия кивнула. И придав себе более непринужденное выражение лица, выровняла дыхание, что сбилось от резкой смены темы. Мало кто упускал шанс справиться о состоянии Гарольда и пожелать ей бессмысленных сил, коих было катастрофически мало для победы. Слышать подобное хотелось все меньше и меньше, чтобы не занимать себя ложными надеждами.       И, конечно же, только отчаянный мог обратиться к Пьеру за помощью. Не зная его совсем. Выросший в неприметной чистокровной семье, он не полагался на деньги, как на единственную влиятельную силу.       Светские приемы и ужины за разговорами об экономическом положении страны? Упаси Салазар. Пьер тосковал, когда рядом с ним заговаривали о чем-то настолько заурядном.       Ее взгляд задержался на его длинных пальцах, испещренных мелкими шрамами. Она знала, что каждое лето он подрабатывал крупье в разных подпольных заведениях, предпочитая не появляться в родительском доме. Будто бы пытался стереть их из памяти чужими лицами, запахами и голосами, грохочущими под задымленными потолками. После летних каникул между третьим и четвертым курсом на его бледном лице начали появляться шрамы. Один из, самый длинный и устрашающий, будто бы делил его угловатое лицо на две части.       И скрываться от семьи ему удавалось плохо. Отец сам всегда находил его. — Справимся, — твердо проговорила Корнелия. — И, честно говоря, я сомневаюсь, что ты сможешь хоть чем-то мне помочь. — Я помогаю даже сейчас. Не пытаюсь забрать чужие вещи и создать тебе проблем, — лениво отмахнулся Пьер. — Не расстраивай меня таким высокомерным взглядом. Не то я вспомню, что мы с Теоном друзья.       Она промолчала, поджав губы. Надежда найти здесь Теона не оправдалась, а ведь Корнелия так хотела с ним поговорить о профессоре. Его уязвленность и слабость, отвергнутые забота и гордость — словом, все то, что распирало парня изнутри могло сыграть для Корнелии идеальный ход. Если бы он только попался ей здесь, а не где-то за пределами замка, успев сбросить тяжесть душевного раздора кому-то другому… Вспылив, Теон часто забывал следить за языком.       Она прижала ценные пергаменты ближе к груди. Раз не вышло поймать его на откровениях, то следовало пренебречь совестью на короткое время.       Пока пергаменты не окажутся в нужных руках. — Он никогда не считал тебя своим другом, — Корнелия подошла ближе, посмотрев на него свысока. — Сейчас ему нужна я, а не бестолковые игры на деньги, в которых ты его обкрадываешь. Даже если Теон тебе поверит, мне он ничего не сделает. Сделка с семьей не позволит.       Пьер неодобрительно покачал головой. Сухие предплечья напряглись под рукавами, расшитыми темно-зелеными нитями. Сомкнулись губы, обезображенные фальшивой улыбкой. Всякий раз, когда он принимал такое выражение лица и молчал, Корнелии хотелось отвернуться. Не то чтобы он был её другом. Напряженность в общении с ним ощущалась куда заметнее в пустых комнатах. — Если бы эти сделки еще имели для него хоть какое-то значение, — Пьер наклонился к столику, звонко поставив пустой бокал на разложенные карты. — Ты нужна будешь мне в субботу. Ничего не планируй, — вежливо попросил он, и складка между его бровей разгладилась. — Поиграешь роль молчаливой девочки пару часов и, может быть, я проведу тебя к одному о-о-очень полезному человеку, который торчит мне несколько золотых с того месяца, — он довольно прищурился, дотронувшись до правого уголка рта. — Не хочешь улыбнуться и поблагодарить?       Она думала, что ее роль кончилась год назад, пригвожденная массой безликих фишек и громкой неразборчивой ругани — декораций, превратившихся для нее в изученный мир. Стоило только об этом задуматься, как принципы обжигались об яркие воспоминания. Те отрезки не поблекли спустя много месяцев, изредка наведываясь во снах. И в них ее комбинации всегда проигрывали, сколько бы выигрышных мастей ни попадало в коллекцию.       Замолчав, Корнелия выразительно посмотрела на раскиданные игральные карты. Воздух вокруг задрожал от навеянного памятью аромата: смеси тяжелого парфюма и перегара. Где бы они ни оказывались, обстановка менялась лишь в силуэтах крупье, охранников и игроков. Все остальное будто бы стало визитной карточкой каждого игорного дома, вплелось в его естественный образ: барные стойки в темном свете ламп, официанты в нарядных и приталенных жакетах, снующие с подносами напитков между заполненными столиками, приглушенная живая музыка на сцене, где в длинном вечернем платье молодая девушка рассеивала внимательность игроков своим мелодичным голосом. — Я знаю твой ответ. И прежде, чем ты откажешься, послушай, что я тебе скажу, — Пьер поднялся и плавно зашагал к ней. — Это касается нашего славного министра.       Корнелия напряглась, не успев как следует сжать пергаменты. Зацепив веревку, Пьер вырвал у нее стопку и внимательно осмотрел находку. Словно отнял козырь, а не пару потрепанных временем листов. Непринужденность, охватившая каждое его движение, разозлила. Жгучее чувство собралось в веках, на мгновение ослепив. — Давай. Удиви меня, — холодно усмехнулась Корнелия, скрывая за неестественным смехом подергивающуюся губу. Скрестив руки на груди, она отошла от него на шаг. И горло точно стянули раскаленной веревкой. — Позавчера Фадж подал в отставку, — деловито протянул парень и швырнул пергаменты обратно ей в руки. — Нашей дивной магической Британии настал конец.

***

      Не выказывая ни малейшего волнения или горечи, отец шел рядом с ней. Утро встретило угрюмым и блеклым рассветом, затаившимся за множеством деревьев. Тонкая корка льда покрыла дорожки, по которым совсем недавно Корнелия ходила в открытых туфлях. Хоть снег еще не появился, холод все сильнее и сильнее окутывал мир.       Она поежилась. Налетевший ветер сорвал мелкие листья с ветвей и понес их в безудержном вихре, пока остальные чахло лежали у голых кустарников. Некогда ухоженная лужайка заросла высокой травой и сорняками, что сейчас покачивались на ветру иссохшим безобразием. — И долго они будут идти за нами? — Раздраженно уточнила Корнелия, слегка повернувшись к отцу.       Ссутулившись, Гарольд покачал головой. И это был весь ответ? Корнелия остановилась, вперив в него ледяной и недовольный взгляд. Одному Салазару было известно, как они выдержали дорогу до поместья Элизабет в полной тишине. Не поругавшись и не наставив друг на друга палочки. Злость, приправленная бессилием, топила каждую хорошую мысль. От возмущения дышалось хуже и хуже. — Привыкай, — только и бросил Гарольд, едва взглянув на сопровождавших их авроров. Те, соблюдая дистанцию, шли за ними и оценивающе рассматривали каждый клочок земли. — Такая мера, — развел он руками, — для моей свободы. — Поверить не могу, что ты до сих пор позволяешь им в чем-то подозревать тебя! — Грубо выпалила Корнелия и дергано отбросила за спину волосы. — Ты стал настолько ничтожным, что даже свое имя защитить не можешь? — Нел, дочка, — тихо промолвил Гарольд, подняв на нее потемневший от злости взгляд. — Лучше бы тебе научиться следить за языком. Я терплю тебя просто потому, что в тебе слишком много от Лиз, — сурово проговорил он. — И знай, что в один день мне надоест. — Какой же ты… — прошипела она, но тут же оказалась перебита. — Закрой рот! — рявкнул Гарольд, угрожающе приподняв трость с острым наконечником. С железа посыпалась мертвая земля. — Ты понятия не имеешь, что сейчас происходит, — в тон ей запричитал он и с силой всадил трость рядом со своей искалеченной ногой. — Тебя не пытали круцио только потому, что я им не позволил! И что по-твоему я должен мстить всем подряд, чтобы вы с Лили точно забыли о спокойной жизни?       Глубокие морщины у его рта задрожали. Замолчав, Гарольд смерил ее столь жутким и пронзительным взглядом, что холод, коснувшийся ее костяшек, показался ласковым лучом солнца. — Пора бы уже научиться думать, Корнелия, — немного помолчав, более мягко продолжил Гарольд. — И понять, что я тебе ничего не скажу. Ни сейчас, ни через годы. Потому что от этого зависит многое. Я был откровенен с твоей матерью всю жизнь, — всплеснул он рукой. — И вот к чему это привело. Не будь вас с Лилиан, я бы так не боялся. Вы — последнее, что у меня осталось. И прости, что стараюсь действовать обдуманно, лишь бы уберечь вам жизнь, — с колючим сарказмом прошипел он, вернув себе суровый и строгий тон. — Пойдем. Мать уже, наверное, заждалась.       Корнелия болезненно проглотила каждый упрек, как только отец отвернулся и медленно зашагал в сторону ворот. Зубы впились в нижнюю губу, раздирая кожицу. Совсем скоро от металлического привкуса затошнило, и она поспешила последовать за ним, более запретив себе думать о Лилиан. Внутри клокотала яростная обида, отвергая любой глас здравомыслия. За все короткие встречи они даже не говорили об убийце матери. Гораздо охотнее обвиняли друг друга, шипя плохо сдерживаемые проклятья. — Фадж больше не министр, — коротко известил её Гарольд, будто бы стремясь компенсировать грубое молчание.       Он прикоснулся к ледяной железной изгороди с потрескавшейся краской и нерешительно замер. — Возможно, Визенгамот отложит рассмотрение моего дела, пока не будет назначен новый министр. И мне удастся подольше побыть здесь.       От грусти, засевшей в каждой клетке тела, Корнелия не смогла изобразить естественное удивление. Она хмуро посмотрела на потрепанное пальто отца и сухим тоном произнесла: — Ты имеешь в виду, получится выйти на след убийцы? — Убийцы, — усмехнулся Гарольд. — Никто не верит, что там был только один человек.       Он отворил ворота, не позволив ей задать новые вопросы. Едва Корнелия взглянула на двухэтажный особняк, сердце сдавило болью. Нет, не только сердце. Она резко отвернулась и глубже задышала. Беспокойнее. Закрыв глаза, взмолилась, чтобы воспоминания из детства спрятались обратно, дав ей последовать за отцом. — Нел, — окликнул ее отец. Его голос прозвучал совсем далеко. На расстоянии метров десяти. Не меньше.       От авроров несло отвратительными одеколонами. Они безучастно прошли мимо нее и бесцеремонно вторглись в окружающий покой своими шумными шутками и раздражающими разговорами о работе. От подобной наглости девушку затошнило сильнее. Как смели они, предавшие их семью, без спроса являться к ее матери и топтать эту землю своими грязными сапогами?       Корнелия не знала, сколько прошло времени прежде, чем она осторожно, боясь потревожить тишину, закрыла за собой ворота.       Фасад дома облез. Поблек из-за отсутствия домашних эльфов и жильцов. Проросли плющом все этажи. В пыльном окне была заметна фигура — маленькая она смотрела за вернувшимися с работы родителями. На крыльце навечно застыли гости, стряхивающие со своих воротников крупные снежники. В просторной беседке, расположившейся у леса, обездвижено мерцала полупрозрачная Лилиан с куклами: игра в чаепитие только началась, а оттого чайный набор до сих пор лежал в закрытом саквояже.       Корнелия стиснула челюсти, роняя пару особо горьких слез. В глазах прояснилось. Фигуры разом исчезли. Ветер, точно разозлившись на затоптанные ею листья, подтолкнул вперед. Вымощенные камнем дорожки замело ветками и сухой грязью. Корнелия прошлась по ним с чувством тоски. — Лиз кое-что тебе оставила, — глухо сказал Гарольд, как только Корнелия поравнялась с ним. — Увидишь в ее кабинете.       Он внезапно замолк, будто в горло врезалось невидимое лезвие. — Всё это могло убить её, — хрипло продолжил он, опустившись у надгробия. — Только я об этом узнал намного позднее и было поздно что-то исправлять. Иди, — отрешено прозвучало его повеление. — Ты же не забыла, где находится ее кабинет. — Так ты был здесь снова? — Аппарировать как раньше у меня не получается. Я бы хотел приходить к ней намного чаще.       Корнелия отвела глаза, когда он коснулся выгравированных на камне букв и замолчал. Авроры нашли место на пыльных ступеньках крыльца и безотрывно смотрели на них, не прекращая разговоров. — Встань, — Корнелия требовательно сжала его плечо. — Они не должны видеть тебя таким. — Я не видел ее два месяца. — Я тоже, — сквозь сжатые зубы процедила Корнелия. — Из-за тебя с нами уже перестают считаться. — Она закрыла собой отца и, чтобы никто не заметил, потянула его наверх. — Фадж тебя больше не защитит. В Министерстве товарищей не осталось. Мама бы оплевала тебя, если бы могла воскреснуть. — Я сам разберусь, — огрызнулся Гарольд и тяжело посмотрел на ее пальцы, сжавшие его пальто. — Отпусти меня. Немедленно.       Битые десять секунд Корнелия глядела в его лицо, изменившееся до неузнаваемости. Взбухшие жилы проступали на серой и сухой коже. Отец резко сбросил ее руку и напряжено поправил высокий воротник.       И, отвернувшись, совсем как ребенок, продолжил безмолвно говорить с Элизабет.       Корнелия вздохнула и, развернувшись на пятках, проследовала в дом. Авроры замолкли, стоило ей подойти к лестнице. Их безмятежный вид усилил чувство несправедливости, а то, в свою очередь, подогрело злость. — Пошли вон с этого крыльца, — ожесточился её голос. — Если нечем заняться, можете вернуться в свою конуру и начать, наконец, искать виновных. — Мы следуем приказу, мисс Хейл, — проговорил старший из них, взмахом руки остановив своего напарника. Второй, скривившись от этой вежливости, мерзко усмехнулся. — Поверьте, нам самим не нравится здесь сидеть и смотреть за вами. — За вами? — Рявкнула она. — В мою сторону у вас нет никаких обвинений! И говорю я на правах наследницы этого дома. Пошли. Вон. — Грубо повторила Корнелия, нависнув над ними.       Мужчины нахмурились, обменявшись долгими задумчивыми взглядами. Тот, что говорил, выглядел мудре и сговорчивее. Её глаза остановились только на нем, избегая нелепой фигуры правее. В прохладном воздухе повисло бескомпромиссное требование.       И еще хоть секунда тотального безразличия… — Мы подождем вас у того пруда, — мужчина встал и махнул в сторону огороженного водоема. — Помните, мисс Хейл, что мы вам не враги. — Охотно верю, — выплюнула она им вслед.       Темный коридор встретил спертым воздухом. Пыль смешалась с запахом сгнивших листьев, цветов и старых книг. Почти незаметно, словно дразня, то появлялась, то пропадала нотка чего-то сладкого. Насыщенного. Так пахли мамины духи.       Корнелия застыла. Медленно сняла перчатки и посмотрела вперед. В пустом проходе отражались неприметные звуки: скрипели дверные петли, ветви кустарников царапали окна, ветер разгуливал по подвалу.       Выцветшие картины несли в себе большую тоску, чем пустота в каждом сантиметре комнат. Закончив художественную школу, Элизабет пронесла с собой через всю жизнь любовь к искусству. Каждый холст в доме был расписан только ее талантливой рукой.       Корнелия взглянула на несколько красочных полотен с неизмеримой грустью и прошла мимо обеденной залы, краем уха слыша смех за круглым столом. Глаза жгло от подступивших слез. Шаги становились все тише. У входной двери лежали непрочитанные письма, адресованные ее матери. Корнелия просмотрела каждое, и, не найдя ничего интересного, оставила их на кофейном столике в полутемной гостиной. Бледный дневной свет лился из окон, подсвечивая мебель. — Ладно, — она судорожно вдохнула и дрожащими руками расстегнула твидовое пальто. Оно из тех, что Элизабет выбирала с придирчивостью, разглядывая швы и длину рукавов.       Отец бы не стал поднимать такую тему без надобности. Не стал бы врать о своей самой сильной боли и гнать ее прочь с могилы лишь бы остаться одному. Положив пальто на спинку дивана и закатав рукава блузки, Корнелия без промедлений отворила знакомую дверь, ручку которой не раз ломала в детстве по неосторожности.       Прошлое свалилось на нее, заставив отшатнуться и ухватиться за стену. На столе все так же стояла чашка. Ее детская чашка. Привезенная из Франции вместе с крохотным блюдцем. Пыль коснулась всего, но испачкать колдоснимки в рамках не посмела. Печатные сказки, когда-то казавшиеся слишком большими для ее рук, теперь помещались в ладони.       Тоска вынудила притронуться ко всему. К сборникам стихотворений. К подушкам на креслах. К бесполезным сувенирам из других стран, среди которых чаще мелькали плетеные браслеты. На мгновение остановившись, Корнелия призадумалась над тем, что могла оставить мама. Лично ей. Не кому-то другому. И погибнуть из-за этого.       Уж точно не перья, не коллекционные книги. И не флаконы с духами на медном подносе. Весь письменный стол оказался вывернут. Ящик за ящиком. Корнелия бегло осматривала пергаменты и сразу же переходила к книгам, стряхивая их над ковром. Ничего. Детективы без пометок и подчеркнутых строк мало интересовали ее. А в заметках о свойствах уже изученных артефактах не было никакого смысла. — Скажи же что-нибудь! — покрасневший от слез взгляд метнулся к снимку, в котором Элизабет все кивала и кивала в ее сторону.       Страх не найти то самое рос, затрудняя дыхание. Опустившись на колени, Корнелия растерянно уставилась в пустоту. Пальцы невольно начали барабанить по полу. Глухой и вместе с тем громкий стук отскочил от потолка. Корнелия оцепенела. Стукнула еще раз. Намеренно сильнее. Эхо прокатилось под ее напряженным телом.       Вскочив, она вгляделась в ровные линии паркета. Конечно. Это должен быть живой предмет-ключ. Или испытание крови. Не тратя ни секунды, Корнелия взяла только то, что Элизабет считала самым ценным в своем кабинете.       Ту самую чашку на столе.       Возможно, ей следовало пролить каплю крови на изысканный тонкий фарфор, но едва ли невыразимцы обладали настолько скудной фантазией. Едва ли миссис Хейл превратила бы испытание, стоящее ей жизни, в нечто поистине простое. То, что легко решалось одним порезом.       Потому совсем скоро в маленькой чашке оказались примятые листья мяты и черный чай. Сев в кресло, Корнелия терпеливо ждала, пока горячая вода поменяет цвет. И только затем, отринув горечь утраты и ноющую боль в сердце, отпила ароматный напиток с тем чувством, какое часто бывало у нее в детстве. С неподдельным наслаждением. С короткое мгновение пол затянуло рябью. Четкие границы узоров расплылись, словно на них капнули растворителем. Воздух пробрало прохладой, а затем показались ступени витиеватой лестницы, уводящей в, казалось бы, бесконечную темноту. Корнелия убрала чашку и аккуратно спустилась вниз, направив светящееся острие палочки перед собой.       Неразличимые чувства оглушили, вынудив ее примерзнуть к полу. То, что предстало глазам, не пахло кровью, не было обезображено или изуродовано. На низких стеллажах лежали завязанные папки. Обыкновенная канцелярия. На первый взгляд — бюрократия Министерства       Корнелия вцепилась в металлические перилла, медленно понимая, что таилось за аккуратными плетениями. И это считалось фишкой подсознания: вести туда, где ясный рассудок бы и не догадался искать, потому что не вызывало интереса. От робкого шага создалось эхо. Пальцы дотронулись до шероховатых записей. К ним шли блеклые снимки. Большая часть строк подтверждалась конкретными живыми изображениями.       Она принялась изучать, вытаскивая бумажные коробки. Знакомые фамилии чистокровных семей взмыли к ней из мертвых руин. Все — опошленные подробностями, роковыми встречами, запретными компрометирующими письмами. Казалось, что чеки на нелегальную торговлю предприятиями — самое безобидное, что попадалось среди огромной кучи крови, застывшей между строк.       На фотографиях люди, свято ненавидевшие друг друга, пожимали руки и улыбались, будто не испытывали никакой вражды. Многочисленные письма миссис Лестрейндж прямо указывали на скорейшее выздоровление Волан-де-Морта. Их писала Беллатриса. И отчего-то зачеркнутой в них числилась еще одна.       Нерисса.       Слишком зачеркнуто. Будто бы ее пытались стереть, но так и не смогли вывести чернила ни одним химикатом.       Корнелия расправила пергаменты, в которых властные волшебники писали о заговорах против других. О намеренных скандалах, купленных смертях, отравлениях и подстроенных поражениях в политических гонках.       Не совсем подробно, но и этого хватило, чтобы по костям пробежала дрожь осознания. Элизабет собирала обрывки чужих разговоров не один год. Крала письма. Делала копии многих письменных поручений перед тем, как передать их. И понадобилось для этого куда больше сил и влияния, чем у нее имелось.       Поборов смятение от грязных сведений, Корнелия оставила фотографии и перешла к другим папкам. Нотты. Яксли. Малфои и Краучи. На каждого имелось хоть что-то. Корнелия перебирала пергаменты с нарастающим ощущением тревоги. Будто бы ее коснулась мертвая рука матери.       Нет, не просто коснулась.       Когда Элизабет хотела уберечь дочерей, то напевала песни. И в них никогда не пелось о том, что Нотт-старший покупал осиротевших грязнокровок для садистских экспериментов. В них не говорилось о Люциусе Малфое, что помогал укрываться Волан-де-Морту. О Мраксах и их готовящемся покушении на министра волшебной Британии.       Элизабет бы просто… не смогла уйти, не уничтожив это место. Слишком уж были опасны эти знания. За них, не раздумывая, убьют всю семью. Не только её и Гарольда. Вмиг сердце сковали опасения за Лилиан.       Корнелия моргнула, когда перед ней оказалась папка с рвущимися краями. До того была часто использована. Внутренний голос, что за пару минут услышал много неслучайных деталей, просил убраться прочь. Не трогать. Бросить. На растерзание плесени или пламени.       Точно завороженная, она перелистывала дорогую плотную бумагу с одинаковыми фамильными подписями. Прежде, слушая историю семьи Блэк, Корнелия не задавалась всерьез вопросом, как к ним в руки пришла власть. Для нее они казались такими вечно — с момента основания и первых прародителей. На первый взгляд Малфои и Мраксы мало чем отличались от них. Та же кровь. И деньги.       Но то, что лежало на ее пальцах, было таким…       Свирепым. Кровавым. Историей, которую бы никогда не написали в газетах, потому что такая смелость стоила бы жизни.       Корнелия, оцепенев, читала письма о взятках членам Визенгамота. О финансировании Пожирателей смерти. Инструкции домовым эльфам об уничтожении всех семейных реликвий в случае смерти главы семейства.       И, видел Салазар, прочитанные наспех строки отнимали у неё годы жизни. Она чувствовала, как вместе с легкими, сжималось и сердце от вида каждого нового отрывка. Грязнокровки рассказывали об издевательствах над ними в подготовленном для Пожирателей убежище. По документам оно принадлежало Вальбурге Блэк. И находилось совсем недалеко от их семейного поместья в Ислингтоне.       Совсем скоро от потока информации сделалось дурно. Корнелия прислонилась к единственному старому стулу, не найдя сил на то, чтобы подняться. Ее уставшие от чтения глаза сверлили невидимую дыру в стене. Салазар. Мечтая узнать чуть больше о чистокровных семьях, она рассчитывала на более приятные сведения. Не об их роковых и смертоносных тайнах. Не о подробностях жестоких расправ.       И хоть какая-то внутрення часть признавала эту сторону великих семей, остальная же — сжималась в страхе, представляя, с каким хладнокровием заключались сделки на людские жизни.       Корнелия провела вспотевшей ладонью по лицу, желая, чтобы стало легче. Только смрад так и не исчезал, становясь ее частью.

***

      Мелко написанные буквы разбегались по страницам книги. Хоть свеча и отбрасывала яркий теплый свет, текст совершенно не читался. Казался сумбурицей. Как раз перед тестом по зельеварению.       В последние пару ночей сон выдался плохим. Одеяло не грело, а душило. Комната дышала кошмарами, пуская их под полог кровати. Тени собирались на стенах и замолкали только с наступлением утра. Все они имели сходство. Оно заключалось в четырех буквах и бесчисленных потрясениях, раздавивших ее душу.       Корнелия отложила перо и потерла напряженные глаза такими же напряженными руками, что до того лежали на коленях неподвижным грузом. Что-то в ней стремительно поменялось, едва в лицо ударил морозный воздух и спокойный голос отца. Они так и не заговорили об этом открытии. Корнелия боялась произнести вслух хотя бы одну весть о чистокровных семьях. Невидимая палочка с непростительным заклинанием парила у ее головы постоянно, лишая дара речи. Превратив в немую и измученную грузом ответственности куклу.       Напротив села Джемма Фарли. Гостиная удивительно пустовала для такого часа. Девушка не обмолвилась с ней и словом, положив на стол учебники и пергаменты для домашнего задания. Его, к слову, она никогда не пропускала и выполняла на безупречные оценки.       Она сосредоточенно открывала нужные параграфы, когда Корнелия решила заговорить. Помимо учебы Джемма руководила школьной газетой и планировала устроиться в редакцию Ежедневного Пророка, чтобы пойти по стопам любимой тети. Учебник по зельеварению быстро оказался вне поле зрения, стоило ей разложить пометки для статей.       Корнелия уставилась на прилизанные каштановые волосы. — Ты соизволишь отвлечься, если я скажу, что у меня для тебя кое-что есть?       Джемма фыркнула, покачав головой. — Не уверена, что сможешь, но попробуй, — она пожала узкими плечами. — Джемма, — сухо позвала ее Корнелия, скрестив руки на груди. — Оставь эту астрономию. Она не может быть интереснее меня. — Вполне может, — тоненьким голоском ответила девушка, явно забавляясь ситуацией. — Я должна хорошо сдать экзамены, а ты меня отвлекаешь. Не у всех есть связи в Министерстве, — намеренно уколола она, намекая на желание Корнелии устроиться в отдел по магическим происшествиям и катастрофам. — Ну хоть мама жива. И на этом спасибо, — мерзко хохотнула Джемма в кулак.       Корнелия опешила, но вовремя остановила себя от любой импульсивной глупости и сжала губы. Пусть смеется. Зависть прослеживалась в каждом ее действии, и как бы та ни пыталась показаться самодостаточной, косые взгляды и частые упоминания ее отца указывали на другое положение. — Хорошо стало? — Невозмутимо поинтересовалась Корнелия. — Не совсем. Перестань жужжать и не мешай мне учиться, — указала Джемма, наконец, подняв на нее взгляд. Цвет радужек сочетался с аккуратно завязанным галстуком на ее шее. — Что? Что ты все смотришь на меня?       Вместо ответа перед ней оказался плотный конверт. Корнелия положила его с некоторой небрежностью. Почти кинула, будто кость собаке, придав своему лицу выражение определенной скуки. — Ты знала, что миссис Тереза Кук принимала денежную помощь от Барти Крауча-младшего? — Корнелия наклонилась к ней, прошептав слова с хитрым прищуром. — Возможно, это была взятка, хотя не берусь утверждать. Тарани недавно похвасталась мне, что её мать числится почти главной персоной в комитете Визенгамота. — И какие же, прости меня, могут быть отношения между этими двумя? — Джемма, сомневаясь с минуту, все-таки отложила учебники и нарочито медленно достала из конверта чеки с несколькими переводами на имя матери Тарани. — Чего ты хочешь, Корнелия? Зачем тебе это все? — Возможно, я просто хочу с тобой подружиться.       Джемма в ту же секунду громко и жутко расхохоталась. Корнелия терпеливо ждала ее спокойствия, безразлично рассматривая свои блестящие кольца. Было ожидаемо, что мышь перед ней не сможет разумно справиться с первой реакцией на ошеломительное открытие. Ведь оно сулило ей многое. Начиная с места почетного журналиста в главной газете страны и заканчивая страхом в глазах согрешивших волшебников. — Корнелия, — утерев влажные глаза, прощебетала Джемма. — Я ведь знаю тебя не первый год. И если это подставит меня под удар, ты пожалеешь. — Не угрожай мне, Фарли, мы обе знаем, что убрать меня у тебя получится только в следующей жизни. При условии, что родишься ты в более обеспеченной и хорошей семье, — улыбнулась Корнелия, наклонив голову. — Бери, пока я даю и не требую ничего взамен. Ты же так хотела обойти свою тетушку. — На самом деле у меня есть сенсации покруче, но за это тоже спасибо, — повторив ее нарочитую вежливость в улыбке, подмигнула Фарли. — Кажется, я поняла. Тарани Кук. Ты ведь с ней поругалась, — бесцеремонно ткнула в нее Джемма. — А теперь хочешь преподать урок через меня. Как мило. — Такова участь корреспондентов. Терпи и принимай, либо смотри, как другие добиваются успеха. Всем известно, что вы хуже наемных убийц, — Хейл расслабленно прислонилась к спинке стула. — Сделаешь, как я хочу, и сможешь получить еще кое-какие материалы. Мы ведь должны как-то поработать над твоей незаменимостью для главных редакторов, верно? — Заботливо уточнила Корнелия, кивнув на конверт. — Где ты достала все это? — Девушка усмехнулась, внимательно прочитывая короткое письмо Крауча. В нем он рассыпался благодарностями за внимательность Терезы и пророчил ей долгую и безболезненную жизнь.       Корнелия покачала головой. Это был красноречивый ответ. Жилка, доставшаяся ей, не могла принадлежать еще кому-то другому. Переспав с беспокойством несколько особенно долгих ночей, Корнелия потеряла тот страх, что вытолкнул ее из подвала. На его место пришла собранность. Благо, прихваченные материалы о Терезе Кук интересовали только ее и никого больше.       Она ведь обещала Тарани, что отомстит. За каждую каплю крови и испытанное унижение. Отсутствие министра ослабило положение каждого органа власти в волшебной Британии. С внутренним удовольствием Корнелия подметила, что Фадж исчез вовремя. А судьям и прочим работникам Визенгамота, что естественно, запрещалось иметь прямые отношения и связи с последователями Того-Чье-Имя-Нельзя-Называть.       Если разразится скандал, Визенгамот не станет портить свою репутацию ради одного человека.       Этого Корнелия и желала. Не допустить, чтобы грязные руки каких-то безликих волшебниц решали судьбу ее отца. — Ладно, не говори, — отмахнулась Джемма, изучив полностью каждое неоспоримое доказательство. — Только вот, что интересно.       Девушка отложила потрепанные пергаменты и прямо посмотрела на Корнелию с тем видом, что сразу же напомнил о Пьере. О его поразительной осведомленности. И хоть они не общались так часто, казалось, что эти двое переняли друг у друга парочку черт. Вроде тех, что превращают обыденную уверенность в азартное чувство вседозволенности.       Просто потому что им было многое известно благодаря своей наблюдательности. — Выпустить первой новость о матушке Тарани, — озадаченно сказала Фарли, — или о тебе с профессором Блэком?       Кровь мгновенно прилила к лицу, и Корнелия с силой удержала в себе невозмутимость. Не дрогнув ни единым мускулом лица, хотя в горле запершило от волнения и прямого намека в глазах Джеммы. Это был не фарс. Не уловка. Она знала, о чем говорит и упивалась властью, возвышающей ее над Хейл. — Я вас видела, — поспешила объясниться она, вдоволь насладившись минутным смятением и растерянностью. — И у меня тоже есть интересные кадры. Подумать только, — показательно цокнула девушка, — наследница престижной семьи раздвигает ножки не в браке. Что скажет папочка, Корнелия?       Хрип вырвался из нее вместе с ослабевшим голосом. — Я н-не…       Корнелия притронулась к горлу. Все уже было ясно. Это становилось понятно по открытому поведению Джеммы. По ее жуткой улыбке и внимательным глазам. По невидимым тузам, брошенным на стол в качестве последнего хода. Весть о Тарани потому не вызвала в ней столько бурных эмоций. У нее уже имелся ценный вес на руках. — Да брось, — хохотнула Фарли и мечтательно посмотрела в потолок, — я тебя даже понимаю. Такой экземпляр. Кто бы отказался в здравом уме? — Следи за языком, — просипела Корнелия, растерянно моргая. — Хоть понимаешь, о чем говоришь?! — Не люблю я всю эту ложь. И твое высокомерие — тоже не люблю. Все время ты считала меня каким-то мусором, — Джемма обиженно скривилась. — Хотя я сжалюсь над тобой, просто потому что новость о мамаше Тарани — годная тема. Только представь, — ее холодная ладонь коснулась руки Корнелии в дружеском жесте, — ты сама того не зная спасла себе жизнь сегодня. Я ведь добрее, чем ты. И могу предложить сделку.       Корнелия отстранилась и разорвала прикосновение, словно смуглая кожа была инфицирована. Бешенство заразительно и именно так выглядела в эту секунду Фарли, наматывая жидкую прядь на палец с лицом, переполненным истинным удовольствием.       Умаляло часть тревог одно понимание. Она бы никому не рассказала о профессоре. Ее методы разоблачения лежали только в плоскости бумаги. Разносить весть словесно, забалтывая учеников, у Джеммы совершенно не получалось по ряду причин.       Корнелия постаралась успокоиться и разжать кулаки, но вышло до того плохо, что вместе с ними начало дергаться нижнее веко. Сердце зашлось в ускоренном темпе. Виски запульсировало так, словно неподалеку стоял отец и пытался считать ее воспоминания. Все до единого. Боль стянула всю макушку, стремясь опуститься к груди. — Какую? — Корнелия сдержанно выдохнула. Потому что если Джемма лгала, ее жизнь не изменится.       Но если при ней действительно лежали доказательства визита Корнелии к профессору, то ни одно воспоминание не очистит ее от дурных слухов и презрения отца. Никто не захочет знать правды. Ведь в ней мало интриги. — Раз уж ты хорошо общаешься с профессором, то дай ему понять, что мне очень важна безупречная оценка по его предмету. Всегда. И на экзаменах, — твердо добавила Джемма, подтолкнув к ней учебник по проклятьям. — Я терпеть не могу его урок. Он просто мне не поддается. — И все? — Корнелия смутилась, даже не взглянув на потертую обложку книги. — Ты хочешь… только оценки? — Упаси Салазар, — прыснула Фарли, — на что мне все остальное? Ты уже сделала меня богатой.

***

      Быстрые шаги раскатистым эхом отражались от пустых стен, погруженных в полумрак. Время стремительно близилось к отбою, вероятно, решив сыграть на стороне ненавистной однокурсницы, что провожала издевательским долгим хохотом, а не заунывным молчанием.       Надо же. Ее смогли обыграть. Так тонко и искусно, что Пьер бы задорно похлопал. Только не Корнелии. Над ней он бы усмехнулся.       Едва длинные коридоры, примыкающие к центральной части замка остались позади, ее ноги дернуло в колючем спазме, отчего пришлось замедлиться. И бежать столь открыто при других учениках, будто бы на марафоне, было странно, так что опоздание Корнелия нагнала в подземелье. Рывком спустилась по лестнице и, войдя в арку, оказалась там, где надеялась застать профессора.       Потому что если он присутствовал где-то еще, кроме своего класса, Корнелия была готова смириться с предстоящей бессонной ночью. С чувством глупого проигрыша, которое можно было избежать.       Эмоции. Эти дрянные, проклятые и столь разрушительные эмоции, толкнувшие ее вслед за ним, превратились в проблему. Она была бы счастлива стереть воспоминания или подменить их, но Фарли ясно дала понять, что ее звонкий истеричный голос не стихнет ни на секунду в случае Обливиэйта или Легилименции.       Корнелия громко и рвано отдышалась перед тем, как постучать. Припала лбом к ровной деревянной поверхности в попытке успокоиться и совладать с мыслями. Её не съедало чувство вины. Только неотвратимость последствий. Разрешить их казалось большей проблемой, чем расплатиться по счетам с Седриком.       Она постучала вновь. Сегодня профессор отменил их занятия, не объяснив причин. Корнелия надеялась, что его занятость не была связана с Хогсмидом. Потому ее кулак продолжал врезаться в дверь до тех пор, пока в тишине подземелья не послышался намек на шаги. Ладонь потянула вниз помятый воротник рубашки. Но растрепанной макушки коснуться не успела. — Я помню, что вы отменили занятие, — затараторила она, как только тепло задело кончик ее носа, — и прошу всего пять минут времени…       Оно было непривычным. Это неожиданное тепло. От него веяло чем-то солнечным и беззаботным, не подходящим ему. Обычно, ее пальцы всегда оставались ледяными и тяжелыми на движения. Согревающие чары будто бы переставали работать тут с наступлением темноты. Хотя зубы вовсе не стучали.       И эта деталь заставила ее замолчать и поднять голову. — Добрый вечер, Корнелия. Думаю, это может подождать до завтра, — непререкаемо сказал профессор, даже наполовину не открыв дверь. — Я бы не стала прибегать к вам в таком часу, — воскликнула Корнелия, с трудом уняв в голосе визгливую нотку. — Прошу вас. Одна я не справлюсь.       На короткий миг ей показалось, что сейчас щелкнет замок и в мелкой щели исчезнет цепь. Молчанием он заставлял надеяться на столь важный разговор, прокрученный в ее мыслях не менее трех раз. И гордость, не привыкшая к закрытым перед ней дверям, неприятно кольнула от долгого ожидания. Такого не происходило ни разу. — Иди, Корнелия, — подтверждая ее незначительность, потребовал Блэк. — Мы обязательно обсудим все завтра. — Почему не сейчас? — Заупрямилась она, требовательно взглянув на него. Тот же цвет кожи, глаза со здоровым размером зрачков, мантия, застегнутая у шеи. — Я даже шести минут не займу.       Он тяжело выдохнул, попытавшись закрыть дверь, но ее нога ловко скользнула в проем. Едва не придавив ее, Блэк строго посмотрел на нее и медленно отчеканил: — Что с вашим слухом, мисс Хейл? Какие мои слова вам разъяснить еще раз?       И, видимо, существовал какой-то эмоциональный предел, не пересекаемая с хаосом граница, потому что Корнелия посмотрела на него иначе. С необъяснимой тоской и растерянностью, расслышав его грубость, что не просила взглядов и объяснений. То рисковало превратиться в разочарование и смять ее впечатление о нем, точно бесполезный фантик.       Она осеклась и замолкла.       За себя я не боюсь.       Так он сказала недавно в разговоре о Хай Лин. О последствиях совместно проведенного вечера. Вышло так, что за себя действительно не боялся, а на нее было в равной степени все равно. Ведь никакая иная весть не могла пригнать ее к нему в позднем часу. Растрепанную. Со сбившимся дыханием и твердым желанием поговорить. Только ее пугали последствия.       Неожиданный формальный тон в сочетании с определенной резкостью резанул по ушам. И это было как в ледяную прорубь провалиться. Лишиться не только дара речи. — Я думала, что могу на вас положиться, — тихо произнесла она, посмотрев на него с различимым оттенком досады. — Вы ведь дали понять. — Конечно можешь. В любое удобное для меня время, — непоколебимо отсек он. — В остальное будь добра понимать с первого слова. Сейчас ты меня очень задерживаешь.       Ее кивок получился механическим. Ничуть не благодарным или понимающим. Корнелия стояла напротив него, всего в пару сантиметрах, а казалось, что на противоположном берегу Чёрного Озера — до того он был отстранен, не приглядываясь ни к ее лицу, ни к потерянным глазам и потертым от бега балеткам. Будто бы перед ним находилась горгулья, внезапно обнаружившая в себе сердце. Не человек. Не она, впервые и искренне обратившаяся за дельным словом. — Чем бы вы ни занимались, это будет стоить мне всего, — Корнелия сцепила пальцы за спиной. Руки отчего-то припадочно затряслись. — Вся эта ситуация не только обо мне. — Уверен, это подождет десять часов, — профессор дотронулся до крошечной цепи, намереваясь закрыть дверь. — Иди, или я самостоятельно вычту баллы у Слизерина.       Она опешила. Практически не почувствовав лед в его словах, хотя он бил по стенам сильнее огорчения. Ощущать уже было нечем. Разве что кончиками пальцев, что озябли от такой резкой смены температур. — Ладно, — Корнелия отрешенно кивнула, отшагнув от него в темноту. — Ладно. — Повторила более тихо и глухо, что он даже не расслышал.       И в нем действительно промелькнула благодарность. Ее осмелился озвучить резкий хлопок двери и исчезнувшие в глубине класса шаги.