Часть 15. Игорный дом

      Письмо так и покоилось в чуть вспотевшей руке, пока с протяжным скрипом не приоткрылась входная дверь. Свежие чернила смазались о недавние вмятины. Резкие и правдивые слова едва сумели покинуть пределы ума, нехотя переместившись на пергамент.       Корнелия устремила взгляд на вошедшего. Вовремя. — Мне дали два часа, — Пьер беспокойно сжал латунную дверную ручку.       Напряжение накалялось в них одинаково. Бегло посмотрев на девушку, он припал спиной к деревянной поверхности и взволнованно поправил челку. Выбритое лицо даже не выражало раздраженности от ее долгих сборов. Они должны были аппарировать в Лондон уже двадцать минут назад. — Я ожидал, что все будет как всегда, — не моргая, слишком обреченно добавил Пьер. И, секундой позднее, почесал левую бровь. — В это раз я не угадал с публикой. Из-за нескольких капризных гостей подняли стоимость входа. — Сколько? — Понимая, к чему шел разговор, Корнелия охладела. — Моих точно не хватит, — стыд покромсал его голос. Кожа посерела от сдерживаемых переживаний. — Слушай, я пойму, если ты откажешься идти. Дело реально рискованное. Я видел списки гостей. Не стыдно будет проиграть. Выиграть намного страшнее. — Я задала тебе другой вопрос.       Корнелия в последний раз взглянула на письмо, прежде чем убрала его в ящик, надеясь, что завтра наберется достаточно смелости. Строки предназначались профессору Дамблдору. Написав записку еще пару дней назад, она дала себе время. Прийти к какому-то верному выбору не удалось. Сократить времяпровождение с профессором Блэком считалось практически невозможным.       Та правда, что легла на ее руки старой пылью, не вязалась с чувством безопасности. Инстинкт нещадно требовал одного: скрыться за чужими силуэтами и затеряться в толпе, кишащей хаотичными мыслями и не всегда добрыми намерениями. Корнелия боялась не того, что произойдет с ней. А то, что может выпасть на долю Лилиан, если правда окажется перед Блэком раньше, чем закончится истязания над Гарольдом.       И эти дни, проведенные в бесконечных думах, усилили ее отстраненность к профессору. До тех пор, пока не стало известно, что он пропал. Просто исчез. Не оставив ей никаких следов. Речь не шла об увольнении, но и подробно объяснять его отсутствие не стали ни Дамблдор, ни Минерва. Первый день утонул в взвешивании всех недостатков и достатков ее последних выборов. Второй заставил открыто приглядеться к учительскому обеденному столу в Большом зале. А третий…       Корнелия громко задвинула ящик.       Письмо с прошением о пересмотре расписания задерживалось в ее спальне больше суток.       Присев на мягкий стул, она отчужденно уставилась на Пьера, ожидающего от нее каких-то слов. Ведь время бежало. А он не торопил, безмолвно надеясь, что она не струсит. Но говорить о таком вслух не решался, понимая, насколько нагло это будет звучать. — Семьсот галеонов, — прозвучавшая сумма приняла облик людей в дорогих, задушенных ароматом одеколонов, фраках. В них едва ли нашлось бы место для совести. — Я уломал Альфреда на другой финт. Он сказал, что ставки могут измениться. Разумеется, выигрыш поделим пополам. — Поделим? Как ты собираешься требовать деньги у них? — Она недоверчиво вздернула бровь, обернувшись к нему. — Тебя могут убить, чтобы не выплачивать долг. — Я доверяю Альфреду, — беспрекословно заявил Пьер так, будто имя незнакомого человека могло дать Корнелии хоть какой-то гарант безопасности. — Старик думает, что я ему еще понадоблюсь. Убить меня или обмануть он никому не позволит. — Гордый ученик своего учителя? — хмыкнула Корнелия и поднялась, поправив стягивающее бедра платье.       Черная ткань заканчивалась у щиколоток. Ниже начиналась старомодная классика из комода Элизабет: молочная оборка с тонкими темными полосами. Она не сомневалась, что привлечет внимание. Только надеялась, что помимо нее там окажется еще с десяток дам в не менее эффектных нарядах, так что интерес к ней пропадет быстро. Кому есть дело до винтажа, когда блестки и шелк обрамляли открытые и глубокие вырезы? — Ты сказал, что проведешь меня к одному человеку. — Да. Не самый дружелюбный тип.       Пьер все не отходил от двери, постукивая пальцем по ручке. Был готов сорваться в любую секунду, не пугаясь последствий. Даже так, осознавая, насколько рискованно будет играть среди зазнавшихся в богатстве персон, он не переживал о проигрыше. И больше тревожился об опоздании. Словно на таких приемах в самом деле существовала минутка знакомств, как на первых курсах Хогвартса, когда ты волен выбрать любого друга. — Расскажешь о нем побольше? — Корнелия несколько раз прыснула из флакона в воздух и встала под крошечные парфюмированные пылинки.       Запахло жженой пряностью. Жаждущая своего часа вишня осела на коже, затаившись среди кучи компонентов. Пьер всегда затягивал с ответом, как только невидимая стеклянная башня рассыпалась у его носа. Его зрачки непроизвольно расширились. — Аугустус видит людей насквозь, — помедлив, ответил он. И, наклонив голову, медленно вдохнул. — Он был напарником твоей матери. Старый дед может нести чепуху, но он видел то, о чем мы с тобой можем только догадываться. Мы с ним зарубились на побрякушку, которая по итогу даже не смогла поменять цвет. Хотя торговец в зале расхвалил эту дребедень так, что уши вяли. Мы не выдержали, — припомнил Пеьр с тоскливой улыбкой. — Это была самая длинная на моей памяти игра.       Образ завершили незатейливые перчатки до локтей. Имя волшебника отскакивало от углов памяти, забитых фамилиями бесчисленного множества людей. Тяжесть старых коробок мерещилась по сей день. Корнелия ждала, что Пьер назовет ей фамилию, но он молчал и едва заметно жевал нижнюю губу.       Настолько переживал? — Мы с Арли обещали друг другу, что после Хогвартса покинем Британию, — имя его младшего брата неожиданно встряло между ними, имея различимый оттенок меланхолии. — Ты будешь единственной, кого я захочу вспомнить. Знай, что все это никогда не делалось ради собственной наживы.       Счет шел на двадцать седьмую минуту опоздания. Игры с высокими ставками требовали особых аперитивов, поэтому Корнелия была уверена, что в эту секунду они пропускают звенящий пьяный смех, свежие ягоды на холодных закусках и искрометное дружелюбие крупье, разминающих свои пальцы перед завораживающей раздачей карт. — Я скрывала тебя от отца и шла навстречу, когда требовалась помощь, — подойдя к нему, Корнелия приподняла подбородок, вкладывая в свой взгляд абсолютную трезвость рассуждений. — Твой мир мне чужд. Но поздно об этом думать, так что сегодня не жди от меня покорности. Мне нужен убийца моей матери, — жесткость намерений точно черту провела между ними, несмотря на довольно малое расстояние. — И если мне выпадет шанс узнать, кто это, я не буду сидеть возле тебя, как послушная псина. Начинай как-то учиться жить без меня, потому что я не покину Британию до тех пор, пока не посажу в Азкабан виновников. — Это не то, чего хотел бы твой отец.       Мысленно запнувшись о следующие высказывания, Корнелия умолкла. И не раскрывала рта, пока Пьер не опустил рук. Перед этим он застегнул ворот ее пальто и вырвал торчащую из стежков нитку, проделывая каждый жест с непроницаемым выражением лица. Будто бы имел право на такие… личные движения, обычно присущие близким людям. — Не забывай, что тебя хотят видеть живой. Для мести это высокая цена, — косой шрам, задевающий его нос, скулу и уголок губ, убеждал сильнее призрачных последствий из темных кошмаров. — Я знаю, о чем говорю. Поэтому не бросайся в полымя. И не провоцируй Аугустуса.       Минуло еще две минуты, прежде чем Пьер открыл дверь и они втянулись в толпу учеников, готовых отбыть в Хогсмид на выходные. Его напутственные слова тронули ту часть Корнелии, что оставалась без внимания долгие недели.       Бесстрашие, питающееся горем, замерло в ней. Это мгновение стоило глубокого вдоха и пульсирующей в ушах крови.       Умереть. Она действительно могла умереть.       Но столь роковая мысль не проникла дальше поверхностных мышц, а потому быстро забылась в морозном вечернем воздухе.

***

      Каждый раз, когда им удавалось побывать на закрытых играх, грязь грубой лести и неприкрытых угроз пропитывала собой внутренности. Частные турниры редко проводились за пределами Хогсмида. Подпольные заведения славились настоящей скрытностью: в них пускали строго тех, кого знал владелец заведения.       Пытающиеся обмануть друг друга игроки верно следовали только одному правилу. Оно распространялось на любое выбранное для карточного поединка помещение.       Никогда и ни при каких условиях не раскрывались личности игроков. Особенно, их нельзя было упоминать за стенами игорного дома. Тайна имени сохранялась солидными волшебниками и не поддавалась оспорению — либо это правило чтилось, либо обсуждалось с червями в промерзлой земле на глубине трех метров.       И Корнелия, безусловно, была недовольна тем, что Пьер подставил не только себя. А теперь и ее. Ведь она уже знала об Аугустусе, об Альфреде — о его загадочных знакомых, едва ли желающих преждевременно запомниться какой-то девчонке.       Они переместились в Лондон с некоторыми неудобствами. Приземлились в лужу. Ожидая аппарации прямиком в холл помещения, Корнелия надела открытую обувь. И здорово пожалела об этом, когда ледяная грязная вода забилась в пальцы ног.       Их встретило высокое старомодное поместье. Маггловское. Находившееся в уединении от города, оно привлекало своим видом: светлым фасадом, подсвеченным легкой линией мерцающих огоньков, арочными окнами, огороженным прудом и ухоженными лужайками.       Оно напоминало ее дом. В золотистом свете зашторенных окон. В темных главных дверях и аккуратных дорожках вдоль посаженных кустов роз. Гости все прибывали, исчезая за ровной резной поверхностью, а Корнелия так и не смела сделать шаг ближе, находя в незнакомых очертаниях поразительную схожесть. — Внутри все такое же, — с тоской протянул Пьер, читая ее реакцию совершенно иначе. — Тогда упаси меня Салазар, — невнятно произнесла Корнелия и сжала рукава.       Странное в своем проявлении чувство ударило по затылку. Будто бы предчувствие, но слишком ледяное, похожее на страх, что ползал в задворках сознания. Она остановилась в скромном вестибюле, отвечая жеманной улыбкой работнице в строгой форме. Мужчины и женщины вдвое старше них оставляли на стойках верхнюю одежду, распространяя по залу приглушенные разговоры и смешки. Среди них могли оказаться приятели ее отца.       Если, конечно же, они у него остались. — Мы будем с… магглами? — Последнее слово Корнелия произнесла настолько тихо, что Пьер наклонился к ней, пытаясь расслышать лучше. — С магглами? — Тверже повторила она, потянувшись к его уху. — Нет, — покачал головой Пьер, отдавая две лакированные карточки работнице за стойкой. — Этот отель уходит корнями к Мраксам. Они потеряли его, когда в Лондоне началась массовая застройка. Им не смог помочь ни один юрист, потому что дело рисковало нарушить закон Министерства.       Парень, сбросив по пути сюда все напряжение несколькими сигаретными затяжками, теперь беззаботно салютовал знакомым. Совсем не испытывал дискомфорта перед поразительным количеством чуждой и обманчивой роскоши.       Он не был рожден в ней. Вообще. И потертости на его скромном пиджаке бросались в глаза чаще, чем витиеватые позолоченные узоры на стенах. — Вся восточная часть предназначена для нас, — акцент особенной ноткой упал на последнее слово. Корнелия, приблизившись к нему, постаралась избавиться от холодка на внутренней стороне ладоней. — Считай, что таким образом мы отдаем дань нашим истокам. Здесь собиралось столько поколений, — искренне впечатление вмазалось в изгиб улыбающихся губ. — Когда-нибудь я тебе расскажу.       Его спокойствие передавливало десятки голосов. Слышалось яснее цветочных композиций, постепенно убавляя тревогу и в ней. Одетые в странные, но тем не менее великолепные наряды, магглы едва одаривали их взглядом на пути к центральной арке. Для волшебников предназначался правый проход — он почти незаметно мерцал в приглушенном свете настенных ламп.       И, оказавшись среди овальных столов в уединенном зале, Корнелия непроизвольно задержала дыхание.       Да. Предчувствие не обмануло ее. Помимо нескольких знакомых силуэтов, нашлись еще и те, что она возжелала бы не видеть. У бара расположился мистер Лестрейндж, расслабленно попивая напиток из бокала на тонкой ножке. Каждый клочок огромного помещения утопал в полумраке и лишь над игральными столами парили низкие лампы со старинными абажурами, отбрасывая достаточно яркий свет на зеленое сукно.       И пока Пьер ставил ставку ее деньгами, Корнелия старалась выработать в себе хоть какой-то защитный механизм. Потому что гости, обернувшись на них, выделили именно ее. Вежливые взгляды поползли по наряду, одобрительно отмечая классическую изысканность, а не пошлую броскость. Дамы, не видя в ней конкуренцию, приветственно улыбнулись и вернулись к распитию коктейлей. Мужчинам потребовалось чуть больше времени. Стараясь не задумываться, сколько из них могли видеть сходство между ней и Гарольдом, Корнелия двинулась к официанту.       Пузырьки лениво лопались на поверхности шампанского. Первый глоток освежил, но не снизил градус скованности. Сладкая рябь пробежала по языку, затянув желудок в голодном спазме.       Она ведь так и ничего не поела перед выходом. — Я верну все до последнего сикля, — Пьер нежно коснулся ее локтя и бегло взглянул на поблескивающие губы. — Пойдем, провожу за свободный столик. Можем перекусить, пока тут спокойно. Или с кем-нибудь поговорить. В основном все обсуждают Фаджа и проценты в Гринготтсе, — объяснял он, аккуратно ведя их вдоль свободных столов. — Ты боишься? — Нет, — помедлив, ответила она и поправила тонкие бретельки. — Никто тебя даже не запомнит. Мы для них слишком мелкая рыбешка.       Не то чтобы Корнелия врала. Атмосферу разбавляла живая музыка: струны виолончели превосходно подходили клавишам рояля, а аккомпанировала им поющая девушка. Пьер нашел укромное место в углу, освещенное лишь несколькими свечами.       Она знала, что он сдержит обещание. Такое происходило не раз. Но сомнение в правильности выбора тяготило все сильнее и сильнее, припоминая, что Гарольд тоже доверял. И его предали. Каждый ее день начинался одинаково.       С тех же самых слов. С писем Блэков и Малфоев. С вопросов. Они настолько въелись в рутину распорядка, что отвлечься сейчас на плавающий кубик льда в бокале казалось немыслимым.       Корнелия взглянула на Пьера, набирающего на тарелку фрукты. Он рос одновременно с ней в одной гостиной и совсем скоро собирался навсегда исчезнуть, подарив несколько острых эмоций напоследок.       Как стеклянный шар с игрушечными домами и снегом, так и этот вечер превращался в памятную безделушку. Будто бы его намерением всегда было показать Корнелии другой мир. Не тот, что прививали с детства. Его бы показали только, чтобы припугнуть. — Ты правда веришь, что Фадж ушел по своему желанию? — Она пригубила из бокала.       Закинув пару виноградин в рот, Пьер красноречиво двинул бровями. Откуда-то он об этом знал. Ее ровесник. Чем же отличалась его осведомленность от осведомленности Джеммы? — Думаю, что его заставили. Я не могу сказать тебе больше просто потому, что это… это касается Теона, — мелкие косточки упали на салфетку. Его бокал снова наполнило что-то древесное, сильно подходящее оберткам сигар во рту престарелых женщин. — Вот о Блэках лучше ни с кем не говорить. Особенно, здесь.       Вот как.       Теон знал. — Ладно, — Корнелия прислонилась к мягкой обивке. — А теперь хорош ёрничать и скажи мне, где найти Аугустуса.       Свободное доселе пространство таяло с потоками прибывающих. Им открылся слабый обзор на игровые столы; высокие перегородки прятали четкие линии улыбок и крепких рукопожатий. Крупье в одинаковых темных жилетах разбредались по своим позициям. Пару глотков, способных выбить из нее окончательную усталость, плавали на узком стеклянном дне. — Он очень любит много курить в тишине, — бросил Пьер перед тем, как подняться. — Поешь, — его рука пододвинула к ней тарелку, вместившую, как и сладкое с фруктами, так и мясное. — Мне пора.       Вяло махнув рукой, Корнелия обвела взглядом старые портреты магов-основателей этого поместья. С каждой секундой тугой комок переживаний расщеплялся от действия одного лишь бокала. Макушка быстро нашла мягкую спинку кресла. Глаза заволокло дымкой. Послышался шорох поджигаемых сигар, звон бьющихся друг об друга бокалов. Зашелестели платья. Клацали по паркету каблуки, попадая в такт клавишам.       Чувство необъяснимой свободы заплясало на кончиках пальцев. Переживания расплавились в накатившем жаре. Ее щеки, вероятно, напоминали две красные кляксы. По обстановке, теряющей формальность, голову перестали посещать мысли о поджидающей их беде. Будто бы мир не знал никакого Волан-Де-Морта.       Будто бы зло существовало лишь в гранях ровных карт. Скрывалось за алчным блеском в затемненных радужках.       Заскрежетали выдвигаемые кресла. Корнелия раскрыла веки. Очертания предметов слегка размазались и восстановили свою четкость через пару секунд. Она поднялась, с благодарностью приняв еще один бокал от официанта, и двинулась в центр зала. Стулья у бара пустовали. Дамы продолжали увлеченно болтать, совершенно не обращая внимания на поднявшийся шум.       Слуха коснулся глухой щелчок. Он мгновенно затерялся в громком и низком хохоте, в отзвуке ударяющихся об стол фишек и приземляющихся пепельниц — в первой партии, собравшей пятеро мужчин и заинтересованных зевак рядом.       Пьер приподнялся, выискивая ее. Пора. От нее требовался минимум. Пару затяжных взглядов, слов и короткого поцелуя на удачу. В незначительные жесты он верил больше, чем в случайность выпавшей комбинации.       Выйдя из тени, Корнелия приблизилась к нему. Крупье тасовал колоду обученными движениями: динамичными и резкими, на потеху публике. Пузырьки шампанского все еще тлели на языке. И обжигающим маревом вязли во внутренностях. Рассеянный взор напоролся на сухой заинтересованный. Медь в зрачках плавилась от покрасневшей кожи ее шеи. — Познакомишь? — Нет. — Без промедлений отрубил Пьер. — Она со мной. Имей совесть, Лестрейндж. — Итан, гляди, у парнишки прорезались зубы, — хохотнул другой собеседник, задев локтем своего соседа. Красный пиджак едва ли по швам не трещал на его плотном теле. — Будет интересно глянуть, как ты ими будешь собирать мои фишки с пола. — Для такого есть целый штат уборщиков, — отмахнулся Пьер, вальяжно разведя ноги. — Попросишь их, если сам дотянуться не в состоянии. Такое пузо простительно только беременным.       Алкоголь смаковал рефлексы, превращая их в вату. В неопределенный комок нервов, способный улавливать лишь хорошие эмоции.       Корнелия не сразу осознала, что белые и прямые пряди принадлежали не старшему Малфою. Хотя они были похожи: в прямой осанке, широких плечах и высокомерном выражении бледного лица. Седрик, облизнув губу, улыбнулся ей и игриво поиграл пальцами в воздухе. — Диана, — фальшиво представилась она, сглотнув слюну. — Поучись у нее манерам, сопляк, — ухмыльнулся Седрик, демонстративно оставив на ее ладони короткий поцелуй. — Ну наконец-то! — дым густо скапливался над запотевшими стенками бокалов. Названный Итаном мужчина переместил сигару в уголок морщинистого рта и взглянул на тень, подошедшую к единственному креслу. — Тебя ждать, как девку на первом свидании.       Салазар.       Корнелия стиснула кожаную спинку, вонзив ногти непозволительно глубоко. Будь смешки более тихими, каждый услышал бы этот страдальческий треск.       Профессор Блэк…       Нет. Это был Калеб. Калеб Блэк занял последнее место.       Крупье кивнул ему, и, попросив тишины, принялся монотонно объяснять правила, в повторении которых никто не нуждался. И оттого мужчины продолжили переговариваться тихим тоном, подзывая официантку за добавкой спиртного.       Калеб попросил нечто бесцветное, приправленное двумя кусочками лайма и льдом. Низкий бокал появился перед ним быстро. Он медленно отпил и небрежно бросил стопку перламутровых фишек в общую груду в центре стола. Его первая ставка морочила ее мысли номиналами. Здесь мог быть чей-то дом. Жизнь. Они могли бы сыграть на что угодно, потому что жадность быстро теряла интерес к деньгам. — Понятия не имею, о чем ты говоришь. Мои бежали ко мне раньше, чем я нажимал на звонок — Блэк расстегнул пиджак.       Без мантии он смотрелся иначе. Она ясно видела линию плеч, шею, тронутую броским и длинным шрамом. Рукава рубашки собрались в сгибах локтя. На обнаженных предплечьях не было ни единой черной кляксы, напрочь отметая любое предположение о его причастности к Пожирателям.       Появление профессора повлияло на нее сильнее, чем на Пьера. Тот даже не шелохнулся. Отшучивался на вопросы о возрасте и попивал виски, не разрывая с ней прикосновения, которое совсем скоро стало достаточно откровенным.       Медля, Корнелия отошла на шаг. На немой вопрос нашелся только один ответ.       Да. Это была она.       Тоже без формы. Без стандартного зеленого галстука, строгой в покрое длинной юбки и шеврона, пришитого к серой жилетке. В его радужках не объявилось ни грубой стали, ни укора, привычного для других стен. Еще не видевших их такими.       Увидев ее, Блэк приподнял брови в легком удивлении. — Предлагаю изменить ставки. Пока не начали.       Корнелия отвлеклась на коротнувшую в движении мышцу под рукой. Пьер повел плечом, сбрасывая ее ладонь. Ей стоило…       Ей стоило всего отвести взгляд от Калеба и исправить ситуацию натянутой прохладной улыбкой, как бы указывающей, что их встреча тут — одна из пресных случайностей. Только платье вмиг показалось не тем. Бретели — слишком тонкими и давящими. Вырез — излишне глубоким. Мелкие жемчужины в ожерелье подчеркивали его больше, чем белая отделочная лента по краям. — Если кто-то из вас бестолочей вновь предложит свой сарай, я выйду в ту же секунду, — скучающе предупредил Седрик. — Я хочу вновь ощутить страх потери. — Пусть дама решает. Иначе мы со своей фантазией начнем играть на очень плохие вещи, — предложил седоволосый Итан, подтянув к себе пепельницу. — Будьте добры, Диана.       Неожиданность предложения сжалилась над ненастоящим именем, выбросив желание отвернуться. Две пары глаз цепко дернули слои ее стойкости, так что в следующую секунду Корнелия взглянула на свои пальцы. Они неловко сжимали бокал. Ответа ждали незамедлительно.       Она не могла отделаться от ощущения, что ее успокаивающе поглаживали по левому плечу. Только невесомо. Седрик сидел справа. Эта часть тела была трижды опущена: и морально, и физически. В какой-то момент профессор перестал смотреть на нее, и грязь дотянулась до левого бока.       Они не прерывали сделку. Седрик обладал достаточным сочувствием, чтобы не говорить с ней об их секретах при остальных. Но даже так его безмолвное требование повисло перед ней, возвращая к темницам Азкабана. Отмотало время на две недели назад, заставив подавиться тем отчаянием и неизвестностью, толкнувшей ее подписать с ним невидимый контракт.       Корнелия понимала, чего он хотел. И почему так въедливо смотрел, скрестив на столе пальцы. — Я никогда не видела, как играют на волшебные палочки, — сухость в горле чуть исказила непринужденность тона. — Вам ничего не стоит проиграть дома. Потому что вы к ним не привязаны.       Клавиши остановились, подчеркнув ее слова громкой тишиной. Та слышалась всего секунду. Может быть, две. Пока за отдельными маленькими столиками не возобновились неестественные обсуждения семейных традиций. — Это… — задумчиво прицокнул Итан, стряхнув пепел на разноцветное дно. Мозаика цветов почернела от окурков, — просто грандиозный вариант. То, что нужно.       Он выложил свое древко первым. И, оглядев мешкающихся игроков, поторопил их. — Ну же. Бойтесь опозориться, а не потерять свои осиновые веточки. Все равно их даже на переработку не сдать.       Она ведь могла предложить многое. Молниеносное и хлесткое понимание четко вырисовывалось на лице Калеба, пока он прокатывал по стеклянному кольцу бокала остатки водки. И, не моргая, следил за заполняющимся серебряным подносом. Это был совершенно запретный ход. Понятный по слишком прямому взгляду Седрика, которым можно было поджечь напряжение за столом.       Оставив в покое напиток, профессор приблизился к столу. Ее зрачки практически вытеснили радужку, когда последнее древко приземлилось на белоснежную салфетку. — Я бы хотел сыграть на ваши фамильные побрякушки, но раз выбор сделан, — Профессор в упор посмотрела на Корнелию. — То пусть будет так.       Догадка оттеняла расслабленность в темно-зеленых глазах. Она остро ощутила, как профессор оставил царапину на ее ментальных щитах. С момента его появления, Корнелия колдовала над своими мыслями, то пряча их в дальний угол сознания, то придавая им ложный вид.       Было бы намного проще сосредоточиться, не циркулируй в ее крови достаточное количество шампанского. Оно подталкивало быть откровенной, а не вестись на провокации и интриги.       Сгорбленная спина показалась в проходе широкого балкона. Открылись стеклянные двери, пропуская на белую плитку тень с развевающейся на ветру мантией. Мелькнула портсигара в дряблой руке. Корнелия отвлеклась от разглядывания палочки, проследив за низким мужчиной. Он остановился у ограждения. И закурил. — Прошу меня простить, — прижав руку к груди, она сердечно попрощалась с компанией. — Пусть игра будет долгой.       Легкий наклон. Карты Пьера оказались в ее руке. Под изумление остальных, Корнелия поцеловала мелкую стопку и вернула их парню. Губы дрожали от осязаемого ожога на щеке — так мог только один человек за столом. Профессор даже не сдвинулся на миллиметр, наблюдая за ней с исключительной внимательностью. Не то чтобы его спокойствие отличалось чем-то от огня.       Но оно проникло вглубь. Пока она дарила удачу другому, показательно желая поражение всем остальным.       

      ***

— Я не думал, что увижу тебя раньше похорон Гарольда, — в приветствии просипел Аугустус, запоздало заметив ее появление. — Папочка знает, в какой компании ты проводишь время?       Низкий и прокуренный голос был лишен всего живого и светлого. Звучал подобно ржавой жестянке застрявшей между работающими механизмами. Как грубость в физическом воплощении. — Донесете? — Корнелия остановилась возле него, уперевшись в каменные холодные ограждения.       Этот человек в самом деле мог зваться худшими прилагательными. И не потому что имел отталкивающую внешность. Тонкие каштановые патлы едва ли напоминали волосы, свисая с узких плеч. С мерзким булькающим звуком воздух проходил через его скрюченный нос. Много раз сломанный. Изогнутые на концах низкие брови добавляли взгляду расчетливую жесткость.       И только частое кряхтение, да затяжное глубокие морщины выдавали в нём по-прежнему волшебника, а не живого мертвеца. — Я уже достаточно попугал его, — Аугустус самодовольно хмыкнул. — В свое время мы с Бет много ругались из-за этого.       Бет?       Не привыкшая к этой форме имени, Корнелия непонимающе нахмурилась, чем развеселила его. Гарольд никогда о нем не рассказывал. И хоть обсуждение коллег часто прерывалось в самом начале, дочери позволяли услышать некоторые подробности об особенных работниках Министерства. — Ты знаешь, куда ты пришла? — мужчина вынул из перекошенного рта пожеванную сигарету, прервав ее размышления о нем. — Аугустус Руквуд, — представился он, не став ждать ответа. — Не называйся мне. Этот мальчик прислал мне двадцать писем за эту неделю. Во всех он говорил, что тебе нужна помощь.       Из-за объемных портьеров, приглушенного света и передвигающихся силуэтов им была видна лишь часть игорных столов. Со своего места Корнелия видела прямую спину крупье, закрывающую Пьера. Непроницаемая маска профессора Блэка превратила его в бездушное изваяние. В покере проигрывали совсем не из-за отсутствия удачи. Во всех кругах, низших и высших, шулерство встречалось в каждой игре. Зачастую те, кто не брезговал врать, получали все.       И Корнелия думала, что Блэк считался в их узком кругу именно таковым. Маскировал обман под честность. — В поместье Мраксов, — невозмутимый ответ вырвал из него гадкую ухмылку. — Можете считать меня кем угодно. Но только шляться где попало я не собиралась. Так вышло.       Он затянулся, выпуская отвратительную хрипоту. Тому причиной была искривленная носовая перегородка. Внутри музыкальная игра явно баловала тонкий слух гостей. Из-за плотно закрытых стеклянных дверей им оставалось слушать только завывания ветра и молчание друг друга. — На, — Руквуд неожиданно снял с себя шерстяное пальто. Без уговоров накрыл им ее открытые плечи и отошел на достаточное расстояние. — Бет говорила, ты быстро заболеваешь.       Он удивил ее. Притронувшись к грубой материи, Корнелия с сомнением приняла этот жест. Странно. Она ожидала услышать вонь старика, доживающего свои годы. Но вместо этого был навязчивый и терпкий парфюм. Что-то классическое для мужчин его возраста: амбра, дым, восточные специи. — О чем именно писал Пьер? Мне он говорил, что вы должны ему золото. — Он не врал, хотя я бы предпочел другую формулировку, — Руквуд издал невнятный смешок, поглотив дым. — Приглядывай за ним. Он слишком доверяет жизни. — В мои планы не входило быть няней, — Корнелия скрестила руки на груди, возвращаясь к единственной причине, по которой она выносила его присутствие. — Вы знали мою мать. Что Пьер вам писал о ней? — Ты поцеловала его карты, — мужчина повернулся, уткнув укоризненный взгляд в нее. — Это личный жест любого игрока. Догадываешься, кто обычно занимался таким? — Он приподнял бровь в риторическом вопросе. — Любовницы. Жены просто брезговали показывать причастность к играм своего благоверного. Особенно, если те чаще проигрывали.       В его словах была доля логичной правды. Но за всю свою жизнь Корнелия не задумывалась о Пьере таким образом. Для нее он всегда был… таким же студентом Слизерина: достойным ее общения и времени. Их объединила не любовь к одному делу. А реальность в замке, наскучившая уже на второй месяц обучения. — Умерьте свою фантазию, — осадила его Корнелия. — Я бы хотела поговорить с вами о другом.       Ее задевало его равнодушие. И то, с какой молчаливой небрежностью он тряс тлеющим кончиком, избегая прямых ответов. Будто бы ее просьба была не важнее горстки пепла и уже лишней для его легких затяжки. Борясь с недовольством, она принялась выжидающе шагать вдоль балкона. Мужчина, увидев ее раздражение, только хохотнул и закашлял. — Остановись, пока не поздно, — Руквуд швырнул потушенный окурок в темноту. — Бет бы сказала тебе именно это. Она погибла, потому что добралась до той информации, знать которую никому не положено. Я смотрю на тебя и вижу, что ты на том же самом пути.       В его глазах обнажилась неприятная сущность любой правды — боль. Он притронулся к ограждениям. Нашел в них опору и заговорил медленнее, погружая ее в изнанку их мира. Корнелия остановилась.       Могла ли она?..       Брось.       Легилименция на бывшем невыразимце доставила бы множество проблем.       — Я работал с ней в отделе тайн, — невозмутимо продолжил Руквуд, прочистив горло. — Только по другую сторону. Бет собирала сведения ради мира. А я…       Он не закончил. Потому что Корнелия не была глупа и несколько скупых, но метких слов, образовали в ней целостную картину. Знания, доставшиеся от Элизабет, только дополнили предположения. Дурное предчувствие, наконец, нашло свою причину. И закралось в память, по неосторожности дернув завесу с болезненными воспоминаниями. Ярость последовала незамедлительно.       Его голос тотчас превратился в неразличимый звук. Корнелия сорвалась вперед. Кончик древка врезался в выпирающий кадык. Мерзкий злобный хохот нарастал в трясущемся горле.       — А я все думал, кто победит из нас двоих, — хрипя, оскалился Руквуд. — Меня посадили в Азкабан, но я вышел. Но вот Бет… Бет уже никогда не выйдет. У нее был шанс перейти на нашу сторону. Я звал ее и не один раз.       От холодного воздуха тряслись зубы. Дрожь, охватившая ее тело, сильнее всего била по пальцам, отчего древко выскальзывало. Стиснув палочку сильнее, Корнелия дернула левый рукав его колючего свитера.       Ей показалось, что череп зашевелился вместе с пастью змеи, намереваясь проклясть ее. По нестираемым чернилам мазнуло зеленым блеском — светящийся в жилах яд просочился наружу. Злой рок и несчастье. Весь ужас собрался именно в глазах. Корнелия оторопело подняла взгляд на его залитое мрачным торжеством лицо. — Теперь ты понимаешь, — вкрадчиво повторил он, — куда ты пришла.       На спину точно легла тяжесть. Пробравшись внутрь, она бросилась к ее позвонкам, ломая их как прутики. Корнелия не понимала, чего в ней больше: бессердечия к человеку напротив или удивления, перетекающего в стадию парализующего шока.       Перед ней стоял Пожиратель. И Пьер ни сказал об этом ни слова. — Убери палочку, — приказал Руквуд, тронув тонкое девичье запястье. — И мы поговорим.       Острый конец сильнее прижал пульсирующую жилку. Под ним простирались метра три высоты, а у земли — холодная узорчатая брусчатка. Корнелия остервенело сбросила с кожи мужские пальцы, практически вдавив его в перила. Он мог бы воспротивиться. Только кашель, душивший его слабую грудь, усилился.       И видимо, дрожащее в притоках магии древко говорило с ним на особенном языке, что Руквуд сдался, подняв руки. — Говори так. Я слушаю, — процедила она.       А затем показался взрыв. Мелькнувший всего на мгновение в мыслях. Между ними протянулась невидимая нить, раскрывшая подробности. И Корнелию будто бы переместили во времени и бросили в Министерство в ночь на тридцать первое августа. Доживать последние минуты перед обрушением. Видеть все своими глазами — ярко, отчетливо и болезненно. Выбранная им тактика сработала настолько хорошо, что ее пальцы невольно протолкнули палочку глубже и остановились в миллиметре от хрящей.       Слюна собралась во рту. Ненависть раскалилась добела. Всего на минуту Руквуд показал ей события того дня. Он был там. Столкнулся с Гарольдом на перекрестке. И аппарировал за пару секунд, оставив Хейла в растерянности. А после…       Хлынул мороз. Ветер оглушительно пронесся между ними. Память, переполненная кровью, захлопнулась, выбросив ее на высоту третьего этажа — в мир помпезной и уродливой роскоши. Корнелия сжалась. Чувство, толкнувшее ее в пределы мрака, уже не напоминало обыденную злость.       Это было нечто другое.       Чужое и свирепое. Шевелящееся в ней вместе со змеей на тонком предплечье. — Если не хочешь закончить, как твоя мать, брось свои поиски, — заговорил Руквуд тем голосом, что так перекликался со злостным шипением, возникнувшим в ее голове. — Подумай о своем отце и сестре.       — Кто убил ее?! — Вырвалось из нее. Столь же страшно, как и те фрагменты в его сознании.       Невменяемо.       Корнелия наклонилась над отвратительной плотью. Нужен был всего лишь один взгляд. Прямой, чтобы попытаться попасть в его разум вновь и раскрошить каждую мысль в поиске ответов.       Только Руквуд более не собирался потакать ее желаниям. Собрав всю силу, он, что есть мощи, оттолкнулся от ограждения и шумно задышал, хватая ртом воздух. Старческая морщинистая ладонь нащупала платок в кармане брюк. Он вытер каплю крови в уголке рта, размазав грязь по щеке. — Может быть, ты извлечешь из этого урок, — процедил Аугустус, и в губах его мелькнул намек на ухмылку. — Или похоронишь себя. В любом случае, уже ничего нельзя исправить. Темный Лорд вернется. Жаль, что к тому времени я буду мертв.       Тяжесть намерений поглотила древко. По напряженным фалангам прокатилась сила — кровожадная и темная, жаждущая разрушений и смертей. Она несла в себе ужас, отпечатавшийся в веках Элизабет. Ярость Гарольда, когда шум взрыва смолк и наступила тишина.       Она была такой же и сейчас. Смерть сгущалась в мыслях, обретая собственный запах. Корнелия задышала им глубже, прежде чем совершила непоправимое. Обернулась на раздавшийся позади скрип вместо того, чтобы выпустить Аваду.

***

      Ледяная вода ползла по телу, впитываясь в платье. Ткань тяжелела с каждой секундой, принося дискомфорт. То была ничтожная крупица, осколочная грань среди усиливающегося отчаяния. Едва успев задержать дыхание, Хейл прижала к груди трясущийся в рыданиях подбородок и отвернулась к стене, выложенной мелкой плиткой.       Ее развернули обратно и напоследок окропили мелким холодным крошевом по самую макушку, усилив напор подачи воды. — Успокоилась?       В склеры словно капнули кислотой. Они жгли от невыплаканных слез. Их набралось достаточно за последнюю минуту, и, видит Салазар, она пыталась успокоиться. Пока под сопротивляющимися ногами мелькало красное ковровое покрытие, пока расплывался теплый настенный свет и пока дверь с грохотом не закрылась за ней — Корнелия взывала севшим голосом к самоконтролю до тех пор, пока ее не затолкали под душ.       Легкие сжимались от проглоченной воды. Трясущиеся пальцы прильнули к самому щемящему — к опущенным плечам, покрытым мурашками. — Переодевайся и на выход, — продиктовал Блэк, прокрутив вентиль. Последняя капля приземлилась на его помятый ее рукой воротник. — Даю минуту. Иначе будем говорить только под Империусом.       Разочарование било по костям от вида бежевого кафеля, зеркала в золотой оправе и стопки нетронутых полотенец. Будто бы от нескольких секунд темноты локация должна была смениться. Хотя бы на испачканные копотью стены «Дырявого Котла». Или на один из пустующих коридоров Хогвартса, в котором ее появление застали бы ошеломленные картины.       О собственной спальне она думать не смела.       Корнелия затянула потуже пояс халата, думая о том, что тонкая полоска жемчуга на шее превращала ее горе в неестественность — разве сочетались разодранные пальцы и охрипшее горло с неприкрытой роскошью? Точно, нет. Содрав ожерелье, она прерывисто вздохнула. Ручка двери поддалась не сразу.       Руквуд мог поплатиться за свои слова. И капля его боли не сравнилась бы с той чудовищной агонией, постигшей ее в памятное начало сентября. Когда вместо мерного покачивания вагона тело прозябало у свежевыротой могилы. Когда плечи опускались под тяжестью вины, а не из-за шерстяной мантии.       Она бы…       Мгновение превратилось перед ней в вспышку — эта секунда задержалась в уголках глаз, скрыв от нее движение в проходе комнаты. Ускорив шаг и недолго думая, Корнелия бросилась к профессору и наотмашь ударила его по щеке.       — Это было моим решением! — обвинительно заскрежетал ее голос. — И только моим! Как благородно спасти жизнь крысе, которая гордилась своей меткой, а не пыталась избавиться от нее!       Один Салазар мог знать, где сейчас прятался Руквуд. Напиваться, или, наслаждаться количеством посеянных могил в личном кладбище. И, поскольку ему были чужды угрызения совести, Корнелия даже не надеялась получить раскаяние. Стертые помутнением фрагменты плясали на внутренней стороне век.       Он показал ей практически все. Об этом контакте так часто говорил профессор Блэк, тренируя в них Легилименцию.       Опустив руку, она потерла горящую от прикосновения кожу. Звонкое эхо продолжало шуметь в ушах. Пока его не вытеснил тихий кашель, раздавшийся за спиной. Корнелия обернулась, встретив силуэт у комода с виниловыми пластинками. В опухших глазах засеменила догадка, а вместе с ней и ирония. В ответ, практически бессовестно, на нее пялилась девушка. — Мне ты такого никогда не позволял, — сухо подметила незнакомка, уперев холеные пальцы декоративную пленку. — Знала бы, что дело только в отельных халатах, встречала бы тебя только так. — За все время у тебя хватало ума не глупить, — без особого желания ответил Блэк, повернув голову обратно. — Очень надеюсь, что ты не потеряла это качество и догадаешься, чего я хочу от тебя сейчас.       Корнелия назвала ее имя мысленно. Не по изгибу тонких подкрашенных бровей, а по светлому оттенку прямых волос, украшенных блестящим ободком. Чем-то напоминающим тиару, если бы в такую драгоценность допускался шелк.        — Я не буду ждать, — Элион повела плечом, нарочито игнорируя упавшую к локтю лямку. — Утром я должна быть в конгрессе, а перед этим успеть навестить бабушку. Полагаю, четыре тысячи галлеонов для тебя не такая уж и большая потеря? — Оставь мне адрес той семьи. Я свяжусь с ними сам.       Точно так же, как гостья не замечала мокрых следов на паркете, профессор не обращал внимание на свою покрасневшую щеку. Часть ногтя зацепила уголок его рта. Свежая царапина едва ли тянула на порез из-за скудной и единственной капли крови. — Славно. Чтобы научить тебя решать свои проблемы самостоятельно, нужно всего лишь найти мелкую девчонку. Один удар и ты становишься другим человеком, — с затяжной усмешкой проговорила она. — Миллеры не принимают почту уже очень давно. Будет интересно узнать, как ты собираешься связаться с пострадавшей стороной без моей помощи.       Стоя в ванной на затоптанном коврике, Корнелия не чувствовала пределов своей злости. Это чувство бродило внутри, и, не найдя утешения, разрослось, точно как ядовитый плющ. Любая рациональная мысль чахла в утробе, не успевая разродиться до состояния эмоции.       Здравой эмоции.       И не то чтобы разочарование можно было назвать плодом сумасшествия. Но именно из-за него ее ладонь взметнулась к лицу профессора. То, что никто не должен был увидеть, стало не самой приятной колкостью разговора.       Солнечная девушка с фотографии умела не только широко улыбаться. Бить, не касаясь, получалось так же хорошо. Профессор стоял неподвижно, едва ли выдавая в себе хоть что-то кроме физиологии: кровь приливала к месту удара, бурлила в вздутых на шее венах.       И почти затмила взгляд, но Элион вовремя подняла руки, капитулируя. — Посылка придет на старый адрес, — она двинулась к выходу. — Хотя, к чему мне говорить секретами, верно?       Лишь здесь, совсем нехотя, ледяные глаза нашли Корнелию. — В Хогсмиде уж ты точно успела побывать.       И если то была проверка, Хейл не нашла нужного ответа и отвернулась к окну. Молчание очень редко выступало единственным аргументом. В этот раз оно смело все сомнения напрочь, потому напоследок номер пронзило осязаемым укором.       Будто бы они не имели права делить воздух в одном помещении. Не говоря уже о том, чтобы знать имена друг друга.       Неожиданный момент стремительно забылся. О нем напоминал один только запах: сладко-шлейфовый, чуть более вязкий, чем одеколон профессора. Элион ушла. А Корнелия пришла в себя лишь минуты спустя, бессмысленно глядя на расплывающиеся от дождя пятна фонарей. — Это было в первый и в последний раз. — Что именно?       Вопрос вырвался из нее наряду с остаточным гневом. Что бы ни происходило здесь до, ее волновало иное. Запретив себе думать об Элион, Корнелия повернулась к профессору. Он молчал. В этом они были похожи. Та тишина, воцарившаяся между ней и Браун пару минут назад, имела схожую температуру. — Всё, Корнелия. От твоего появления здесь до Авады, которой ты чуть не убила волшебника, — не повышая тона, изрек он. — И я всегда хорошо понимал слова. Как и Руквуд, — сурово добавил профессор, намеренно акцентируя ненавистную фамилию. — Поднимая руку и палочку, ты только наживаешь себе проблемы. — Этот человек… — тотчас вспыхнула она, не выдержав. — … Виновен в смерти моей мамы! Мне следовало поблагодарить его за честность или понимающе кивнуть?! — Риторический интерес прошелся по острым граням злостного выкрика. — И только не смейте читать нотации о моих эмоциях. Из-за вас я потеряла его!       С нее что-то посыпалось. Совпадая с ритмом дождя.       Так слезала ненависть, оставляя после себя пустоту. Осколки приземлялись на босые ноги, мешаясь с оторванными кусочками кожицы и слезами. Соль не успевала разъедать блеск на устах. Мелкие заусенцы кровили наравне с внутренностями. Само сердце не сильно поспевало за ее состоянием, все еще находясь где-то раньше. В промежутке между пустым балконом и полутемным залом.       Там где от нее требовалось не больше поцелуя бездушным и потасканным карточкам.       Корнелия вдохнула. Слишком отчаянно и рвано. И, как оказалось, достаточно весомо для прикосновения руки профессора к ее затылку.       Задрожала нижняя губа. Исчез глухой стук ударяющихся об пол слез. Профессор даже слова не сказал, осторожно притянув ее к себе. И это совершенно не вязалось с чем-то романтичным, потому что Корнелия прижималась к его груди в иррациональной попытке оттянуть щемящее осознание. Шанс поквитаться был упущен. А вслед за ним ребра прогрызла безоговорочная вина.       И подобно тому, как тянулось раненное животное к охотнику, склонившемуся над ним, она тянулась к Блэку, надеясь на… На что?.. Если один только он стоял между ней и возмездием.       Какая-то мелкая девчонка действительно была таковой. — Я впервые вижу человека, который настолько плачет по Азкабану, — помолчав, произнес Калеб. — Тебя бы там приняли менее ласково, чем я. — Это был мой шанс, — хрипло повторяла Корнелия, шмыгнув в его рубашку. — Это было самоубийство, — мгновенно парировал Калеб, не вложив в свой голос ни тени насмешки. — Больше никогда не наставляй палочку на Пожирателей. Даже думать об этом не смей.       Или, быть может, снисходительности. Поучительный нрав вновь вклинился в его речи, вернув ему прежний образ. Он оставался ее профессором. Ничем большим. Набором одинаковых взглядов, строгих слов, противоречивых ощущений и мыслей — фигурой, требующей куда больше моральных сил, нежели она могла отдать сейчас.       Боль от переживаний усиливалась, паразитируя в висках. Через промокшую рубашку до нее доносилось сердцебиение — чистый ритм, совпадающий с пульсом в ее запястьях. Горечь самого сильного поражения погибала от притока других ощущений. Корнелия прикрыла веки, прислушиваясь к ним. — Все равно когда-нибудь придется. Руквуд сказал, что Волан-де-Морт вернется. У меня не будет выбора.       Она не желала погружаться в холод вновь. И искать затем тепло, совершая необдуманные вещи. Одна из них заключалась в ее пальцах, скрещенных за его шеей. От прикосновения переставало веять болью. Еще немного — и стянет чем-то более острым и резким, прицелившимся сразу в грудь. — И даже тогда ничего не изменится. Достичь их способностей можно лишь одним способом, — мрачно приземлил ее Блэк, невесомо задев подбородком светлую макушку. — Тебе лучше слушать меня.       Пора.       Корнелия кивнула, и, позволив себе всего секунду, задержалась в его руках чуть дольше. А затем отстранилась. Почти нехотя. Проскользив напоследок ладонью по его чистому предплечью, потому что бессознательно хотелось. — Убийствами. Пытками, — флегматично принялась перечислять она, невольно обняв себя. Чтобы хоть как-то компенсировать опустошение внутри, появившееся сразу, как только их разъединили формальности. — Темная магия подпитывается безжалостностью. Но это на вас не похоже.       Требовалось чуть больше, чем жестокость и агрессия в их привычном виде. Волшебство всегда было о чем-то…. целительном. Спасением в самые ненастные дни. Магглы терпели боль и жили со страданиями, потому что не имели магических зелий, способных избавить их от огромного количества вредных чувств за один глоток.       В таких условиях было легко превратиться в алчное и беспощадное существо.       Что же касалось их… — Нет, Корнелия. Дело не в пытках, — подойдя к столешнице, Блэк открутил крышку стеклянной бутылки. Под наклоном бесцветная жидкость поднялась к узкому горлышку.       Он сделал глоток. Корнелия, как завороженная, следила за каплей, исчезнувшей за его воротником. Приглушенный свет настольной лампы отражался в мокрой дорожке. Ее влажный и хлюпающий нос мог вызвать лишь жалость. — Темные искусства познаются, когда твоих близких разрывает Бомбардой. И ты даже кость похоронить не можешь, потому что человеческое тело навряд ли эволюционирует до такой прочности, — Блэк устроился на диване, беспардонно закинув ноги на кофейный столик. — В Дурмстранге нас проверяли таким каждый день. Это была фикция. Но эффект от нее не заставил себя ждать. Так что все знакомые мне маги пришли к темной силе не из-за жажды жестокости. — А вы? — Корнелия почти не дышала.       Он взял паузу, уставившись в переливающееся разными оттенками дно бутылки. Пространство вокруг исказилось, будто бы превратившись в сцены из чужого прошлого. Оно осязаемо пробежало по нервам. Корнелия, не моргая, практически видела, как призрачные силуэты нашептывали профессору что-то личное. О чем ей было не положено задумываться. — А у меня не было выбора, — просто ответил Калеб пустым голосом. — Когда твоя мать теряет рассудок, пытаясь спасти не только себя, не шибко задумываешься о своем будущем.       Вновь непреодолимо захотелось коснуться его. Корнелия чувствовала себя разбитой, но от его откровения что-то в ней перемкнуло. Оцепенев, она потерялась, не имея ни малейшего представления, что стоит сказать в ответ.       Потому что его случай не подходил ни к одной подбадривающей речи. — Поэтому я понимаю, что творится в твоей голове, — он похлопал рядом с собой, облегчая ее растерянность. — Немного погоди и увидишь, как отец начнет избегать тебя. Я это уже проходил. Только мне было некому высказаться. И втащить от злости.       Стыд обжег правую руку. Корнелия молчала, переосмысливая его прошлое. Сопоставляя с фразами из секретных писем, в которых профессора упоминали редко. Вопросы пробивали себе дорогу, стремясь выбраться наружу, но плотно сомкнутые губы мешали. — Ты обязательно отомстишь. Только не стоит с этим торопиться. — Вы знали, что Руквуд здесь будет?       Обвинительная интонация улыбнула его. Фыркнув, Калеб посмотрел на нее одним из тех взглядов, что засыхал прямиком на коже. — Я не лезу туда, где мне не место, — обрывая любую возможность узнать побольше, ответил он. — А дело с Министерством — именно та самая дрянь. Надумывай себе, что хочешь, но мне было бы приятно, взгляни ты на мое отношение к Руквуду под другим углом.       До нее только сейчас в полной мере доходили обстоятельства, оставившие ее сидеть в номере, переполненном личными вещами Блэка. Корнелия незаметно вдохнула, различая среди парфюма горькую частицу спиртного — лайм быстро растворялся в резкости высокого градуса и невыпущенных затяжках, что сейчас стискивали его челюсть. Он был пьян. — Что вы делали здесь? — Она задала другой вопрос, прислонившись к бархатной спинке. — Это я должен спрашивать, а не наоборот, — Блэк медленно покачал головой.       Каждый его вдох и движение будто бы пропускались через замедленный фильтр. Расслабленный, он полулежал с прикрытыми веками, пока Корнелия боролась с собственным взглядом, застрявшим в расстегнутых пуговицах его рубашки. Выпитое ею шампанское выветрилось подавно, оставив осадок в виде сухости в горле.       А ощущение его рук все еще бродило где-то на ее спине, плечах и изгибе шеи, выбрасывая из мыслей Руквуда. Опуская его значительность до самого минимума.       Что, практически, обездвижило ее. — Мы с Пьером… — Начала она, но так и не закончила.       Пьер. Он так и не покинул зал, и, вероятно, даже не заметил ее отсутствия, ведь выпитый алкоголь губил наблюдательность. Только почему-то в случае с профессором это правило не сработало. Обычно, игры длились до тех пор, пока ставки покрывали хотя бы бутылку брендированного виски в баре.       Взглянув на часы, Корнелия застыла. Было далеко за полночь. — У тебя прямо талант притягивать к себе всякий мусор, — закинув руки за голову, подметил Блэк. — Что отпрыск из моей семьи, что это недоразумение, — он скривил губы в глумливой усмешке. — Кто будет следующим? Обдолбыш с Косой улицы?       Она опешила, округлив в удивлении глаза. Быть того не могло. В то мгновение на поцелованные карты Пьера смотрели все, кроме профессора, донимая ее пристальным и щекочущим вниманием. Совесть и не пыталась высказаться, брезгливо отбиваясь от засевших на картонках микробов. — Может быть, — Корнелия непринужденно пожала плечами. Безмолвно ликуя от его вздернутой брови. — Вариантов множество. Вам ли не знать.       Гордость светилась, упиваясь громогласной тишиной. Отбитая фишка приземлилась на бок, выровняв шансы — она откупилась от тех злючих взглядов Элион и идеального тона ее кожи, не испорченной дефектами. Он это знал. Глупая улыбка лезла, норовя сломать безупречно-равнодушный облик.       Профессор сжал губы. Его взгляд ненароком задержался на ее обнаженном колене. Все же скупые глотки коктейля заострили его внимание на тех чертах, что видеть в иной обстановке было бы непозволительно. — Тогда удачи, — он подмигнул, отыграв так, что все фишки Корнелии обесценились. Разом. — Может быть тебе повезет, и лет через десять мы снова встретимся за игральным столом. Только ты будешь с цепями на запястьях, — циничное предположение звучало грубо.       Но это был далеко не конец. — Обещаю выкупить. Если узнаю, — с заминкой добавил Калеб.       И в этом секундном замешательстве не слышалась уязвимость. Только раздражение. Профессор поднялся. Позднее мимо нее с разительной громкостью пронесся шум захлопнутой двери. В раковине хлынула вода, заскрипел вентиль.       Корнелия вздрогнула, оставшись одна. И почти ощутила вкус его языка, приложившись к горлышку бутылки. Жажда истязала сильнее, чем смущение и последствия.