3. No.5. Pas de deux I

Тайлер сам не замечает, как втягивается в долгие, тяжёлые, но никак нельзя сказать что унылые и рутинные балетные будни. По сравнению со всеми проектами, над которыми он работал раньше, этот — самый сложный, амбициозный не только для него, но и для всех тех людей, которые становятся героями его репортажей: артистов и музыкантов, хореографов и гримёров, декораторов и осветителей. Ослепительная, преисполненная хрупкой звенящей элегантности картинка фасада, очерченная прямоугольником в сто три на девяносто футов, изнутри оказывается сложным, тяжеловесным и неповоротливым механическим организмом, в котором задействовано слишком много деталей, и от действия любого, самого маленького и незначительного винтика зависит безупречная работа всей системы. Он погружается в этот мир с головой, ведомый Мэрилин Торнхилл. Поле его деятельности не ограничивается только репетициями, хотя, на взгляд Тайлера, это является самым интересным моментом подготовки спектакля. Но нет: Мэрилин приводит его на сыгровку оркестра, где заслуженный дирижёр Реджи Анвар добивается от музыкантов идеального звучания давно знакомой всем музыки; он снимает интервью с Лукасом Уокером и Кентом Ривгрейвом, и если второй кажется ему весельчаком и балагуром, идеально подходящим на роль восторженного Принца-идеалиста, то первый удивляет его спокойным, собранным характером и даже некоторой меланхоличностью, которая исчезает, стоит ему надеть на ноги балетные туфли. Художники показывают макеты богатых декораций: сад и тронный зал в замке Владетельной Принцессы, залитый лунным светом берег озера, страшный утёс, на котором происходит развязка всей трагической истории. Тайлер сквозь видоискатель смотрит, как настраивают сложные системы сценического освещения и проекций инженеры театра, а потом вместе с монтировщиками поднимается на верхотуру над сценой, чтобы, балансируя на колосниках с тяжёлой камерой в руках, понаблюдать за работой тех, о ком обычно никто не думает, наслаждаясь сверкающем зрелищем на подмостках. С огромной высоты из-под потолка театра видно, в насколько сложный хореографический рисунок выстраивается многочисленный кордебалет, чтобы создать обрамление для главных героев истории. К сожалению, Уэнсдей в этот день нет — на сцене репетируют белое адажио Королёва с Уайтом. Тайлер уже достаточно времени провёл, наблюдая за всеми тремя парами, и теперь может подмечать незначительные отличия в дуэтах. Ему даже начинает нравится русская балерина: у неё великолепная техника, широкие жесты, удивительная мягкость и пластичность во всех движениях. Но в своих светло-серых лосинах, розовой пачке и тёмно-бордовой майке Хелен кажется слишком большой, практически огромной. Тайлер жалеет, что не смог посмотреть её примерку костюмов: ему интересно, как смотрится на высокой, атлетичной приме из России белоснежный наряд хрустальной Одетты. Однажды Мэрилин даже организует для него экскурсию в костюмерный цех, где толпа сверхпрофессиональных мастеров наносит последние стежки на многочисленные наряды белых и чёрных лебедей, стражников замка и платья придворных дам. Костюмов основных действующих лиц здесь нет — работу над ними Йоко Танака проводит непосредственно в своей студии где-то на Манхэттене, и Мэрилин обещает Тайлеру, что она договорится с японским модельером о полноценном личном интервью, чтобы у них был отдельный, обстоятельный рассказ о процессе создания костюмов, от стадии эскиза до того момента, когда последний крючок застегнётся на спине Уэнсдей Аддамс, пряча за белоснежным атласом огромную татуировку взлетающего аиста. После съёмки эпизода о работе костюмеров он возвращается в оперу, хотя Мэрилин и отпускает его, заметив, что сегодня они и так сняли всё, что хотели. У Тайлера есть ещё несколько контрактов, с блоггерами и артистами, которые просят снять для них очередные ролики. Но это всё слишком мелко, это можно поручить своим сотрудникам, а для него гораздо интереснее другое. На огромном стенде в служебных помещениях оперы висит расписание всех прогонов с указанием времени и площадок. И на этот день для него было важно одно: на репетиционной сцене должна была состояться репетиция чёрного адажио с участием Уэнсдей Аддамс и Кента Ривгрейва под управлением самого Влада Сутеша. А Тайлер уже прекрасно знает, как мечтала прима-балерина о партии именно Чёрного лебедя, поэтому пропустить такое он не может. И, после быстрого обеда на Бродвее, он уже более-менее знакомой дорогой спускается на нижние уровни театрального комплекса. С Уэнсдей они эти дни практически не виделись. Занятый съёмками, Галпин пропускает большинство репетиций и классов, а если удаётся выкроить время, то попадает то на Дивину с Саймоном, то на репетиции сольных номеров Кента Ривгрейва или Гарриса Сабо. Пару раз они с Аддамс умудряются встретиться за обедом, но в остальное время рабочие графики разводят их по совершенно разным концам огромного театрального комплекса, а к вечеру прима и вовсе может уехать на съёмки какой-нибудь передачи, рекламы или интервью. Репетиция ещё не началась. На освещённой сцене проводит ленивые растяжки Кент Ривгрейв, укутанный в тёплый спортивный костюм. В углу сцены, рядом с рабочим фортепиано, Влад Сутеш, Реджи Анвар и концертмейстер Ингрид склонились над нотной партитурой, то и дело делая пометки на листах. Сзади сцены техники возятся с реквизитом из нескольких стульев. – Мэрилин вроде не говорила, что сегодня будет запись, – произносит Ривгрейв, когда Тайлер бросает сумку в кресло первого ряда и поднимается на сцену. Кент жуёт жвачку и слушает какую-то аудиокнигу. Перед ним прямо на полу лежит телефон, от которого тянутся тонкие провода наушников. При виде Галпина премьер нажимает «стоп» на экране, наматывает наушники на корпус смартфона и, так и сидя на полу, быстро пожимает ему руку, улыбаясь своей раздражающе широкой обезоруживающей улыбкой. – Нет, но Уэнсдей разрешает снимать её репетиции, – пожимает плечами Тайлер, усаживаясь рядом с артистом на серый линолеум сцены и принимаясь настраивать облегчённый стедикам, который он обычно использует при неофициальных съёмках или для работы над видеоблогами. – Ты не против? – Ну, запись никогда не помешает, – фыркает Кент. – Мы часто просматриваем видео собственных спектаклей или репетиций, чтобы разобрать все ошибки. – Репетиции пишутся? – удивляется Тайлер. – Конечно! – Кент указывает рукой туда, где темнотой скрыт второй ярус небольшого зрительного зала репетиционной площадки. – Там же есть стационарная камера, которая фиксирует весь процесс. Признаюсь... – он раскидывает ноги в поперечный шпагат и подаётся корпусом вперёд, растягиваясь. От одного взгляда на его позу у Тайлера возникают фантомные боли в пояснице. Если способности балерин казались чем-то само собой разумеющимся, то гибкость и пластичность артистов-парней продолжала разрывать шаблон представления о возможностях человеческого тела. – Мне кажется, что это больше для страховки от обвинений в домогательствах, – заканчивает Кент и отряхивает ладони. – А то схватишь какую-нибудь чокнутую партнёршу не за то место, потом визга не оберёшься. Обвинит, что ты её облапал. – Что, и такое бывало? – удивляется Тайлер. – К счастью, нет, но сейчас вечно кто-то чему-то недоволен, – хохочет премьер. – Двести лет никому дела не было, а сейчас только не туда руку положи, и всё — ты чёртов насильник и абьюзер. Тайлер усмехается. – Согласись, балет — достаточно эротичное искусство, – пожимает плечами он. – Ну, знаешь ли, стриптиз-клубов и порнхаба в девятнадцатом веке не было, так что придумали балет, – усмехается Кент и поправляет повязку на лбу, которой дополнительно схвачены его длинные волосы. – Только последнее, о чём ты думаешь — это об эротизме, – добавляет он. – Тебе столько в голове держать надо, столько всего контролировать. Ты, когда партнёршу над собой поднимаешь, думаешь в первую очередь, как бы её не уронить, а не о том, как правильно схватить за задницу. Тайлер позволяет себе тихо рассмеяться. Ему нравится Кент — молодой премьер, в отличие от своих рассудительных и более опытных коллег, говорит, что думает, совершенно не думая, что он говорит, и нередко прямолинейно выбалтывает какую-то ахинею, которая на первый взгляд даже не кажется правдой. – А что, бывали и падения? – интересуется Галпин. – Со мной, к счастью, нет, – улыбается его собеседник. – Когда я танцевал в Атланте в «Ромео и Джульетте», я едва не завалил «стульчик» во втором акте. – Заметив недоумение Тайлера он поясняет: – там есть момент, когда Ромео поднимает Джульетту вертикально вверх на одной руке, и она сидит у тебя на раскрытой ладони. – Он вскидывает руку, показывая движение. – Вот я однажды так чуть не свалился, и девчонку чуть не уронил. Причём это было на премьерном показе. – Кент закидывает руки за голову и начинает разминать плечи. – Перепугались мы тогда знатно, её визг, как мне кажется, весь партер слышал. – Он усмехается. – Но ничего, выправился, поймал равновесие, так что сцену мы дотанцевали нормально. Она мне, правда, залепила потом пощёчину за кулисами. – Тяжёлая была? – смеётся Тайлер, хотя сразу понимает, что попытка пошутить вышла глупой и грубой. – Переволновались, – равнодушно хмыкает Ривгрейв. – Для меня это была первая крупная партия, для Лиз тоже премьера. От таких неприятных конфузов никто не застрахован. – А как тебе танцевать с Уэнсдей? Кент на мгновение задумывается, даже забывает делать разогревающие растяжки. Склоняет голову набок, пожимает одним плечом и отвечает: – Она, конечно, супер-профессионал, – честно говорит он. – Мы вместе уже танцевали в прошлом году в Чикаго в «Тщетной предосторожности». Работать с ней… – Кент на миг замирает, подыскивая слово. – Сложно. Она выматывается сама и выматывает партнёров, но зато можно быть уверенным, что спектакль будет идеальным. Я ещё в Чикаго многому от неё научился. А здесь, с ней, с Уокером, да и под руководством Сутеша… – Ривгрейв коротко смеётся и делает долгий выдох. – Не под протокол? – уточняет он, весело глядя на Галпина исподлобья, как будто хочет сцедить грубую пошлую шутку. – Нет, конечно, без записи, – с усмешкой кивает Тайлер. – Периодически ловлю «комплекс самозванца», – признаётся Кент, хохотнув. – Как я, чувак из Атланты, внезапно оказался на одной сцене с Уэнсдей Аддамс, Лукасом Уокером, да ещё и под началом Сутеша и Уимс. Мы всегда думали, это Див выиграет Нью-Йорк. Она-то и мечтала о балетной карьере, я пошёл так, за компанию… – А сейчас ты в главной роли, а она во втором составе? Кент опять смеётся. – Ей этого только не говори, – замечает он. – Хреново, конечно. Не дай бог у Уэнсдей какие гастроли на спектакль наложатся, тогда мне придётся танцевать с сестрой. Вот как мне изображать великую любовь к сестре, с которой мы на одном горшке сидели? – Может, тебе поставят Хелен, – хмыкает Тайлер. Премьер хохочет так громко и заразительно, что даже Сутеш, Анвар и Ингрид перестают возиться со своей партитурой и с интересом поглядывают на них. – Не дай бог, – ржёт Кент. – Она молодец, но мы с ней по росту не сойдёмся. Она, когда на пальцы встаёт, получается на голову выше и меня, и Уокера. Это что за сюжет-то будет, а? Не Ротбарт заколдовал Одетту, а Одетта придавила Злого Гения. Мне кажется, Хелен сюда взяли только потому, что она русская. Див и Уэнсдей на голову выше неё. В переносном смысле. Яркий жёлто-белый свет, бьющий через раскрытые двери в коридор, на миг прерывается, и, обернувшись, Тайлер видит Аддамс. Она входит в помещение, уже одетая в чёрную балетную пачку, держа на плече свою извечную сумку, и складывает в пластиковый кофр беспроводные наушники. – Здравствуй, Влад. Добрый день, мистер Анвар. Игнрид, – она здоровается с троицей у фортепиано и поднимается на сцену, кладя сумку у стены. – Привет, Кент. Тайлер, я не была осведомлена, что ты сегодня в опере. Мэрилин делилась информацией, что у вас по планам посещение ателье. – Да, я вернулся с полчаса назад, – кивает Галпин. – Не возражаешь, если сделаем запись? Влад разрешил. – Нет, я не против, – кивает Уэнсдей и стягивает с ног дутые сапоги, оставаясь в одних пуантах, которые выделяются на фоне её абсолютно чёрного костюма своим светло-бежевым цветом. Следом в сумку отправляются плотные рейтузы и тонкая пуховая жилетка. – Влад, можем начинать? – кричит она в сторону. – Да, давайте приступим, и так времени всё меньше и меньше, – кивает хореограф и, спрятав карандаш во внутренний карман пиджака, окидывает балерину придирчивым взглядом. – Наконец-то твой внешний вид соответствует твоей роли. Реджи Анвар подтаскивает к краю сцены два стула. Ингрид усаживается за фортепиано, ставит на подставку партитуру и принимается листать страницы в поисках нужной сцены. Кент тоже поднимается на ноги. – Я сегодня получила звонок от агента, – сообщает Уэнсдей, встряхивая свою сумку, чтобы утрамбовать одежду. В недрах сумки что-то металлически звенит. – Бостон приглашает в «Зимнюю сказку» Тэлбота следующей осенью. Интересно? Не совсем понятно, к кому она обращается, и Тайлер, вскинув брови, смотрит на танцовщика, потому что ему самому из всего этого предложения было знакомо только название массачусетского города. Кент расстёгивает бомбер, потом стаскивает с себя спортивные штаны и, скомкав одежду в один комок, тоже выбрасывает её за пределы сцены. – Приглашаешь? – усмехается он, явно поняв больше, чем Тайлер. – Зачем я там? У них своих премьеров хватает. Уэнсдей встаёт на пуанты и неспешно делает несколько пируэтов. На последнем Ривгрейв ловит её за талию, и балерина, не останавливаясь, продолжает элемент, поднимая ногу назад в высоком аттитюде и вытягивая вниз и вперёд руки. – Они дали понять, что моё мнение будет определяющим при выборе исполнителя партии Флоризеля, – сообщает она, поднимая обратно корпус и неспешно опуская руки широким жестом. – Я подумала, что тебя может заинтересовать данное предложение. Кент убирает ладони с её талии, берёт за руку и осторожно обходит по кругу, поворачивая замершую на одной пуанте Уэнсдей. Тайлер внимательно следит за её лицом: она по-обычному сосредоточена, но расслаблена, в ней сейчас нет того напряжения, которым звенит каждая клеточка её тела при прогоне непосредственно эпизодов из спектакля. Сейчас, кажется, её больше занимает разговор с партнёром, танцевальные же элементы тело выполняет само по себе, механически, практически не требуя внимания. – То есть Флоризеля и Утрату, не Леонта и Гермиону? – уточняет Ривгрейв. – Леонта, скорее всего, Сойер танцевать будет, – поясняет Аддамс. – Он что-то говорил про Бостон недавно. Она выпускает руку партнёра, вскидывает одну ногу вертикально вверх и тут же опускает, со звонким стуком ударяя пяткой по полу. Даже Тайлеру понятно, что завершение элемента смазалось, и Уэнсдей расстроенно дёргает подбородком. – Действительно, предложение интересное, – кивает Кент, словно не заметил её оплошности. – Я бы подумал. – Аддамс, это что за грохот? – вопрошает Влад Сутеш, подходя к стульям с краю сцены. – Учёбу вспомнила? Уэнсдей посылает в сторону хореографа нечитаемый взгляд и поправляет под водолазкой свой кулон. Тайлеру уже даже становится интересно, что у неё там за украшение, что она никогда не его снимает, несмотря на явный дискомфорт. Он принимается настраивать камеру, краем уха слушая разговор артистов. – Подожди, а ты разве ещё в Америке будешь? – припоминает Кент. – Ты же собиралась в Европу? – Думаю, я смогу вырваться на один прогон, – отвечает девушка. – У меня и так мало современного репертуара, поработать с Уилдоном точно будет интересно. – Я — за, если ты за, – отвечает Ривгрейв. – Потом обсудим. – Хорошо, давайте начинать, – повышает голос Сутеш. – Я так смотрю, Ротбарт и Зигфрид у нас в противофазе, то одного нет, то другого. Мистер Галпин, пожалуйста, снимайте издалека, нам сейчас не нужны помехи. Тайлер кивает и отступает в сторону, поудобнее перехватывая рукоять стедикама. В центре сцены Аддамс опять делает пируэт, а потом театральным жестом вкладывает руку в ладонь Кента, позволяя ему отвести себя к заднему углу. – Я надеюсь, вы все хотя бы на спектакль соберётесь, – мрачно иронизирует хореограф и, бросив взгляд на замершего у стены Тайлера, усаживается на свой стул. Место рядом с ним занимает Реджи Анвар с открытой партитурой на коленях и карандашом в пальцах. – Ингрид, – обращается Влад к концертмейстеру. – Начинаем сразу с пятого номера, с выхода дуэта. Готовы? Аддамс и Ривгрейв кивают, замерев в патетических стартовых позициях: выставив вперёд одну ногу, сцепившись ладонями между собой, отведя свободные руки в стороны. Тайлер видит, как моментально преображается Уэнсдей: какими-то едва уловимыми движениями, разворотом плеч, гордо вскинутой головой, даже на лице появляется нехарактерная для неё улыбка — за какую-то долю секунды в ней не остаётся ничего от девушки Уэнсдей Аддамс или принцессы Одетты. Она сейчас — гордый и жестокий Чёрный лебедь, демоническая королева в заколдованном мире Злого Гения, олицетворение искушения и порока. – Лимон съешь, – усмехается Кент, тоже заметив выражение её лица. – Слишком довольная. – Я сейчас разметаю в клочья все мечты Принца о большой и светлой любви, – парирует Уэнсдей; уголок её губ дёргается в подобии издевательской усмешки. – С чего бы мне не быть довольной? Уэнсдей находит взглядом Тайлера, замершего неподалёку от них с камерой наизготовку, и едва заметно кивает, словно приветствуя. – Готовы? – громко спрашивает Сутеш. – Ингрид, приступаем. Концертмейстер кладёт руки на клавиатуру, секунду концентрируется — и резко ударяет по клавишам, воспроизводя торжественную, почти маршевую мелодию. Принц собирается представить придворным свою невесту, Одиллия готовится занять место королевы не только среди лебедей, но и среди людей. Они ждут четыре мимолётных такта. – Начали! – командует Влад. Но им этого не надо. Одиллия быстрыми лёгкими шагами, сопровождаемая влюблённым принцем, вылетает в центр зала и замирает, вытянувшись на пуантах и победоносно вскинув руки над головой. – Отлично, теперь назад! – подсказывает Сутеш. – Ноги выше! И плавнее, плавнее, как будто ты крадёшься назад... не забывай следить за скоростью... Балерина делает несколько шагов назад, на мгновение замирает в, кажется, четвёртой позиции и тут же бросается вперёд. Быстрый перебор ногами в па-де-буре, едва уловимый поклон вперёд, сразу, не останавливаясь, арабеск с поднятой рукой, переступить ногами, быстрый прыжок в шпагате вперёд — и повторить. – Стоп! – командует Влад, и артисты замирают, останавливается вместе с музыкой. – Кент, не стой на месте. Тут все будут на неё смотреть, но тебе надо перейти для следующей сцены. Идёшь по кругу, и голову держи в одну точку, как при фуэте… Тайлер мимолётно отрывается от экрана видоискателя. Он даже не может винить Ривгрейва. Уэнсдей Аддамс действительно захватывает всю сцену, даже за эту короткую минуту. И это только сейчас, на репетиции, в тёмном зале, в простых спортивных костюмах и без роскошных декораций. Что же будет, когда всё соберётся воедино? – Ещё раз, – разрешает Влад. Артисты вновь отходят в угол сцены, уже не столь торжественно. Уэнсдей вкладывает руку в ладонь Кента и позволяет ему вывести её на сцену, а потом опять: па-де-буре, поклон, арабеск, прыжок, и повторить, и ещё раз… – Аддамс, отлично! – комментирует Влад. – Пируэт после арабеска… и быстрым шагом на полупальцах к Принцу… Во всех движениях Аддамс присутствует лёгкость, какую Тайлер не видел у неё ни на одной репетиции до этого. Если раньше ему казалось, что она превращается в свою героиню с первыми нотами музыки, то теперь он видит, что до этого всё это была игра. Уэнсдей лишь изображала из себя Одетту — да, профессионально, старательно, отдавая себя роли и погружаясь в нарисованный образ. Но Одиллия — теперь Тайлер видит, что именно об этой роли Аддамс мечтала много лет. Балерины Уэнсдей Аддамс больше нет на сцене — на её месте царит чёрная принцесса заколдованного королевства, королева в своём праве, притягательный и искусительный демон. Что там говорил Ривгрейв про эротизм в балете? Тайлер сам поражается своим низменным мыслям, возникшим у него при взгляде на роскошную Одиллию, одетую в простой чёрный костюм и банальную чёрную пачку. Он — один из первых независимых зрителей этой сцены, чьё мнение никак не определяется сложной хореографией и полным философских подтекстов либретто. Он видит только образ, и этот притягательный образ не кричит, но шепчет, пробуждая страшные, низменные желания: взять, покорить, обладать, показать свою власть. Власть всецело принадлежит Уэнсдей Аддамс. – Стоп-стоп-стоп! – опять прерывает репетицию Влад, вскакивая со своего стула. – Кент, просыпайся! Она тебя просто закрывает, тебя нет на сцене! Ты что, подставку для балерины изображаешь? Это не Раб в «Баядерке», тебе тоже надо отыгрывать! – У нас ещё и пируэты не удаются, – добавляет Уэнсдей, поворачиваясь к своему партнёру. – Кент, ты либо спешишь, либо медлишь. – Да, договоритесь, когда ты начинаешь её подкручивать, – подтверждает Влад. – Тут скорость другая, чем в белом адажио. – Может, темп чуть поменять? – предлагает со своего места Реджи Анвар. – Нет, с темпом всё в порядке, – медленно качает головой Ривгрейв. – Давай как в «Предосторожности», – предлагает он Аддамс. – Подскажешь на вращениях, где тебя ловить. – Да, Уэнсдей, веди Кента, – соглашается хореограф. – И, Кент, ещё такой момент. На поддержках не приседай так низко, она и так достаточно отталкивается от пола, ты легко её поднимешь. Он подходит к премьеру и принимается что-то тихо объяснять, то и дело демонстрируя позиции ног. Кент повторяет за ним, что-то переспрашивает, и для верности делает пассы руками, словно таким нехитрым способом создаёт шпаргалку сложной комбинации танцевальных движений. Тайлер уже не раз замечал, что подобная привычка жестикулировать есть у многих артистов, даже у Аддамс. Тайлер опускает камеру и наблюдает за рабочим процессом. Уэнсдей стоит чуть поодаль, не сводя сосредоточенного взгляда с тёмного зала. Потом коротко дёргает головой, переводит плечами и включается в обсуждение сцены. – Давайте ещё раз, с диагонали, – решает Влад и возвращается на своё место. Они заново прогоняют сцену, и Тайлер отмечает, как исправляется Ривгрейв. Складывается впечатление, что с каждой новой попыткой парень начинает дышать всё свободнее и свободнее, расправляет плечи, и больше не теряется на фоне своей партнёрши. Уэнсдей что-то изредка односложно подсказывает ему, как правило на вращениях и поддержках, но теперь Кент и сам ориентируется в движениях, не суетясь на широких позициях. Тайлер понимает, что, несмотря на весь профессионализм премьера из Атланты, позволивший ему получить столь важную партию в Нью-Йорке, Кент ещё не сравнялся в опытности и хладнокровии со знаменитой Уэнсдей Аддамс, но явно находится на верном пути. Смотреть за этим дуэтом оказывается гораздо увлекательнее, чем за танцем Принца и Белого лебедя из первого акта. Тайлер уже посмотрел достаточно достаточно репетиций белого па-де-де не только Аддамс, но и других балерин, чтобы замечать едва уловимую разницу. В роли Одиллии Уэнсдей кажется раскованнее, раскрепощённее — она кружит вокруг Кента-Зигфрида, искушая его своей игривостью и переменчивостью. Протягивает к нему руки, чтобы в последний момент выдернуть ладонь. Поворачивается спиной, чтобы через секунду броситься к нему в объятия. Улыбается Принцу, но не сводит взгляда с задника сцены, где, по замыслу постановщика и декораторов, находится занятый Злым Гением трон. И если Сутеш и Анвар ещё могут наблюдать за ней как профессионалы, то Тайлер оказывается полностью захваченным магией Чёрного лебедя. Он выключает камеру, понимая, что не в силах постоянно метаться взглядом с Аддамс на видоискатель, и принимается следить за репетицией, практически не улавливая команды хореографа «корпус держи!», «тяни руку!» или совсем уж смешное «следи за задней ногой!» – Кент, руку держи ей параллельно, – подсказывает Сутеш. – Уэнсдей, сисон аттитюд великолепный, замираешь в воздухе! Они с Кентом заканчивают серию её сложных прыжков, когда на взмывает в воздух в повороте, отталкиваясь только одной ногой, а вторую вскинув назад, так высоко, что, кажется, каснётся пяткой затылка; в наивысшем моменте прыжка Уэнсдей словно зависает в воздухе, и создаётся впечатление, что единственное, что удерживает её от полёта — рука Кента, держащего её пальцы. Наконец партнёры расходятся по разным краям сцены, и Аддамс начинает диагональ в турах, чтобы в конце опять оказаться в объятиях партнёра и приступить к пируэтам. Её движения парадоксальным образом сочетают в себе тягучую плавность классической «фам фаталь» и лёгкую игривость девушки, готовой к осуществлению своей мечты, и Тайлер не понимает, кого в этом больше — самой Уэнсдей Аддамс или её героини. Тайлер уже достаточно насмотрелся на репетиции, чтобы уловить тот момент, когда балерина начинает замедляться, и ровно в этот момент она что-то говорит партнёру. Кент сжимает её тонкую талию ладонями, вызывая в Галпине прилив беспочвенной ревности, и помогает с оставшимися вращениями. Элемент заканчивается, и Аддамс прогибается в очередном аттитюде, высоко вскинув ногу и вытянув руки далеко назад. – Блестяще! – хвалит их хореограф, когда Кент, повернув стоящую на одной пуанте Уэнсдей, придерживает её в глубоком поклоне вперёд. – Уэнсдей, верхнюю ногу чуть дальше уводи, сейчас слишком открыто получается… опускаешься на полупальцы… крылом ему по плечу… Она легко касается плеча партнёра и тут же отступает прочь, маня, завлекая его за собой. Тайлер ловит себя на мысли, что он и сам уже почти сделал шаг на сцену, готовый бежать за Уэнсдей по одному мановению её крыла. Кент послушно следует за ней, тянет к ней руки — но Уэнсдей выдёргивает ладонь, высокомерно отворачиваясь. Чтобы потом вновь сделать шаг вперёд и разомлеть в его объятиях, в повороте вновь подняв ногу назад, так высоко, что практически касается его спины. Балерина прогибается вперёд, отводя назад руки-крылья, бросает взгляд в зрительный зал — и неожиданно завлекающую, торжествующую улыбку Одиллии сменяет нахмуренность. Но Аддамс быстро ловит себя — достаточно одного окрика постановщика, чтобы она вновь сосредоточилась на хореографии, вновь начала улыбаться хитрой коварной улыбкой и бросать взгляды туда, где, по задумке, должен сидеть Ротбарт. Тайлер неосознанно бросает взгляд в зал. На балконе кто-то есть. Кто-то наблюдает за репетицией, скрытый тенями — Галпин разбирает высокий чёрный силуэт, что остаётся невидимым призраком в абсолютной темноте второго яруса. Кто-то стоит у самых перил, следя за происходящем на сцене, тоже не в силах отвести взгляд от прекрасной Одиллии. Ничего необычного. На репетиции часто приходят зрители: другие артисты, миманс, кто-то из администрации, позавчера за репетицией кордебалета наблюдала сама Ларисса Уимс, то и дело вставляя свои замечания. Но зрители обычно садятся в первые ряды, а не прячутся там, куда не добивает свет со сцены. Кого это, интересно, принесло сегодня? Неужели сам Крэкстоун решил посмотреть прогон столь важной сцены? Репетиция продолжается своим чередом, и наступает момент истины. Уэнсдей падает в объятия Кента, поворачивается вокруг себя и останавливается в аттитюде, словно она готова птицей взлететь в небо прямо из объятий влюблённого в неё Принца. Ривгрейв подхватывает её за талию и за бедро и легко поднимает над собой на вытянутых руках, отступая назад в центр. – Не так резко! – делает замечание Влад. – И осторожно, осторожно идёшь… Аддамс, руки поднимаешь от плечей и тянешь вверх, следи за локтями... Держи голову, он тебя не уронит! Одиллия взмахивает крыльями, вскидывает подбородок — и взглядом торжествующего палача тоже смотрит в темноту зала, на миг позволяя своей героине скинуть маску наречённой Принца, показать себя настоящую: коварную последовательницу Злого Гения, его верную подругу, прекрасного, порочного демона. Кент осторожно опускает её на сцену, и Уэнсдей вновь улыбается широкой искусственной улыбкой молодой девушки на балу по случаю собственной помолвки. – Отлично! – Сутеш хлопает в ладони, высказывая восхищение. – И… плие… антурнан… Аддамс, держи арабеск! Пируэт… спину тяни… руки держи открытыми! Пошли в стороны! Уэнсдей-Одиллия танцующе отходит от принца, поворачивается и характерным «лебединым» шагом, мелко переступая пуантами и взмахивая в полёте руками, начинает движение к Кенту. Вновь оказывается в его объятиях, поворачивается, прогибаясь в спине, и опять отходит назад. Подпрыгивает, меняя в воздухе ноги за своей спиной, молниеносно опускается на одно колено на полу и кланяется, выставив вторую ногу вперёд и протягивая к ступне руки. Тут же распрямляется, подзывает к себе Принца — и пренебрежительно отворачивается, стоит ему оказаться рядом с ней. Тайлер не может отвести от неё взгляда. Уэнсдей-Одиллия искушает не только Принца, заманивая его в смертельную ловушку — она завлекает за собой в пучину ночного озера всех зрителей её триумфа, и Тайлер может пока только представить, какой прекрасной она будет выглядеть на генеральном прогоне или премьере, в усыпанной Сваровски пачке и с остроконечной короной в волосах. Кент-Зигфрид недоумённо прикладывает ладонь к груди, удивлённый и оскорблённый её отказом — и тут же помогает девушке подняться, стоит ей вновь повернуться к нему с чарующей улыбкой на лице. Одиллия невесомо парит на одной ноге, вытянув вторую, прогибается в вертикальном шпагате, прокручивается вокруг себя, поддерживаемая партнёром, а потом замирает фарфоровой статуэткой, сцепившись с Принцем поднятыми руками, стоя на носках только одной ноги, мыском второй легко касаясь колена. – Держи равновесие! – прикрикивает Сутеш, аж поднимаясь со своего стула от возбуждения. – Кент, страхуй её! Уэнсдей осторожно распрямляет согнутую ногу, раскрываясь в вертикальный шпагат. Тайлер видит, как дрожит от напряжения хват рук артистов, и понимает, что этот элемент, когда Одиллия фактически стоит на одном только большом пальце левой ноги, вскинув вторую вертикально вверх, сложнее всех любых других элементов спектакля. Кент явно удерживает её равновесие за одни лишь пальцы. Уэнсдей что-то быстро командует — и они расцепляют руки. На короткое мгновение она замирает так: только на одной ноге, вытянув другую вверх, параллельно с поднятыми руками. Держит равновесие пару бесконечных секунд, а потом бесшумно опускает ногу за собой и обходит Принца по широкой дуге. – Браво! – не сдерживается Реджи Анвар. Влад с облегчением садится обратно на свой стул, удовлетворённо кивая. Тайлер и сам готов аплодировать. Он не большой знаток балета и не может оценивать сложность поз, но то, с каким звенящим напряжением Уэнсдей до последнего момента держалась за руку партнёра, однозначно указывает, что этот вертикальный шпагат дался ей гораздо тяжелее тех пятидесяти с лишним туров фуэте, которые она играюче закрутила на первой виденной им репетиции. Дальше всё идёт проще. Уэнсдей повторяет сложную позу уже другой ногой, но теперь не выпускает руки Ривгрейва — наоборот, он опускается на одно колено, позволяя ей прогнутся вперёд, потом поднимается и, перехватив её за талию, страхует на вращениях. Уэнсдей вскидывает руки и замирает в очередном арабеске, завершая всю сцену. – Отлично! – комментирует Сутеш, когда музыка стихает, и артисты прочно встают на пол. – Аддамс, алясгон великолепный, хоть сейчас в учебник. Признавайтесь, долго репетировали? Уэнсдей вскидывает руки за спиной, широким движением сводит их вниз и опускает плечи, сбрасывая напряжение. Рядом с ней Кент Аддамс сгибается пополам, обхватывая пальцами лодыжки — очевидно, это его стандартная поза для того, чтобы дать мышцам быстрый короткий отдых после репетиции сложной сцены. – Двадцать лет, – хмуро отвечает Уэнсдей. Её грудная клетка неровно трепещет под чёрным эластаном водолазки, на щеках выступил бледный нехарактерный румянец, но в остальном по ней совсем не заметно, что она запыхалась или устала. – Мы с Див готовились к «Озеру» последние пару лет, – добавляет Кент, распрямляясь. – Думали, это будет её бенефис, а не мой, конечно… – Оно того стоило, – хвалит их хореограф. – Уэнсдей, крутишь головой лишнего, тебе надо сосредоточиться на одной точке. – Ротбарт, – кивает Аддамс. – Да, я помню. – Сейчас продолжим, старайся следить, – подтверждает Влад. – Кент, давай с тобой такой момент проработаем… Уэнсдей отходит от партёра и хореографа и укладывается плашмя прямо на сцену, вытянув ноги и закинув руки далеко за голову. Тайлер оставляет в углу камеру и проходит к балерине. Стараясь не шуметь, усаживается перед ней, скрестив перед собой ноги, и рассматривает её кукольное лицо с закрытыми глазами. На лбу у неё всё-таки выступили капельки пота, приклеив в коже выбившуюся из заколотой чёлки прядку, и Тайлер уже тянет руку, чтобы поправить ей причёску. – Что думаешь? – внезапно спрашивает Аддамс. Её глаза остаются закрытыми, она никак не шевелится, и как она догадалась о его присутствии рядом — загадка. Тайлер быстро отдёргивает ладонь, смутившись своего порыва. – Откуда ты знаешь, что я тут? Уэнсдей открывает глаза, перетекает в сидячее положение и дёргает за перед водолазки, сбрасывая своё ожерелье вниз. – А где ещё тебе быть, – пожимает плечами она. – Как тебе дуэт Одиллии и Зигфрида? – Ты кажешься… свободнее, – признаёт Тайлер. – Ты действительно репетировала эту роль двадцать лет? – Почти, – кивает Уэнсдей. – «Лебединое озеро» было первым балетом, который я увидела на сцене. Я тогда уже училась в академии и знала, что буду балериной. Мне сразу понравилась эта партия, так что я шла к ней всё это время. Она и сейчас является моей ролью мечты. Станцевать Одетту-Одиллию — всё равно что выиграть нобелевку для учёных. – А какие ещё? – интересуется Галпин. Уэнсдей окидывает взглядом тёмный зрительный зал и недоумённо смотрит на Тайлера. – Ну, какой ещё балет ты мечтаешь станцевать? – поясняет он. Уэнсдей пожимает плечами. – Есть много ролей, – произносит она, наблюдая, как Кент Ривгрейв под руководством Сутеша оттачивает какой-то пируэт, уделяя внимание положениям рук. – Сложно сказать. Все роли непохожи друг на друга. – Давай так, – прерывает её Тайлер. – Если бы тебе осталось станцевать одну роль из тех, что ты ещё не исполняла, какая роль это бы была? Уэнсдей задумывается, склоняя голову набок. Тайлеру кажется, что она и так знает ответ. – Эгина, – наконец произносит она. – Эгина? – Он вспоминает, что она рассказывала ему о партиях злодеек в мировом балете. – Из «Спартака», верно? Что в ней такого интересного? – «Спартак» почти не ставят нигде, кроме России, – поясняет Уэнсдей. – Сложности с правами. Но это удивительная роль. Необычная хореография, нужна актёрская игра, и не каждая балерина может вытянуть этот образ. – Что в ней такого сложного? Тайлеру действительно интересно. Уэнсдей Аддамс остаётся для него загадкой, несмотря на периодические совместные обеды. Но даже в ресторанах Бродвея, куда они ходят во время перерывов между репетициями, Уэнсдей говорит больше о балете, рассказывает о различиях постановок, анализирует хореографические партитуры, рассуждает о философских аспектах сюжетов. Иногда она отвлекается и начинает делиться впечатлениями от старых фильмов времён золотой эпохи кинематографа, когда на экране царили Хамфри Боггарт, Ава Гарднер и Грегори Пек; может поделиться соображениями по поводу современной музыки, выдавая в себе поклонника тяжёлых стилей… но она никогда не говорит о себе. Всё, что Тайлер знает о Уэнсдей, он узнал через призму балета и тех случайных фактов, которые она неосознанно выболтала за обедами или в коротких паузах отдыха на репетициях. Он уже всерьёз думает вбить её имя в интернет-поисковике, хотя гуглить своих друзей всегда казалось ему подлым. – Таких ролей для балерин в мире больше практически нет, – качает головой Аддамс. – «Спартак» — мужской балет, со сложными мужскими партиями. Но партия Эгины — мечта любой балерины, и очень жаль, что в мире он почти не идёт. Это условно современный балет… ну как, современный — ему уже шестьдесят лет, – замечает она. – Да, есть Ноймайер, есть Крэнко и Дуато, но ничего такого никто до сих пор не придумал. – Кто такая Эгина? – интересуется Тайлер. Глаза Уэнсдей вспыхивают. – Ты же знаешь про восстание Спартака? – спрашивает она. – Смотрел когда-то давно фильм с Кирком Дугласом. – Балет примерно об этом же, – кивает балерина. – Эгина — куртизанка, любовница римского военачальника. Она мечтает войти в высший свет и поэтому помогает своему возлюбленному подавить восстание. Это потрясающая роль! – говорит она с нехарактерной для неё экспрессией. – Когда я стажировалась в Москве, я практически каждый показ смотрела его из зала, если не была занята в корде. Я даже напросилась подготовить эту партию, но, разумеется, было понятно, что меня на сцену не выпустят. В Москве за эту роль идёт настоящая война, стажёрку из Америки никто бы не пропустил… – Ты, кажется, очень гордишься своей стажировкой в России, – замечает Тайлер. – Уэнсдей! – прерывает их Сутеш. – Ещё пара минут и приступаем дальше. Повторять не будем, сразу перейдём к сольным вариациям и коде, так что готовь фуэте. – Хорошо, Влад, я готова! – отзывается Уэнсдей и поднимается на ноги. – Я и в самом деле горжусь этим. Всем сложным элементам, которые я знаю, я научилась именно в Москве. Американский и даже парижский балет в этом плане гораздо более щадящий. – А какой самый сложный элемент в роли Одиллии? – спрашивает Тайлер, поднимаясь вслед за ней. Уэнсдей встаёт на пальцы одной ноги, упирает вторую в колено, складывает руки перед собой и делает несколько ленивых пируэтов, при каждом повороте резко обращая голову к какой-то точке. Тайлер тоже бросает взгляд на балкон, но там, кажется, уже никого нет. – Сисон аттитюд в обратную сторону, – отвечает прима, остановившись. – Прыжок назад, подняв заднюю ногу в шпагате, – поясняет, заметив его недоумённый взгляд. – В идеале необходимо зависнуть в воздухе на какую-то секунду. Это мало кто может, упор идёт только на руку Принца. – Она делает вид, что держит партнёра за руку, вскидывает ногу назад в практически вертикальном шпагате и имитирует прыжок, приседая в колене опорной ноги. – В большинстве постановок всё заканчивается на аттитюде. – И этому ты тоже научилась в Москве? – догадывается Тайлер. – Москва дала мне великолепную школу, – хмуро кивает Уэнсдей. – Только из-за этого я и могу сейчас танцевать на европейских площадках. Без такого багажа соперничать с примами из России в Европе бессмысленно, это заведомо проигрышное дело. – Как ты вообще оказалась в Москве? Аддамс замирает, в удивлении приоткрыв рот, как будто не ожидала такого банального вопроса. Несколько мгновений молчит, потом опять дёргает лиф своей водолазки, поправляя скрытое под ней ожерелье, и хлопает глазами. – Мне было интересно поработать в Европе, не только в Париже, – говорит она. – Я выиграла грант в Москве, и полгода репетировала в России. Я хочу стать лучшей, Тайлер. Русская школа балета — лучшая в мире, и я не могла отказаться от такой возможности. Ему кажется, что она лукавит. Что не только профессиональный перфекционизм был главной причиной, почему она отправилась в далёкую холодную страну. Но он не настаивает на ответе. – Думаю, ты бы стала лучшей и без этого. – Я стала лучшей в том числе и поэтому, – отрезает Аддамс. – Стать прима-балериной в Москве — совсем не то, что стать примой в Нью-Йорке, Лондоне и Париже. Знаешь, как хвалят мою мать, превознося её исполнение роли Жизель, сравнивая её с Галиной Улановой? Я хочу превзойти её, чтобы Одетту-Одиллию не сравнивали с русскими балеринами, а говорили, что Одетта-Одиллия — это Уэнсдей Аддамс. ~~~~ Репетиция заканчивается поздним вечером. Уэнсдей спускается на парковку, чувствуя себя как на хороших транквилизаторах. Тело приятно ломит, руки и плечи после бесконечных пор-де-бра кажутся налитыми свинцом, живот ноет лёгким чувством голода, и она уже предвкушает, как дома с удовольствием поужинает, а потом залезет под одеяло и вырубится до утра. Но сначала сходит в душ, чтобы смыть с себя усталость — ничего не помогает лучше после такой выматывающей репетиции, как обжигающе горячая вода, а она настолько устала, что сил на душ в театре не остаётся. Да и заснуть за рулём не хочется, пусть ей и ехать всего пять минут, а от горячей воды при такой усталости её всегда тянет в сон. Отпирая дверцу низкого автомобиля, она свободной рукой проверяет сообщения на телефоне. Два пропущенных звонка от матери, сообщение от Юджина, куча фотографий от Энид — ничего важного. Странно, что нет сообщения от Ксавье. Обычно он всегда пишет, когда его рейс готовится ко взлёту. Неужели его планы поменялись? Зачем он вообще сегодня приходил в театр на репетицию? На мгновение Уэнсдей даже задерживает палец над иконкой вызова рядом с его именем, но вместо этого она гасит экран и запихивает телефон в лежащую на пассажирском сидении сумку. Нажимает на кнопку запуска и осторожно трогается с места, наслаждаясь едва уловимым шорохом электродвигателя. Ворота парковки открываются перед ней, выпуская дорогую «Теслу» на улицы вечернего Нью-Йорка. Аддамс ждёт, когда мимо проедет огромный фургон доставки какого-то мебельного магазина, огибает Университет Фордхэм и выезжает на Колумбус-авеню. Пробок на удивление почти нет, так что дорога до «Улицы миллиардеров» занимает буквально несколько минут, ей даже не успевает наскучить тишина в салоне. На Пятьдесят седьмой, разумеется, как всегда бардак. Машины толкаются у тротуаров, дальше на запад всё никак не закончится не то реставрация, не то строительство очередного небоскрёба, вдоль фасадов шатается самая разномастная публика, на противоположной стороне темнокожий мужчина крайне маргинального вида разбрасывает содержимое мусорного мешка. Уэнсдей любит Нью-Йорк, но вечные хаос и грязь на одной из самых дорогих улиц мира всегда вызывают у неё чувство брезгливости. Парковаться, конечно, совершенно негде, и Уэнсдей просто вылезает из машины, не выключая двигатель в ожидании, когда швейцар вызовет парковщика. Мужчина появляется буквально через минуту, дежурно здороваясь. Уэнсдей вручает ему берелок от машины, забирает с пассажирского сидения свою сумку и проходит в сверкающий атриум «Стейнвей». Поднимается на эскалаторе в лобби жилого комплекса, кивает консьержу и проходит в предусмотрительно открытую лифтёром кабину. Молодой парень нажимает кнопку нужного ей этажа и остаётся снаружи, прекрасно зная, что мисс Аддамс не любит, когда её сопровождают. Лифт взлетает на шестьдесят первый этаж за какие-то секунды, у Уэнсдей даже не успевает заложить уши. Она выходит в личный коридор, прекрасно зная, что компьютерная система безопасности уже считала её биометрию, и толкает дверь в гардероб. Её встречает неожиданная тишина. Никто не бросается под ноги, из глубины квартиры не звучит «ты дома?», и никто не мешает ей повесить куртку на вешалку. Она как раз стягивает ботинки с ног, когда в холл выходит дворецкий. – Добрый вечер, мисс Аддамс. – Роза? – удивляется Уэнсдей. – А ты что здесь делаешь? Твой рабочий день закончился, – она бросает взгляд на ювелирный циферблат за запястье, – почти полтора часа назад. – Мне надо забрать сына из спортивного клуба, решила задержаться, – отвечает управляющая, помогая мисс Аддамс снять кожаную куртку. – Как дела у Кевина? – из вежливости спрашивает балерина, хотя на самом деле ей плевать на Кевина. – Занял второе место в школьных соревнованиях по кикбоксингу, теперь поедет на соревнования штата, – говорит женщина. – Передай ему мои поздравления, – отзывается Уэнсдей. – А где Кикутиё? – Мистер Торп забрал его на прогулку буквально пять минут назад. – Роза вешает куртку на плечики и разглаживает рукава. – Вы их не встретили? – Нет, мы разминулись, – морщится балерина. – Он же должен был улететь сегодня. – Мистер Торп сказал, что его заседание перенесли, и он поменял билеты, – докладывает дворецкий. – Он вернулся примерно два часа назад. Уэнсдей чертыхается про себя. Разговоры с Ксавье в её планы на вечер не входили, но деваться некуда. Даже если она сейчас спустится обратно вниз, сядет в машину и поедет в свою квартиру на Семьдесят седьмой улице, Роза уже точно доложит хозяину, что она приезжала, и никто не помешает Ксавье заявиться вслед за ней в Вест-сайд. Не говоря уж о том, что она смертельно устала. Если ей повезёт, она успеет поужинать и лечь спать до того, как Ксавье вернётся — он всегда подолгу гуляет с собакой по вечерам. – Почта есть? – Счета за коммунальные услуги и из прачечной, уже направлены на оплату, – отвечает Роза. – Мистеру Торпу пришли письма из «Невермора». Для вас конверт из Вены. Всё на столе в кабинете мистера Торпа. – Спасибо, – кивает Уэнсдей. – Что-то ещё? – Других новостей нет, мэм, – отзывается Роза. – Мистер Торп уже поужинал, ужин для вас в духовом шкафу, как обычно. – Спасибо, Роза, ты можешь идти, – отпускает её Уэнсдей. – Хорошего вечера. Передавай привет Кевину. Странно, что Ксавье позволил ей задержаться до вечера. Обычно он, выросший под присмотром прислуги, не терпит, когда в квартире есть лишние люди. Она проходит в огромные апартаменты, бросает сумку на пол рядом с диваном и поднимается на второй этаж. Скидывая по дороге одежду, сразу следует через хозяйскую гардеробную в ванную и включает душ. Сегодняшнее бельё отправляется в ящик с грязными вещами, а Уэнсдей завязывает волосы узлом на затылке и заходит в душевую кабину, вставая под обжигающе горячую воду. Если Ксавье ушёл с собакой буквально пять минут назад, значит, у неё есть как минимум полчаса. Насладившись душем, который так и не смог смыть всю накопившуюся за день усталость, Уэнсдей одевается в растянутую майку и мягкие спортивные штаны и бегло просматривает конверты на столе в кабинете Ксавье. Все они вскрыты, в том числе и её пакет из Вены, и она совершенно этому не удивляется. Она вытаскивает бумаги из плотного конверта, пока спускается по лестнице. Разумеется, Ксавье прочитал её корреспонденцию сразу же, отложив собственные деловые письма. Но в письме нет ничего секретного: Венская государственная опера пишет, что они финализировали соглашение и направили подписанный экземпляр на адрес офиса её секретаря — надо будет завтра спросить у Юджина — и ждут подписанный экземпляр с её стороны. Стол на кухне накрыт на одну персону, на духовом шкафу горит сигнал подогрева. Очевидно, Ксавье решил не ждать её. Уэнсдей бросает конверт на кухонный островок, достаёт из духовки тарелку со стейком и рисовым гарниром, вытаскивает из холодильника открытую на днях бутылку красного вина и садится ужинать, больше всего мечтая о хорошем восьмичасовом сне. Всё же роль Одиллии, о которой она грезила с детства, оказалась гораздо сложнее, чем она могла себе представить. Она успевает разделаться со стейком, когда в центре квартиры хлопают двери, знаменуя возвращение Ксавье. Уэнсдей кривится, надеясь, что он сразу отправил Кикутиё в его угол — ей сейчас меньше всего хочется возиться с собакой, хотя это длинноногое недоразумение в любом случае оближет её, даже если она завернётся в одеяло с головой. – Уэнс, ты дома? – слышится крик. Она ставит бокал с вином на стол и тяжело вздыхает. – Да, я ужинаю, – громко отвечает она. Слышатся шаги в коридоре, потом звук воды в туалете рядом с кухней — у Ксавье есть раздражающая привычка не закрывать за собой дверь, когда моет руки. Через несколько минут он возникает в дверном проёме, и Уэнсдей окидывает его взглядом. Он, как обычно, одет во всё чёрное — её всегда это удивляет. Она знает, что по дресс-коду ООН ему положены светлые рубашки, и он каждый день переодевается в своём кабинете в легендарном здании на берегу Ист-Ривер. Но, кажется, он не может заставить себя носит что-то другого цвета по собственному выбору. – Что ты делал сегодня в опере? – спрашивает Аддамс, делая очередной глоток вина. – Я думала, ты улетел в Вену. – Израиль перенёс заседание, так что появился свободный день, – морщится Ксавье. Открывает шкафчик над кухней, достаёт оттуда бутылку виски и стакан и с лихвой наливает себе. – Я перенёс вылет на завтра. – Он убирает бутылку и открывает ледник. – Расстроена? – До чёртиков, – фыркает Уэнсдей. – Мог бы поставить в известность, что придёшь на репетицию. – Зачем? – пожимает плечами Ксавье, прислонившись к кухонному островку. – Я же вам не мешал. Он делает глоток виски, и Уэнсдей не сводит с него взгляда. Ксавье Торп объективно красив. Высокий рост, подтянутое регулярными тренировками худощавое телосложение, лукавые зелёные глаза, прямой точёный профиль и улыбка, которая способна остановить любой мировой кризис — о, Уэнсдей прекрасно знает, как завидовали ей девчонки из парижского кордебалета, когда видели, кто забирает её после репетиций и спектаклей. Внешность часто бывает обманчивой. Уэнсдей единственная в мире знает, каким на самом деле беспринципным отморозком является Ксавье Торп. Но она этому не удивляется. В мире международной политики нельзя быть романтичным идеалистом, которому так соответствует его внешность. – Тайлер тебя заметил, – просто комментирует она, разделываясь с последними листьями салата из своего гарнира. – И что? – равнодушничает Торп. И правда. Они молчат несколько минут, избегая смотреть друг на друга. Ксавье, скрестив в лодыжках длинные ноги, задумчиво цедит свой виски, хотя по его виду не похоже, что он наслаждается вкусом напитка, которому лет больше, чем им обоим в сумме. Уэнсдей лениво гоняет по тарелке зернышко пиноли, перемазанное творожным сыром. Тишина затягивается. – А куда ты отправил… – уже начинает Уэнсдей, устав от тишины, но Торп её прерывает: – Встретил Ласлоу. Она вскидывает голову и осторожно кладёт вилку на тарелку. Едва слышный звон неприятно бьёт по барабанным перепонкам. – Ты за этим приезжал в Мет? – тихо спрашивает она. – Поговорить с Ласлоу? – Я тебя умоляю! – фыркает мужчина и делает очередной глоток. – По-твоему, мне сильно хочется разговаривать с этим уёбищем? Он поймал меня на парковке. Понятия не имею, как он узнал, что я там. – Тебя сложно не заметить, – кривится Уэнсдей и тянется к своему бокалу. Пальцы подрагивают, и она спешно смыкает их вокруг тонкой ножки. – Чего он хотел? – Того же, что и раньше: десять миллионов и трудоустройство в «Невермор», – пожимает плечами Ксавье, как будто не замечает тревоги в её глазах. – Он ещё глупее, чем я думала. – Глоток вина помогает унять зарождающуюся дрожь, и Аддамс выдыхает. – Ему всё равно никто не поверит. – Никто и не должен ему верить, – качает головой Торп, но не сводит с её лица испытующе холодного взгляда. – Достаточно запустить волну в твиттере, дать интервью какой-нибудь желтушной газетёнке — и этого будет достаточно, чтобы порушить тебе карьеру. – Он опять подносит виски к губам. – Уимс, может быть, от тебя и не отвернётся, но Вена, Париж и Милан моментально разорвут с тобой все договорённости. – А за свою карьеру ты не переживаешь? – вскидывается Уэнсдей, оскорблённая его спокойствием. – Я — лицо непубличное. – Зато твой отец — публичное, – парирует она. – Не думай, что в тебя не отрикошетит. – Он всё равно ничего не сделает до премьеры. – Почему ты так уверен? – Потому что именно тогда ты будешь наиболее уязвима, – безжалостно говорит Ксавье. Уэнсдей закусывает губу и успокаивает себя очередным глотком вина. Она прекрасно понимает, что Торп прав. После премьеры она будет на всех страницах глянцевых и новостных журналов, у неё уже записано два интервью на телевидении и ещё три запланированы. Ведущие мировые театральные критики приглашены на предпремьерный показ, чтобы заранее подготовить рецензии — нет даже тени сомнения, что «Лебединое озеро» будет её триумфом, ролью Одетты-Одиллии она впишет своё имя в историю балета. Когда ещё вываливать на потеху кровожадной публике грязное бельё идеальной прима-балерины? – Я поговорю с ним, – принимает неприятное решение она, допивая вино. – Не надо, – моментально запрещает Ксавье. – Он чокнутый. Не провоцируй его ещё больше. Как ей ни неприятно признавать, но Торп прав. Пары встреч наедине ей хватило, чтобы понять, что у Роуэна Ласлоу крепко не все дома. Уэнсдей его не боится, но Ласлоу может стать агрессивным, и тогда придётся привлечь Уимс и администрацию театра, а она не может допустить вмешательства посторонних. Аддамс медленно выдыхает, молчаливо соглашаясь. Ксавье и правда разбирается в людях гораздо лучше неё — в чём, конечно, она бы тоже никогда не призналась. Но пара страшных ошибок научили её, что иногда стоит запихнуть свою гордость куда подальше и прислушаться к его советам. – Когда ты улетаешь? – меняет тему разговора она и вновь берёт в руку бокал. – Собрать тебе сумку? – Завтра вечером. – Ксавье допивает свой виски. – Не надо, я уже всё собрал. Меня не будет буквально несколько дней. – Он со стуком ставит стакан на мраморную столешницу и, мгновение подумав, переводит на неё недобрый взгляд. – Будешь скучать? – Не переживу разлуки, – хмуро отзывается Аддамс и приканчивает своё вино. Торп отталкивается от кухонного островка, с кошачьей грацией обходит стол и останавливается за её спиной. Уэнсдей обдаёт запахом дорогого табака и тонким ароматом горько-цитрусового парфюма. Большие кисти с длинными пальцами, больше подходящие пианисту или скрипачу, опускаются на тонкие косточки ключиц. Сдавливают до мягкой боли, массируют плечи, пересчитывают позвонки сверху спины. Сухие прохладные губы впиваются в кожу под ухом и с силой втягивают, вонзаясь зубами, так, что однозначно останется синяк. Уэнсдей чувствует, как по телу прокатывается волна колючего холода. – Не надо, – просит она, поводя плечами в попытке сбросить с себя мужские руки. – Я устала. Ксавье замирает, так и держа руки на её шее, обхватив ладонями спереди и сомкнув большие большие пальцы на затылке. Для того, чтобы убить, ему достаточно всего лишь чуть напрячь фаланги. Или перенести одну руку на её челюсть и резко дёрнуть в противоположные стороны. Мысль, что она всецело находится в его власти, отзывается привычным ощущением ледяной пустоты под диафрагмой. – Да мне плевать, – тихо отвечает Торп. Он размыкает хват на её шее, проводит ладонями по гребням ключиц, скользит вниз по плечам и сдавливает, заковывая в тиски. Уэнсдей вся напрягается, как при исполнении сложной поддержки в руках неумелого партнёра, но тут же заставляет себя расслабить тело. Не будет никакого толку, если она сейчас превратится в каменную статую. Торп тянет вверх, заставляя её подняться, как безвольную тряпичную куклу, набитую опилками и ватой. Прижимает спиной к своему телу, заставляя откинуть голову ему на плечо, перехватывает рукой под грудью, а свободную ладонь с извращённой неторопливостью скользит вниз, легко проникая под пояс домашних штанов. Уэнсдей вздрагивает, когда он касается у неё между ног. Ксавье прикусывает мочку её уха, утыкается носом в волосы на виске и с шумом втягивает терпкий аромат её шампуня. – Не лги, – опаляет он дыханием. – У тебя же там блядский водопад. Уэнсдей прекрасно знает, что спорить бесполезно, Ксавье всё равно поступит по-своему: если захочет, возьмёт её на месте, грубо трахнув прямо на кухонном столе, или оттолкнёт от себя, предварительно распалив до такого состояния, что она сама опустится до унижений, но не позволит ей кончить, вместо этого поставив её на колени и сдрочив ей в рот и на лицо. Она протяжно выдыхает, принимая решение не сопротивляться и отдаваясь на милость его рукам. Ксавье протискивает пальцы дальше между её ног, раздвигая половые губы, и водит между складок, размазывая горячие выделения. Он ведь остановится, если она действительно его попросит. Разозлился, с досадой оттолкнёт и потом отомстит за отказ сторицей… только вот ноги предательски слабеют, глаза закатываются, а голова тяжелеет настолько, что оторвать затылок от его плеча не представляется возможным. Второй рукой Ксавье проникает под мягкую кофту, гладит твёрдый пресс и поднимается к плоской груди, прищипывая и без того сжавшийся до боли сосок. – Маленькая лживая дрянь, – усмехается он ей в шею, в очередной раз вонзая зубы в кожу. У Уэнсдей нет никакого желания с ним спорить. Всё, что она хочет — это чтобы он как можно быстрее оставил её в покое. Да, придётся опять идти в душ, но это малая цена по сравнению с той, какую ей придётся платить, вздумай она сейчас предпринять попытку вывернуться. – Ты даже белье не надела, – с нездоровым восхищением шепчет Ксавье, перенося большой палец на её клитор. – Кого ты тут пытаешься обмануть? Уэнсдей вздрагивает и пытается сжать ноги. Ксавье опять хмыкает и мстит ей кусачим щипком по другому соску, пока его губы продолжают терзать её шею. По кухне проносится невнятный звук, и лишь спустя несколько мгновений Уэнсдей понимает, что источником постыдного полустона-полускулежа была она сама. – Ты сегодня молчалива, – замечает Ксавье. Его пальцы там, внизу, у неё между ног нащупывают вход и нежно обводят по кругу, касаясь едва уловимо. Уэнсдей сводит бёдра вместе, пытаясь потереться ими друг о друга, но Ксавье одним движением колена грубо расталкивает её ноги в сторону, и она бросает бестолковые попытки как-то сопротивляться. Ксавье тихо хохочет у неё под ухом, заметив её отзывчивость на его прикосновения. – Ты всё равно не будешь меня слушать, – заплетающимся языком говорит она. Ноги готовы вот-вот отказать, и приходится опереться о стол. Уэнсдей напрягается, пытаясь толкнуться задницей назад, и, конечно, даже сквозь все слои одежды чувствует характерную твёрдость эрегированного члена. Тихий смешок, вырвавшийся изо рта Ксавье, становится издевательской наградой за упрямство — сродни подачке. Торп погружает в неё сразу два пальца, резко, до костяшек, поводит ими внутри, сгибая и задевая стенки лона, а потом медленно вытаскивает наружу, осторожно вытягивая ладонь из её штанов. Уэнсдей хочется его убить. Ксавье поднимает блестящую от её соков руку к лицу, засовывает пальцы в рот и с пошлым причмокиванием облизывает, втягивая щёки. Уэнсдей краснеет до кончиков ушей, хотя за десять лет их абсолютно нездоровых, перевёрнутых отношений они что только не творили друг с другом. – Продолжишь врать, Уэнс? – мрачно усмехается Ксавье, выпуская пальцы из своего рта. – Или всё-таки признаешь, что хочешь, чтобы тебя отымели, как последнюю суку? – Иди нахер, – огрызается она, дёргаясь в его тисках-объятиях. На Ксавье её ругань не действует. Он толкает её вперёд, заставляя прижаться бёдрами к столешнице, протягивает руку и одним махом сносит в центр стола посуду с остатками её ужина. Пустой бокал опрокидывается, катится по глянцевому дереву и падает на пол, с оглушительным звоном разбиваясь. Один только бокал стоит под тысячу долларов, но, конечно, ему плевать. Для него это сумма чаевых, которые он может оставить баристе за кофе в Джей-Эф-Кей. – Потом уберём, – комментирует Ксавье. Вытаскивает ладонь из-под её майки, переносит на затылок и толкает, резко припечатывая её к столешнице, Уэнсдей только и успевает что выставить перед собой руки, чтобы не упасть лицом на твёрдую поверхность. Второй рукой Ксавье быстро стягивает вниз её штаны, не утруждаясь снять их с неё окончательно, а потом пинком разводит её ноги ещё шире. – Ну ты смотри, с тебя прямо капает… – усмехается он, вжимая ладонь и горячую плоть и перебирая пальцами на пульсирующем клиторе. Берёт злость — на себя, на него, Уэнсдей сама не знает. Накопившаяся за день усталость вкупе с железной хваткой на затылке мешают трезво оценивать свои силы, и она только тяжело дышит, чувствуя, как теплеет под её горячей щекой тёмное дерево столешницы, покрываясь испариной от дыхания. В уголках глаз скапливается влага. Уэнсдей пытается убедить себя, что это просто физиологическая реакция слёзных желез на неудобную позу и лезущие в глаза волосы. Торп отрывает руку от её промежности, но Уэнсдей не верит, что издевательства окончены. И тут же вздрагивает, не сдержав короткий писк, когда прямо на центр возбуждённой разгорячённой плоти опускается хлёсткий удар раскрытой ладонью. Во имя пресвятого блядства… Тонкая боль от удара рывком простреливает по позвоночнику, выталкивает из лёгких воздух и заставляет оторвать лицо от стола. Мышцы всего тела сковывает, как при шоковой заморозке, и даже рука на затылке не может удержать её на месте. Конечно, Ксавье замечает. В ушах шумит кровь, но она всё равно различает его хмык у себя за спиной, а потом он отпускает её голову. Но оттолкнуться от стола или даже как-то поудобнее улечься, воспользовавшись мимолётной иллюзий свободы, она не успевает — Торп заводит её руки за спину, цепко перехватывает одной ладонью, а второй, судя по звукам, принимается возиться со своей одеждой. Уэнсдей поводит тазом, требуя не мешкать. Хочется, чтобы он уже перестал издеваться, трахнул её и отвалил. Ей некогда с ним ругаться, не хочется терпеть его извращённые игры и абсолютно нет сил спорить. Она будет вполне довольна, если он просто доведёт её до оргазма, а потом отправит спать, сам сосредоточившись на работе. – Раз уж ты так устала, – замечает Ксавье, и его голос перемежается с клацаньем пряжки, – то давай по-быстрому… Она недовольно досадливо кривится, уже готовая в очередной раз послать его нахер, но Торп её опережает. Явно тоже не собираясь медлить, он цепко сжимает её за талию и разворачивает, сразу подталкивая вверх, чтобы она села на стол. Уэнсдей цепляется за край, ловя равновесие, и вскидывает голову в попытке поймать почерневший взгляд зелёных глаз. – Просто чтобы помнить эти дни, пока ты будешь в Нью-Йорке, а я в Вене… Ксавье толкает её назад, принуждая улечься среди сдвинутых остатков ужина, и свободной рукой отводит её колено в сторону. У неё на лодыжках до сих пор болтаются штаны, но его, кажется, это ни капли не смущает: он просто перешагивает через них, устраиваясь между её раскинутых ног, и, взяв себя в руку, проводит головкой по складкам вдоль её истекающей промежности. – Я засажу тебе, как элитной шлюхе, которой ты, по сути, и являешься… И, не дожидаясь ответа, входит в неё. Сразу быстро, глубоко, до упора, до звонкого хлопка от соприкосновения её ягодиц с её бёдрами. Уэнсдей вскрикивает. Ощущения от резкого проникновения сродни удару током, прокатываются по всей нервной системе, моментально поджигая весь организм. Тело напрягается настолько, что она взвивается вверх, отталкиваясь лопатками от стола и зажимая мужчину коленями. Ксавье удерживает её на месте железным хватом на шее. – Но ты ведь моя шлюха… – шипит он и, не давая ей времени привыкнуть, сразу принимается двигаться. Его толчки — резкие, быстрые, глубокие и размашистые, сильные настолько, что она скользит по столешнице. Майка неудобным жгутом собирается под спиной, взмокшая кожа поясницы липнет к лакированному дереву и противно тянется при каждом ударе. Уэнсдей прерывисто скулит, вжатая в стол, и терпит этот акт надругательства над своим самоуважением, даже себе не признаваясь, насколько её это заводит. До дрожи на кончиках пальцев, до сердечной тахикардии, до высокого скулежа и искусанных в кровь губ. Она бы и рада податься ему навстречу, но он слишком крепко держит её на месте, за шею и за талию, не позволяя шевелиться, наслаждаясь фактом звериного обладания. Внутри всё полыхает. При каждом его движении она намокает ещё сильнее, скользкая влага стекает по ягодицам на стол, обжигает и чавкает. Уэнсдей коротко обессиленно ноет, чувствуя боль от новых синяков и нездоровую эйфорию от того, насколько идеально он заполняет её при каждом жёстком толчке. Ксавье отпускает её горло, сжимает тонкую талию под рёбрами и ускоряется; темп его движений, и без того быстрый и жёсткий, становится беспорядочно-хаотичным. Он скользит в ней, уже не стараясь выходить полностью, и только пытается проникнуть в неё ещё глубже, словно хочет оставить синяки и изнутри, с удвоенной силой вдавливая её в стол. Приятное ощущение от растяжения в самом начале меняется на ощущение дискомфорта, но Уэнсдей послушно молчит, позволяя трахать себя, как ему хочется. – Ну же, Уэнс, в тебе достаточно блядства, чтобы ты кончила от одного моего члена, – угрожающе произносит Ксавье. – Не заставляй меня ждать. – Отъебись, – находит в себе силы промямлить она, но в словах нет столь нужной им для придания веса злости или дерзости, скорее одна усталость и обида. – О нет, милая, ебут тут только тебя, – в очередной раз усмехается Торп. Он ловит её руку, переносит на пресс, тянет выше и, проникнув под майку, останавливает на её груди. Её же ладонью мнёт и комкает, прищипывает сосок, и Уэнсдей против своего желания подаётся навстречу этой безумной ласке. – Ну же, приласкай себя, – приказывает Ксавье, наклоняясь над ней. – И кончай уже наконец, блять… Уэнсдей послушно отрывает свободную руку от края стола, переносит на клитор и принимается водить пальцами в такт его толчкам, гонясь за накатывающим удовольствием. Открыть глаза кажется слишком тяжело, но, когда она пересиливает себя, она видит склонившееся к ней лицо Ксавье, изуродованное предчувствием грядущей эйфории. Уэнсдей лихорадочно ласкает свою грудь и промежность, думая, что даже рук Ксавье, до боли вжавших её в стол, ей мало. Ей омерзительно признавать, и она скорее откусит себе язык, чем сознается в этом Ксавье, но вся боль от его рук и обида от собственного беспомощного положения смыкаются внизу живота, как туго сжатая пружина. Уэнсдей тяжело дышит ртом, чувствуя, что не может больше сопротивляться. Достаточно всего одного удара, чтобы толкнуть её за грань. Ксавье резко склоняется к ней, и сомкнувшиеся на шее зубы становятся этим ударом. Уэнсдей глухо вскрикивает от очередного выстрела быстрой боли, и тут же чувствует, как внутренности сковывает сладким шоком оргазма. Она вытягивается струной, запрокинув голову, забыв, как дышать. Весь мир сокращается только до ошеломительного ощущения собственного тела, скованные мышцы отпускает, кислород, кажется бурлит в каждой клеточке организма, сердце оглушительно бьётся в рёбра. Уэнсдей протяжно выдыхает, обмякая на столе, как будто она тут самое изысканное блюдо. Ксавье следует за ней буквально в следующее мгновение. До боли вминает её в себя, лихорадочно водя губами по её шее и ключицам, шепчет какой-то полубезумный бред о том, как он её любит, и с гортанным стоном отпускает себя, изливаясь глубоко в неё. Несколько мгновений они не шевелятся, пытаясь отдышаться и восстановить силы после совместного оргазма. Уэнсдей опускает ноги, но Ксавье не спешит выходить из неё, просовывая обе руки ей за спину и вжимая её в себя. – Охренительно… – шепчет Ксавье, и Уэнсдей усмехается ограниченности его лексикона в данный момент. Усталость, разбитая качественным сексом и шикарным оргазмом, накатывает с новой силой. Аддамс опять укладывается на стол, протяжно выдыхает и с наслаждением прикрывает глаза. В приливе необъяснимой нежности переносит свои пальцы на его затылок и принимается перебирать взмокшие пряди. Наконец Ксавье отстраняется от неё, оставив мягкий поцелуй на ключице, ласково заправляет волосы ей за ухо, а потом отступает, вытаскивая из неё свой член. Без него становится холодно и грязно. Уэнсдей чувствует, как из неё сразу же начинает вытекать вязкая влага, но сил на то, чтобы что-то сделать, уже не остаётся. По движениям Ксавье она угадывает, что он выпутывается из капкана штанов между её ног, и приоткрывает глаза. Ксавье берёт со стола салфетку и быстро приводит себя в порядок, и Уэнсдей готова убить его от зависти, потому что у неё нет сил даже пошевелиться. – Ты сейчас запачкаешь всю квартиру, – усмехается Торп, застёгивая свои брюки. – Отвали, а? – беззлобно огрызается Аддамс, отворачиваясь, лишь бы не видеть его по-кошачьи довольное лицо. – Слишком грубо отвечать так тому, который только что выеб тебя до потери сознания, – хмыкает Торп. Он присаживается на корточки перед ней, натягивает на неё одежду, не заботясь вытереть кожу от вытекшей из неё мутно-белой субстанции, а потом, обхватив под коленками, толкает вверх, заставляя улечься на столе. Уэнсдей со стоном подбирает ноги, упираясь босыми ступнями в край стола, совершенно не думая, что так она может заляпать мебель. Мыслей в голове нет, и она пялится на высокий потолок перед своими глазами. Ксавье опять наклоняется над ней, удобно устроившись между её ног, просовывает ладони под спину и приподнимает, прижимая к себе в объятиях помешательского обладания. Уэнсдей терпит тяжесть и жар его тела, бездумно пялясь в потолок и автоматически пропуская между пальцами его волосы. – Отнести тебя в спальню? – спрашивает Ксавье ей куда-то в шею. Его голос ломает хрупкий момент тишины умиротворения после оргазма. Уэнсдей вновь вспоминает об усталости, о завтрашней ранней репетиции, о необходимости опять идти в душ. Чувствует, как на пояснице, бедре и шее начинают наливаться новые синяки, и морщится, понимая, что теперь, с приближением открытия сезона, ей стоит быть вдвойне осторожной. – Не надо, – отзывается она, с трудом отталкивая его от себя. – Мне всё равно надо сначала сходить в душ. Ксавье со вздохом отступает и зачесывает назад волосы. Уэнсдей бросает на него недовольный взгляд: этот сукин сын, как всегда, выглядит настолько идеально, что хоть сейчас на заседание Генассамблеи. О том, что он устроил на кухне, выдают только взмокшие волосы на висках. – Хорошо, – кивает он. – У меня ещё полно работы, не жди меня. Конечно. Торп получил что хотел, грязно отымел её, когда у него зачесалось, а теперь будет заниматься своими делами. Личная элитная проститутка выполнила свою работу и может удалиться, живая кукла убирается в коробку с красивой лентой и ставится на полку, до следующего дня, когда хозяину опять захочется поиграть. Уэнсдей стекает со стола, поправляет одежду и, пошатываясь, направляется в сторону лестницы. Тело не слушается, мышцы до сих пор скованы после оргазма, в ушах океанским приливом шумит кровь. – И не собиралась, – произносит она, надеясь, что он услышит.