4. No.9. Finale

Аврал начинается на следующий день после того, как Мэрилин публикует первое видео с репетиций в официальном новостном канале Американской балетной труппы. Ролик совсем коротенький, всего полторы минуты, состоит преимущественно из общих фонов репетиций кордебалета, обрывков фуэте Уэнсдей-Одиллии, прыжков Принца-Кента и нескольких фраз Лариссы Уимс и Джозефа Крэкстоуна, что Нью-Йорк давно ждал эту постановку и для них честь представить на суд публике знаменитую историю о любви, предательстве и прощении. В принципе, ничего неожиданного в видеоряде этого тизера нет, Тайлер уже видел итоговый монтаж, но всё равно чувствует гордость, что его имя и контакты студии указаны в тегах. А на следующий день начинаются бесконечные звонки и письма, словно все вдруг сразу захотели с ним работать. Модные дома, театральные блоггеры, начинающие актрисы и модели — ему за один день поступает столько предложений, сколько не бывает и за месяц, и приходится вызвать Лесли из её законного выходного дня, чтобы она как-то разгребла этот завал и провела оценку коммерческих предложений с точки зрения финансовой выгоды и репутационных рисков. Лесли бурчит, что такими темпами ей скоро понадобится заместитель, и Тайлер даёт добро на поиск дополнительного человека в команду в следующем месяце, если ажиотаж ещё не схлынет. Несколько предложений выглядят откровенно заманчиво. Получив опыт в Метрополитен, он бы с удовольствием поработал над сюжетом о закрытии очередного бродвейского мюзикла, или скатался в турне с победителями какого-то музыкального конкурса, чтобы зафиксировать на видео весёлый гастрольный быт молодых поп-рокеров, состоящий, как он предполагал, из необременительного секса, алкоголя и лёгких наркотиков. Совсем уж неожиданным было предложение снять ролик для корпоративного мероприятия какого-то промышленного предприятия в Юте — он всерьёз подумывает согласиться, но потом понимает, что сроки съёмок придутся как раз на предпремьерное время в театре, и просит Лесли написать им вежливый отказ. Как и отказывать всем, кто предлагает долгосрочные проекты до нового года. Потому что он не может уехать из Нью-Йорка. И он даже не врёт себе, что слишком занят на съёмках в театре. В репетициях как раз наступило затишье, артисты оттачивают сольные и парные номера, готовясь к приближающейся сборке спектакля, и из интересных заданий — только запись интервью с исполнителями главных ролей, а это вполне можно поручить Джону и Картеру. Но уехать из Нью-Йорка сейчас означает уехать от Уэнсдей Аддамс, и этого Тайлер себе позволить не может. За это время, что они провели вместе с театре или на обедах во время перерыва, Уэнсдей Аддамс умудрилась пробраться ему под кожу. Вскрыть своими детскими пальчиками с прозрачным маникюром его черепную коробку и поселиться в его мыслях настолько прочно, что он вздрагивает всякий раз, когда видел на улице случайную девушку, одетую во всё чёрное и с чёрными волосами. Проект по созданию фильма о балетной премьере вдруг становится слишком личным: Тайлер не пропускает ни одной её репетиции, приносит ей кофе по утрам и провожает вечером до служебного выхода, а потом старается не биться головой о стены своей унылой берлоги в Бронксе, вспоминая её обречённый взгляд, когда она садится поджидающий её чёрный «Кадиллак», Уэнсдей может парить над сценой, взлетать белоснежным лебедем в объятиях влюблённого в неё партнёра-Принца, но в эти моменты после репетиций она кажется Тайлеру голубкой с подрезанными крыльями. Потом он приезжает в свою квартиру, достаёт из холодильника банку пива и садится смотреть отснятый за день материал, то и дело ставя видео на паузу, чтобы полюбоваться безпречной красотой Уэнсдей Аддамс, замершей на экране в каком-нибудь очередном сложном прыжке или пируэте. В такие моменты он забывает про чёртов «Кадиллак», про её самоотдачу и самозабвение на репетициях, про её категоричные отказы говорить что-то о своей жизни, и видит лишь молодую девушку, влюблённую в то, что она делает, и отдающуюся своему призванию со всей страстью, утаённой за безэмоциональным фасадом прима-балерины с мировым именем. Он ставит на повторе увертюру из балета, запускает руку в штаны и думает, что зря, наверное, он завязал с таблетками. Но он не считает себя идиотом. Он прекрасно понимает, что пока он предаётся мечтам о Уэнсдей Аддамс, дроча на неё, как малолетка дрочит на слитые в сеть откровенные фотографии модной актрисульки, Уэнсдей Аддамс находится здесь, в одним с ним городе. Она не была недосягаемым образом — она мимолётно целовала его при встречах, благодаря за кофе, позволяла себе редкую улыбку за обедами, признавалась в усталости после изматывающих репетиций — и садилась в чёртов «Кадиллак», позволяя увезти себя в другую жизнь, несомненно, где-то в Мидтауне. Из той жизни у неё машина «Тесла родстер», часы «Картье» на запястье и случайно оброненное замечание о заказе частого борта для перелёта в Париж ради однодневной фотосессии в Музее Лувра. Тайлер подозревает, что из той же жизни у неё страшные синяки на руках и спине, кровавые засосы на плечах, стойкое нежелание отвечать на телефонные звонки в обеденных перерывах и взгляд раненой лани, когда она садится в эту чёртову огромную машину с дипломатическими номерами. Он каждый вечер, спускаясь на парковку, клянётся себе, что завтра же спросит у Уэнсдей о её личной жизни. И каждое утро, когда она встречает его в своей гримёрке, уже готовая к очередному тяжёлому дню в балетных классах и на репетиционной сцене, слова застывают у него в горле. Тайлер может ревновать её к Кенту Ривгрейву, когда тот обнимает её в па-де-де, или к Тому Уайту, с которым Уэнсдей о чём-то постоянно беседует в совместных классах — но он не может ревновать к тому, о чём не знает. Он падает настолько низко, что пытается найти в интернете хоть что-нибудь о её личной жизни. Но тут его ждёт разочарование: никакой информации об этом нет, как будто её вымарали из мировой сети. Лишь изредка встречается упоминание, что Уэнсдей Аддамс никогда не говорит на эту тему, и всячески оберегает свою приватность от публики. Даже на великосветских мероприятиях её никогда никто не сопровождает, она всегда приходит в одиночестве, ну или изредка — вместе с коллегами по театру. В её соцсетях нет ни одной личной фотографии, сплошь кадры с репетиций, спектаклей или рекламные снимки дорогих брендов. Тайлер прекрасно знает, как сложно хранить тайну в современном мире повсеместной цифровой слежки, поэтому вакуум вокруг имени Уэнсдей Аддамс кажется ненормальным. Даже попытка пробить этот чёртов «Эскалейд» ни к чему не приводит — номер зарегистрирован через Федеральное правительство, но кому автомобиль принадлежит так и остаётся загадкой. После этих безуспешных попыток дилетантского интернет-сталкинга Тайлер чувствует себя ещё хуже. Но при этом он прекрасно считывает сигналы, которые подаёт ему сама Уэнсдей. Она искренне радуется каждой их встрече, благодарит за кофе столь нехарактерными для себя улыбками, позволяет себе смеяться, когда он за обедом рассказывает какие-то смешные случаи из своей карьеры оператора, пересказывает балетные сплетни и анекдоты и сама берёт его за руку по дороге от ресторана к театру. Тайлер назвал бы это флиртом — если бы всё это не выглядело так по-детски наивно и неумело, как будто она, завлекая и соблазняя на сцене, в обычной жизни совершенно не знает, как вести себя с понравившимся ей человеком. А в том, что он ей симпатичен, Тайлер уверен. За это время он уже достаточно наблюдал за Уэнсдей Аддамс, чтобы понять, что она никому не позволяет нарушать свои тщательно выстроенные границы. С какого-то момента Уэнсдей начинает проводить в театре, кажется, круглые сутки. Она приезжает совсем рано, задолго до Тайлера, и с утра занимает пустующие классы, разминаясь в гордом одиночестве, потом отрабатывает класс у Уиндера или Кинботт, а потом с головой уходит в репетиции — не только долгожданного «Лебединого озера», но и давно знакомой «Баядерки», и даже репетирует вариации из «Копеллии», а потом опять запирается в классе в одиночестве ради прогона партии Девушки в загадочном балете «Юноша и Смерть». Тайлер следует за ней по пятам, если у него нет заданий от Торнхилл, и отмечает, насколько уставшей она выглядит: под глазами залегли тёмные круги; губы, хоть и сохраняли свой винный цвет, стали на несколько оттенков бледнее; вся её кожа истончилась настолько, что стала похожей на пергамент, а острые углы ключиц проступают даже сквозь плотный материал её спортивного купальника. Его удивляет, что кроме него, кажется, на это никто не обращает внимания. Когда он замечает состояние Уэнсдей перед заглянувшей на очередную репетицию Энид Синклер, пресс-секретарь только пожимает плечами. – Это в порядке вещей, – замечает она. – Уэнсдей всегда такая, когда расстроена или переживает. – Из-за чего ей-то переживать? – удивляется Тайлер. – Премьера всё ближе, – произносит Энид, делая какую-то пометку в своём телефоне. – Сейчас весь театр будет дёрганый, как на электростуле. Она усмехается, и Тайлер понимает, что чёрноюморную метафору она позаимствовала у своей подруги-балерины. Он снял уже достаточно материала, чтобы самому не всегда держать в руках камеру на рядовых репетициях, вполне хватит ассистентов и стационарной камеры в углу класса. Сегодня все составы репетируют коду из четвёртого акта, когда Принц, осознав свою роковую ошибку, вымаливает прощение у возлюбленной, и она прощает его, но теперь уже не может быть с ним. Тайлер старается смотреть не только на Уэнсдей и Кента, уделять равное внимание всем трём парам — но взгляд против его желания то и дело мечется к Аддамс, трепещущей в руках своего партнёра. А в следующий момент она огромными гран-жете бросается прочь от него, протягивая руки в сторону, словно тянется к несбыточной теперь для неё свободе. И в этот момент Тайлер отмечает, насколько Уэнсдей одарённее своих дублёров. Её прыжки — длинные, лёгкие, летучие — кажется, она замирает в воздухе, забыв о существовании законов физики. Он понимает, что подразумевал Лукас Уокер, когда говорил, что прыжки Уэнсдей очень похожи на мужские — в них присутствует та же сила, та же экспрессивность, но при этом она не выглядит грубой или резкой. Наоборот, она, кажется, совсем не прилагает усилий, чтобы высоко взмыть над полом, и приземляется бесшумно, как будто на ней нет пуант с жёсткими пробковыми носками. Особенно разителен контраст с Хелен Королёвой. Чем больше Тайлер сравнивает двух балерин, тем сильнее ему бросается в глаза и огромный рост русской примы, и её прямые плечи, и широкие бёдра, которые не может скрыть никакая пачка. Хелен кажется грузной, тяжёлой, настоящим великаном среди хрупких девушек кордебалета. Уэнсдей с ним согласна. – Странно, что её вообще поставили в один из основных составов, – замечает она, когда они присаживаются за столиком в ресторане в обеденное время. – У неё отличная пластика, неплохая школа, но в России бы её на главные роли не назначили. Танцевала бы сольные партии или вариации в кордебалете, но не ведущие роли. Это в Америке или второстепенных театрах Европы готовы закрыть глаза на экстерьер. Она озвучивает свой выбор подошедшему официанту: рыбу с киноа и зелёным салатом. Тайлер заказывает себе стейк с жареным картофелем и наливаем им воды из графина. – Очевидно, её кто-то продвинул в «Озеро», – говорит Уэнсдей, доставая из заднего кармана телефон. – Хотя Уимс редко играет по чужим правилам. – Продвинул? – удивляется Тайлер. – Ну я не знаю… — пожимает плечами Аддамс, делая глоток воды. – Ты же видел расписание: из пятнадцати показов премьерного блока она танцует всего три. Думаю, наша мисс Пигги будет постепенно снимать её со спектакля. Мег Шнайдер и Джулия Стивенс уже репетируют Одетту, их наверняка введут весной. Тайлер пытается вспомнить балерин, о которых говорит Уэнсдей. Мег Шнайдер, хрупкая светловолосая немка с огромными серыми глазами, танцевала в «Лебедином озере» партию Венгерской невесты и, кажется, наряду с Дивиной была одной из основных Сванильд. Джулия Стивенс была основной Никией в шедшей уже второй сезон «Баядерке», и Тайлер несколько раз видел её на репетициях с Уэнсдей. Вот эта танцовщица, тоже черноволосая, черноглазая, опытная, не такая экспрессивная в образе, как Уэнсдей, но отличавшаяся редкой женственностью и плавностью движений, действительно могла быть хорошим вариантом на партию Одетты-Одиллии. – Королёва — далеко не самая лучшая кандидатура на ведущую партию, – подытоживает Аддамс. – Разве что трахается с кем-то нужным. Тайлер захлёбывается водой. Нужно несколько секунд, чтобы прокашляться, во время которых собеседница наблюдает за ним с затаённой усмешкой в тёмных глазах, словно наслаждается его реакцией на свои провокационные слова. – То есть роли через постель — это не миф? – спрашивает Тайлер севшим после кашля голосом. – Я тебя умоляю! – Аддамс закатывает глаза. – Это только во второй половине двадцатого века балерина перестала быть синонимом проститутки, но суть мало изменилась. Та же Шнайдер пару лет назад вопила перед расписанием, что перетрахалась уже со всеми в театре, а ведущие партии получает только изредка. Дивине покровительствует Вашингтон. Уж не знаю, кому на Капиталийском холме она отсосала, чтобы так резко выстрелить в Нью-Йорке. Хотя она… – Уэнсдей делает глоток воды и со стуком ставит стакан на столик, – хороша. Тут я не спорю. По поджатым губам видно, насколько ей неприятно признавать высокий уровень своей коллеги-конкурентки. И хотя Тайлер признаёт, что они ступили на скользкую дорожку, он не может опять не спросить: – А ты? Его вопрос совершенно не смущает Аддамс. – Во-первых, у меня очень влиятельная в театральном мире семья, – кровожадно усмехается девушка. – Во-вторых, Ларисса Уимс — моя крёстная, хотя это не афишируется. Ну и объективно — я лучше. – Стажировка в России? – со смешком припоминает Тайлер и убирает локти со стола, позволяя официанту поставить перед ними их заказ. – И Париже, – кивает балерина и, подобрав под себя ногу, втыкает вилку в розовую рыбу. – На самом деле, при Уимс это стало сложнее. Трудно трахнуть хореографа, когда она женщина, к тому же замужняя. Хотя для многих и это не является преградой. Тайлер усмехается и тоже принимается за свой стейк. То, что он читал о жестокой закулисной кухне балета, может быть, и было грязными домыслами желтушных таблоидов, но он прекрасно понимает, что при том зашкаливающем уровне конкуренции, который существовал в ведущих театрах мира, к каким, несомненно, относилась и АБТ, балерины готовы пойти на самые подлые меры, лишь бы пробиться сначала на сцену, потом в солистки, и в финале — блистать в звании примы. – Уимс же сама почти не танцевала, – вспоминает он. – С её-то ростом? – фыркает Уэнсдей с забитым ртом. Прожёвывает свой салат, сглатывает и качает головой. – У неё была та же беда, что и у Королёвой. Великолепная техника, отличные данные — но рост подкачал. Поэтому она и не танцевала ничего крупнее сольных партий. Если я ничего не путаю, ведущих ролей у неё было всего три: Сильфида, Фея Сирени и Мирта в «Жизели», где она как раз танцевала против моей матери. Тогда к этому относились строже. Ну и партнёра ей не смогли подобрать. Хелен вот сейчас танцует с Томом Уайтом — но если он не сможет выступать, партнёра для неё не будет. Саймон и Кент её не потянут. – Партнёр так много значит? – интересуется Тайлер, хотя уже понимает ответ на свой вопрос. – Конечно! – Уэнсдей зачёрпывает вилкой киноа и отправляет в рот. – И я говорю не про банальные физические данные. Допустим, высокую балерину никогда не поставят с низким партнёром и наоборот, пара должна смотреться гармонично. – Она морщится при этих словах, но качает головой, словно спорит сама с собой. – Но какие-то невидимые зрителю мелочи, взаимная уверенность, телепатия, если можно так выразиться. Всё это влияет не меньше, чем сыгранность. – И кто твой любимый партнёр? Тайлеру действительно интересно. В театре он обращал внимание, что у Аддамс очень хорошие отношения с Кентом Ривгрейвом — настолько, что она пригласила его вместе выступать в Бостоне. Во время репетиций к «Баядерке» она постоянно проводит время с Томом Уайтом. Регулярно вспоминает Дэна Сойера из Сан-Франциско, сожалея, что тот отказался от участия в «Лебедином озере». – Мне очень нравится танцевать с Кентом, – признаётся Уэнсдей. – Мы уже работали вместе с Атланте, Чикаго и Майами. Я… – она осекается и со злостью накалывает зелень на вилку, – была рада, когда Уимс поставила его в первый состав. – Кажется, она хотела сказать что-то совсем иное, но, прожевав салат, Аддамс продолжает: – Том — тоже великолепный партнёр. Я пока плохо представляю, какой из него получится принц Зигфрид, но вот Солор в «Баядерке» — это стопроцентно его партия, так что танцевать с ним там — одно удовольствие. В Милане мне очень нравилось танцевать с Эдуардо Роцци — он сейчас стал премьером Ла Скала, заслуженно. Она придвигает к себе стакан с соком, разбавляет его водой и делает глоток. – Знаешь, тут зависит не только от личных предпочтений, или технических качеств, или признания. Просто есть такая вещь, как соответствие роли. Вот из Тома, допустим, великолепный Солор, но какой получится Зигфрид — не знаю. У него слишком злодейская харизма для роли восторженного принца. – Уэнсдей усмехается. — Такой Зигфрид выебет Одетту, Одиллию, всех пятерых невест и барона Ротбарта заодно. Но, с другой стороны, – она машет рукой, привлекая внимание официанта. – Вот Кент прекрасен в роли Зигфрида, но в роли Франца в «Коппелии» — это какой-то фарс, бестолковые идиоты у него не получаются. – Не настолько хорошо знаком с этим балетом, чтобы мог оценивать, – качает головой Тайлер. Они позволяют официанту забрать пустые тарелки, заказывают по традиции кофе на вынос и Уэнсдей просит счёт. За эти недели у них завелась традиция платить по очереди, и сегодня её черёд. – Посмотри, – предлагает девушка. – Лёгкий, весёлый балет, с заводной музыкой и простым сюжетом. Счастливый финал, опять же. Никакой дихотомии добра и зла, как в «Лебедином озере», или моральных дилемм, как в «Баядерке». – Она прикладывает телефон к платёжному терминалу и допивает разбавленный водой сок. – Когда меня спрашивают, на какой балет сводить детей, я всегда рекомендую «Коппелию» или «Дон Кихот». – Ты же танцевала в «Дон Кихоте». – Тайлер вспоминает её фотографии в ярком красном платье. – Я там чуть ли не все основные партии перетанцевала, – кивает Уэнсдей, поднимаясь со своего стула и беря в руки стакан с кофе. – В Париже я танцевала Амура. В Москве — Уличную Танцовщицу, правда, всего пару раз. Когда я вернулась в Нью-Йорк, меня поставили на Повелительницу Дриад, но я её танцевала всего один блок, на следующий мне уже дали Китри. Тогда уже было известно, что Кейт Шерманн подаёт в отставку и мне отдадут её партии, но никто не ждал, что я буду в первом составе. Тогда здесь блистала Барклай. – А Барклай… – начинает Тайлер по пути к выходу из ресторана, но тут телефон Уэнсдей громыхает тяжёлым хард-роком. Девушка застывает на месте, и Тайлер отмечает, как меняется её лицо. До этого она позволяла себе какие-то эмоции: улыбалась, досадливо кривила губы, презрительно фыркала или тихо смеялась — Тайлер видел, как она оттаивала по сравнению с их первыми встречами, когда она тщательно контролировала лицо, стараясь не показать своих чувств. И тут вдруг за долю секунды всё это проваливается в тартар, и перед ним опять та же бесчувственная Уэнсдей Аддамс, по которой никогда нельзя понять, что у неё на уме. – Мне надо ответить, – осипшим голосом произносит она, доставая телефон из заднего кармана джинсов. – Подожди меня в гардеробе, ладно? Не дожидаясь ответа, она отступает к окну ресторана, уже принимая звонок. Кажется, она ждала и боялась этого разговора, и Тайлеру интересно, кто ей позвонил, но он понимает, что Уэнсдей ему не скажет. Как бы они ни сблизились за последнее время, он осознаёт, что они из разных миров, Уэнсдей сама ему это сказала. Её мир — полный роскоши, больших денег, прекрасного искусства и низких, подлых интриг. Он касается его лишь мельком, видит только блистательный результат, тот самый, который видят тысячи зрителей в театре. Удивительные в своей изящности балерины и благородные премьеры. Трагичные — или весёлые — истории на главной сцене Америки. И змеиное гнездо, которое скрывается за алым занавесом театра. Но Тайлер уже достаточно устал и от её напускной таинственности, и от собственной неуверенности. Он проходит в гардероб и забирает их одежду. Служащий накидывает ему на плечи плащ и вопросительно смотрит, держа косуху Уэнсдей в руках. Тайлер забирает кожаную куртку и, пока гардеробщик достаёт из-под стойки их зонты, проверяет телефон. Отвечать на сообщения от Лесли и старых школьных приятелей из Вермонта не хочется, поэтому он прячет аппарат в карман и ждёт Аддамс, репетируя в уме вопросы, которые крутились у него в мыслях последние недели. Уэнсдей появляется нескоро, и выглядит она ещё более угрюмой и раздосадованной, чем обычно. Она хватает у Тайлера куртку, широким жестом натягивая её на плечи, потом выдёргивает из кармана кепку и цепляет её низко но лицо. Из-под чёрного козырька, кажется, раздаётся непривычный всхлип, и девушка принимается зло заправлять чёлку. – Эй-эй-эй, погоди, – тормозит её Тайлер, держа в одной руке зонты, а второй аккуратно поправляя её воротник. – Всё в порядке? – В полном, – огрызается она и делает рывок вперёд, пытаясь выхватить у него свой зонт. – Пойдём уже. – Что случилось, Уэнсдей? – тихо спрашивает он, отводя зонты назад, чтобы она не могла дотянуться. – Ты чем-то расстроена? – Это не имеет к тебе ровным счётом никакого отношения! – гундосит она и опускает лицо ещё ниже. – Подожди! – он мягко берёт её за подбородок и заставляет поднять голову. Её губы дрожат и она часто-часто моргает, явно стараясь сдержать слёзы. – Кто тебе звонил? – прямо спрашивает он. Она мгновение смотрит на него, и он готов утонуть в её чёрных глазах. Но Уэнсдей постепенно успокаивается. Делает несколько глубоких вдохов, поводит плечами и плавно высвобождает своё лицо из его рук. – Пойдём на улицу, – просит она, делая глоток кофе. – Мне надо на воздух. Тайлер не спорит и, взяв её за руку, позволяет им спуститься на мокрый после дождя Бродвей. Уэнсдей проходит ниже по улице, останавливается у дерева и хлопает себя по карманам. К удивлению Тайлера, она достаёт из внутреннего кармана своей куртки пачку сигарет с зажигалкой и дрожащими пальцами закуривает. – Не знал, что ты куришь, – замечает Тайлер, вставая перед ней, чтобы закрыть её от сентябрьского ветра. – У нас почти все курят, – равнодушно комментирует она, выпуская между губ струю дыма. – А разве это не мешает? – Мы не спринтеры, Тайлер. – Уэнсдей позволяет себе усмехнуться. – Нам не нужна сверхсильная дыхалка. Иногда кофе и сигареты становятся нашей основной диетой в разгар сезона. Он видит, что она пытается уйти от неприятного разговора, но сейчас, когда она сама показала, что готова об этом говорить, он не согласен идти у неё на поводу. – Так кто тебе звонил? Уэнсдей делает ещё одну затяжку и отворачивается, явно собираясь мыслями. Тайлер следит за её лицом: она вновь нахмурена, но вместе с тем трогательно уязвима и беззащитна. Хочется обнять её и сказать, что всё будет хорошо, даже если это и ложь. – Мой… – начинает говорить она и тут же осекается. – Любовник. Нет. – Уэнсдей качает головой, словно уловив глупую ошибку в собственном исполнении простого па. – Скорее так: он считает меня своей любовницей. Тайлеру кажется, что он с разбегу влетел в стеклянную стену. – Что, блять, это значит? – Что это значит? – Уэнсдей с издевательской ухмылкой поднимает на него взгляд из-под чёрного козырька кепки. – Помнишь, я говорила, что у всех балерин есть покровители? – Да, но у тебя влиятельная семья, и ты сама говорила о своей связи с Уимс, – пытается отсрочить неизбежное Тайлер. – И ты думал, всё так просто? – Она гортанно смеётся и делает ещё одну медленную затяжку. – Этого было бы достаточно в Америке, но не в Европе. Нет… – Она хлюпающе вдыхает и подносит к губам свой кофе. – Я тоже должна платить свою цену за ведущие партии на главных мировых сценах. Тайлер оказывается в вакуумной тишине, несмотря на гудящий Нью-Йорк вокруг. Ему кажется, что он слышит, как стучит его собственное сердце — и самое страшное то, что примерно этих слов он от неё и ждал. – И? – подстёгивает он. – Я… – Уэнсдей дрожащими пальцами подносит сигарету к губам. – Я состою в отношениях, скажем так. Он из… из очень богатой и влиятельной семьи. Занимает крупный пост в ООН. Мы… мы знакомы с детства… – Она курит в перерывах между ломаными фразами и рваными глотками кофе. – Он учился в Париже, когда я стажировалась в Гарнье… И… и при его положении ему нужен кто-то соответствующего статуса. А кто может быть более статусный, чем прима-балерина мировых сцен. – Она усмехается и стряхивает пепел с сигареты. – Они добились для меня ведущих партий не только в Нью-Йорке, но и в Берлине, и в Милане. А я… делаю вид, что предана им за это. Тайлер шарахается назад. Оглушающий Нью-Йорк накатывает на него волной жуткого шума — двигатели и скрип шин автомобилей, разговоры прохожих, откуда-то звучит музыка, где-то воет сирена. Руки дрожат, и Тайлер сжимает пальцы вокруг чёртовых зонтов, понимая, что для него сейчас прозвучит приговор. – Ты любишь его? – спрашивает он. – Люблю? – По лицу Уэнсдей проскальзывает издевательское кровожадное выражение, как у средневекового палача, занесшего топор над обнажённой шеей приговорённого. – Я бы не охарактеризовала наши отношения словом «любовь». Я принадлежу им… – А он? – прерывает её экспрессивную речь Тайлер. – Он? – Уэнсдей делает последнюю затяжку и затаптывает окурок каблуком своего тяжёлого ботинка. – Он одержим мною. Есть две вещи в этом мире, которые его интересуют: власть и я. И главное для него — иметь власть надо мной. Он владеет мною, владеет моей карьерой, ролями, которые я исполняю. Я живу той жизнью, которую он мне нарисовал. Если я откажусь, для меня окажутся закрыты все сцены. Я не смогу танцевать. Поэтому мне так нужна эта роль. Одетты. Я хороша, ты же видел! – Она взмахивает руками. – Я лучше всех в мире! И если я добьюсь своего, я смогу диктовать свои условия! Я смогу добиться хоть какой-то свободы! Высокий чёрный силуэт, скрытый тенями зрительного зала на первой репетиции вариаций Одиллии. Уэнсдей тогда ещё оступилась, ошиблась при исполнении элемента, когда случайно заметила незваного зрителя. Так вот кто это был… – Синяки у тебя на теле, – прерывает её Тайлер. – От него? Уэнсдей мгновение смотрит ему в лицо, а потом вдруг рывком бросается вперёд и прижимается своими губами к его. Целует быстро — грубо и жестоко, даже не размыкая зубы. Не даёт ему времени на ответ и тут же отшатывается назад, тяжело дыша. – Не спрашивай, – просит она, и такой беспомощности в голосе Тайлер у неё никогда не слышал. – Пожалуйста, не надо… – Это неправильно, Уэнсдей, – произносит Тайлер, слишком прибитый произошедшим — её рассказом, этим нездоровым поцелуем, всем безумием ситуации. – Ты же понимаешь, что это ненормально. – Может быть, – кивает она. – Но это мой мир. И если я хочу что-то изменить, то я обязана продолжать! Её губы опять дрожат и, словно почувствовав накатывающую истерику, Уэнсдей быстро разворачивается к нему спиной. Тайлер видит, как она пытается выровнять дыхание, а потом она вновь смотрит на него — и Тайлер поражён произошедшей в ней перемене. Как будто и не было этой жуткой исповеди секунду назад и импульсивного поцелуя посреди гудящего Бродвея. Она вновь собрана, сосредоточена, и только чуть покрасневшие глаза выдают её состояние. – Нам надо в театр, – произносит она сухим голосом. – Мы и так задержались. Тайлеру так много хочется спросить, но он тормозит слова. Молча протягивает ей её зонт, позволяет взять себя за руку и они направляются в сторону Линкольн-центра. Но один вопрос всё же крутится у него на языке, и он не может его не озвучить: – Как его зовут? Богатая и влиятельная семья, работа в ООН, явная связь с театром — наверняка в интернете можно найти информацию. – Ты знаешь, кто такой Винсент Торп? – вопросом на вопрос отвечает Уэнсдей. Тайлер спотыкается. Конечно, он знает, кто такой Винсент Торп. Медиа-магнат, создатель и владелец интернет-гиганта «Невермор», один из богатейших людей мира… – Ксавье Торп, – произносит Уэнсдей, правильно истолковав его замешательство. – Его сын. Тайлер пытается вспомнить, что он знает о Винсенте Торпе и его корпорации. Начавшись двадцать лет назад как онлайн-библиотека, учебная платформа и интернет-магазин по продаже электронных книг, «Невермор» со временем разросся до крупнейшей площадки в сфере интернет-коммерции и цифровой продукции; практически у каждого американца был аккаунт в их системе. Сейчас им принадлежали новостные каналы, самые популярные социальные сети, они занимали лидирующие позиции на рынке программного обеспечения и цифровых технологий. Винсент Торп стабильно входил в пятёрку богатейших людей мира, был вхож в Белый дом, регулярно светился на первых полосах новостных хроник. Тайлер вспоминает, как несколько лет назад по всей Америке прогремело известие о разводе Винсента Торпа с его женой, с которой они состояли в браке не меньше тридцати лет. Кажется, у Торпа было два сына, но Галпин никогда не интересовался светскими новостями о столь значимых людях, прекрасно понимая, какая огромная пропасть лежит между их мирами. Не такая уж и огромная. Кажется, когда-то давно он читал, что старший сын Винсента Торпа пошёл по его стопам и возглавляет какое-то подразделение «Невермора», а младший подался в политику… В принципе, слова Уэнсдей о работе в ООН выглядят на этом фоне вполне логичными. – Он занимается политикой? – неуместно уточняет Тайлер. – Не совсем, – качает головой Уэнсдей. – Ксавье — юрист, и занимает крупную должность в Бюро по правовым вопросам МАГАТЭ. Я не знаю подробностей. – Она морщится и залпом допивает свой кофе. – Мне никогда не было это интересно. Ксавье часто уезжает в командировки. Когда он в Нью-Йорке, он требует, чтобы я была при нём. Выполняла все его приказы. Я для него — что-то среднее между трофейной женой и личной проституткой. Можно в любой момент заявить свои права, а потом похвастаться на официальных мероприятиях… – Но ты же не ходишь с ним ни на какие мероприятия! Они уже подходят к Мет, и Уэнсдей останавливается, кладя руку ему на локоть. – Тайлер, – тихо зовёт она. – Мероприятия, на которые я его сопровождаю, не освещаются в прессе. И дело не только… – Она вдруг замолкает. – А впрочем, забудь. Я не хочу об этом говорить. Мне надо просто подготовить партию Одетты. Партия Одетты! Тайлеру вдруг хочется смеяться. Партия прекрасной принцессы, которую злой волшебник превратил в лебедя. Наивная история из старинного балета вдруг приобретает совершенно другой окрас, когда оказывается, что Уэнсдей, как и её героиня, привязана к могущественному человеку, контролирующему каждый её шаг. – И ты просто позволяешь относиться к себе как к вещи? – не верит он. Он уже достаточно знает Уэнсдей, чтобы понимать: она слишком горда, она слишком самовлюблённа, она никому не позволит считать, что обязана своим положением только сексу с нужным человеком. Да, «Невермор» является одним из основных спонсоров Американского театра балета, но Уэнсдей сама говорила: она достаточно талантлива для того, чтобы пробиться безо всякого покровительства. – Нет, – упрямо вскидывает голову Аддамс. – Но я знаю правила балетного мира, и я вынуждена по ним играть, пока у меня не будет возможности самой менять эти правила. Перед входом она ещё раз целует его — опять резко, стремительно. Почти кусает, не позволяя времени на ответ. Только оставляет на его губах привкус кофе и сигарет. А потом быстро уходит по лестнице к своей гримёрной, оставляя Тайлера сжимать кулаки в бессильной злобе и думать, что подобный сюжет он уже видел. Он спускается вниз в помещение, выделенное им под технику, снимает верхнюю одежду и проверяет камеру. Сегодня день во всех отношениях примечательный — должны начаться общие репетиции спектакля, «сборка», когда все задействованные в премьерном показе артисты впервые собираются вместе, от примы до последнего артиста миманса. Мэрилин предупреждала Тайлера, что полная съёмка не нужна: на первом прогоне будет ещё слишком много ошибок и неровностей, которые ни за что не войдут в итоговый фильм, но Тайлеру всё равно интересно присутствовать и заснять хоть что-то. Даже если эти записи останутся только у него, и он будет бесконечно наблюдать за совершенными движениями Уэнсдей Аддамс, любуясь её точёной фигурой, плавными движениями рук-крыльев и сосредоточенностью кукольного лица с тёмно-винными губами. Теперь он знает их вкус. Зал репетиционной сцены забит под завязку. Помимо всех артистов, участвующих в премьере, здесь присутствуют люди из администрации театра и руководства АБТ, все дирижёры во главе с Реджи Анваром, несколько концертмейстеров, педагоги, костюмеры с гримёрами и даже техники, которые стараются слиться со стенами или затеряться в темноте кулис. На задних рядах зрительного зала, пытаясь не привлекать к себе лишнего внимания постановщиков, расселись артисты из второго второго и третьего составов вместе с некоторыми музыкантами из оркестра. – А я уже и не верил, что этот день когда-нибудь настанет, чтобы мы все собрались вместе на одной сцене, – с задумчивой усмешкой произносит Влад Сутеш, глядя на выстроившуюся перед ним огромную труппу. Уэнсдей стоит прямо перед хореографом, а по бокам от неё, подобно стражам, замерли Кент Ривгрейв и Лукас Уокер. Даже среди одинаковой толпы танцовщиков в разномастных спортивных костюмах и артисток кордебалета в потрёпанных рабочих пачках эти трое выделяются, сразу притягивая к себе взгляд. Аддамс сосредоточена, как никогда раньше: несмотря на её внешнюю невозмутимость, Тайлер замечает, как она прикусывает изнутри щёки, как нахмурены чуть больше обычного её брови и упрямо поджаты губы. Она как всегда одета во всё чёрное, и только на ногах повязаны классические светлые пуанты с грязными потрёпаными пятачками. От её истерики на улице не осталось и следа, она как всегда собрана и сконцентрирована на своей партии. Тайлер пытается поймать её взгляд, как-то приободрить быстрой улыбкой, но она не обращает на него внимания, слушая постановщика. – Мадмуазель и мсье, мы начинаем сборку спектакля, так что времени на ошибки больше не остаётся, – продолжает Сутеш. – Посмотрели в окно… – он беспомощно оглядывается, понимая, что окон в помещении нет. – Ладно, вечером посмотрите на небо и вспомните, что день премьеры всё ближе. Расслабимся через месяц. Вопросы? – Ага, расслабимся, – хохочет Кент. – Там как раз начнётся подготовка к «Щелкунчику». – А это будет уже не моя проблема, – усмехается в ответ Влад. – И приведи себя в порядок, ради бога. Ты принц, а не рок-музыкант. – Кто мешает принцу быть рок-музыкантом? – иронизирует Кент, и Тайлер понимает, что молодой премьер тоже чертовски волнуется и прячет свою нервозность за неуместным юмором. – В пятнадцатом веке? – изгибает бровь Уэнсдей, не глядя на своего партнёра. – Испанская инквизиция, полагаю. По труппе проходят смешки. – Ладно, если других вопросов нет, то начинаем, – командует Сутеш. – Наша задача сегодня: полностью пройти первое действие, чтобы завтра попробовать собрать второе. Кент, ты начинаешь. Сабо, готовься, ты следующий. Аддамс, Уокер, давайте пока к станкам, остальным быть готовыми по сюжету. Чем меньше времени потратим на технические остановки — тем быстрее освободимся. Огромная толпа приходит в движение. Кто-то уходит за кулисы, кто-то, наоборот, принимается вымерять своё начальное положение на сцене. Тайлер заканчивает настраивать камеру на штативе в углу сцены и идёт вслед за Уэнсдей и её партнёрами. Когда он находит балерину за кулисами, она, натянув сразу на пуанты дутые сапоги, делает растяжку, закинув ногу на перекладину переносного станка. Рядом Лукас Уокер тоже одевается в тёплый костюм в ожидании своего выхода только в середине первого действия. Кент Ривгрейв, разминая ступни, разговаривает по телефону чуть в стороне. – Эй, – Тайлер легко касается её локтя, справедливо решив, что произошедшее в перерыве даёт ему право на подобное нарушение её строго охраняемых границ. – Ты в порядке? Уэнсдей смотрит на него из своей странной позы, боком согнув корпус к ноге. – Конечно, – сухо отвечает она. – С чего бы мне не быть в порядке? Тайлер и правда понимает, что вопрос звучал глупо. Уэнсдей Аддамс достаточно высококлассный профессионал, прима-балерина с мировым признанием, она не привносит на сцену свои личные переживания. – Волнуетесь? – спрашивает он, чтобы как-то продолжить разговор. Аддамс распрямляется и меняет ногу на станке. – Это обычный рабочий момент, – пожимает она плечами. – Каждый спектакль проходит этап первоначальной сборки. – Ой, ну вот мне-то не ври, – усмехается Уокер и встаёт по другую сторону станка. – Ты нам два года по ушам ездила, как мечтаешь о партии Одиллии. – А ты мечтаешь о партии Рудольфа, но тебе её не станцевать, – недобро усмехается Аддамс. – Кто из нас в выигрышном положении? – Сучка, – незло бросает ей Лукас и тоже принимается разминаться. – Училась у лучших, – парирует балерина, и они усмехаются друг другу, как старые злые друзья улыбаются понятной только одним им шутке. Тайлер решает оставить свои вопросы до вечера. – Рудольфа? – переспрашивает он, замирая у края балетного станка. – Балет «Майерлинг», – поясняет Уэнсдей. – Но я чертовски непохож на австрийского кронпринца, да и возраст уже не тот, – добавляет Уокер. – Какие-то роли навсегда останутся для нас ролями мечты. – Говори за себя, – огрызается Аддамс. – Я намерена станцевать все партии, о которых мечтала с детства. Тайлер с улыбкой наблюдает за ними, решив пока не вспоминать то, что произошло какой-то час назад. Уэнсдей рассказывала ему, что мир балета достаточно жесток — там идёт борьба не только за роли, но и за спектакли: кто будет танцевать премьеру, кто — субботний вечер, кого поставят на день визита высокопоставленного гостя или на прямую трансляцию. Но Аддамс и Уокеру нечего делить, и поэтому они только беззлобно подкалывают друг друга, как могут подкалывать друг друга старые, хорошо сработавшиеся коллеги. Уэнсдей скидывает ногу со станка и продолжает растяжки наклонами корпуса вперёд и назад. – Как дела у Бьянки? – между делом спрашивает она. – Сделала себе новую стрижку, – усмехается Лукас. – Побрилась почти налысо, а что осталось — покрасила в кислотно-розовый цвет. – Во имя пресвятого блядства, что за извращение, – кривит губы Уэнсдей. – Это хуже, чем патлы Кента. На сцене слышится какой-то шум и, повернувшись туда, Тайлер видит, что всё готово к открывающей сцене: танцовщик средних лет замер в центре, опираясь на бутафорский жезл церемонемейстера, за его спиной выстроились артисты кордебалета в ролях глашатаев. За кулисами массовка суматошно делится на пары, чтобы выйти открывающим танцем. Кент Ривгрейв быстро заканчивает свой телефонный разговор и оборачивается к коллегам. – Эй, Аддамс! Она едва успевает распрямиться, как он швыряет ей телефон. Уэнсдей недовольно морщит нос, но откладывает прилетевший ей аппарат к сумкам под опорами станка и возвращается к своим растяжкам. Кент снимает тёплые спортивные штаны, оставаясь в коротких шортах, и делает несколько упражнений дыхательной гимнастики, концентрируясь перед своим выходом. – Аддамс, можем давать третий звонок? – спрашивает Сутеш в микрофон. Уэнсдей бросает взгляд на замершего в кулисах Кента. Тот оборачивается на неё и кивает. – Да, начинаем! – командует прима-балерина. Всё огромное помещение затихает, даже Уэнсдей и Лукас прекращают свою разминку и опираются на станки, следя за происходящим. Все замирают, чтобы через несколько мгновений вместе с патетической фортепианной музыкой перейти в движение: глашатаи вскидывают трубы, знаменуя начало праздника; церемонемейстер взмахом своего жезла приглашает гостей; множество пар кордебалета ручьём вытекают вперёд в подобии средневекового танца. И следом за ними на сцену вылетает Принц, в три огромных прыжка покрывая всё пространство. Замирает в противоположном углу, кланяется публике и такими же сложными прыжками отступает назад. – Третий звонок? – интересуется Тайлер, вновь поворачиваясь к Уэнсдей. – Традиция в некоторых театрах, – поясняет она и вновь принимается за экзерсиз у станка, то и дело бросая косые взгляды на происходящее на сцене. – Перед тем, как объявить третий звонок, спрашивают у исполнителя главной партии, готов ли он к спектаклю. Строго говоря, спрашивать надо как раз у Ривгрейва, поскольку именно его выход первый, но Кент, очевидно, пока не заработал такой прерогативы. – А у тебя есть какие-то традиции? – вскидывает брови Тайлер. – Что-то, без чего ты не можешь выйти на сцену? Кент, я видел, делал дыхательную гимнастику… – Мы все делаем дыхательную гимнастику перед выходом. – Уэнсдей разворачивается у станка и отвечает, не глядя на Галпина. – Нет смысла выходить на сцену, если у тебя сбитый пульс. Тем более, если партия сразу начинается с гран-жете. – Но у тебя же наверняка есть какие-то, не знаю, ритуалы, что ли? Артисты театра, насколько я знаю, достаточно суеверные люди. – Суеверия есть пережиток прошлого, никак не влияющие на сознательную деятельность, – отвечает балерина. – Но я поняла, о чём ты спрашиваешь. Например, перед спектаклем я всегда выхожу на сцену, пока там ещё никого нет. Но это не традиция, я просто провожу оценку сцены. – Есть у тебя традиция, – усмехается Лукас со своей стороны балетного станка. – Ты же сама на финальном показе «Баядерки» в прошлом сезоне скандал устроила… – Лукас, если ты вспомнишь об этом ещё раз, я тебе позвоночник сломаю, – ровно произносит Аддамс. – Мой позвоночник и так сдохнет лет через десять, как и твой, собственно, – хохочет Уокер, чем тоже выдаёт своё волнение перед первой сборкой постановки. – В нас вообще скоро ни одного здорового органа не останется. – Не моя вина, что ты не определил баланс между здоровым состоянием организма и карьерой в балете, – фыркает Уэнсдей. Она оставляет станки и отходит в специальную зону, покрытую тем же линолеумом, что и сцена. Судя по всему, продолжать этот разговор ей не хочется, потому что она сосредотачивается на своих любимых фуэте и мизансценах с быстрыми переступами ногами на одном месте — Тайлер так и не выучил название этого красивого, но сложного из-за скорости элемента. Он несколько мгновений наблюдает за примой, потом оборачивается к Уокеру. – А из-за чего был скандал? – У неё традиция: она не должна знать, где сидят её гости, – поясняет премьер. – Это, на самом деле, правило у многих артистов. Когда ты знаешь, откуда на тебя смотрят из зала, может возникнуть желание найти это место взглядом. На сложных элементах это может мешать. А к ней тогда приехали её друзья, и ей сообщили, где они сидят. Она орала на администрацию театра минут десять, а потом потребовала у самого Крэкстоуна, чтобы он выделил её гостям новые места, и не сообщал, какие именно. Спектакль тогда задержали минут на двадцать, потому что, сам понимаешь, какие у неё друзья... Тайлер находит глазами Уэнсдей. Ему кажется, что он догадывается, кем были эти друзья. – Интересная традиция, – произносит он, наблюдая за балериной. Аддамс уже сидит на полу и растирает ступни, вытянув обе ноги вперёд. Потом легко перекатывается в шпагат и выгибает спину назад, почти касаясь заведёнными за голову руками своей пятки. Тайлера поражает её гибкость и пластичость. Кажется, нет такой позы, которую она не могла бы принять. Худая, стройная, с миниатюрной грудью, тонкой талией и покатыми бёдрами, вечно одетая в чёрное, она кажется похожей на стальную струну, которая в любой момент может лопнуть и порезать руки. Кажущаяся хрупкость балерин давно уже не обманывает его — после всех репетиций, свидетелем которых он был, он понимает, что их выносливости и физической подготовке может позавидовать и самый тренированный марафонец или победитель гонки «Айронмэн». Ему становится интересно, каково это, обладать такой красотой. Сжимать её в своих объятиях, целовать белоснежную кожу, вминать в простыни своим телом. Тайлер гонит от себя эти мысли прочь, но с каждым днём эта идея становится всё очевиднее и навязчивее: ему хочется обладать Уэнсдей Аддамс. Внутри понимается раскалённая добела ярость, когда он вспоминает, что теперь знает имя человека, который может похвастаться тем, что обладает этой безупречной лебединой принцессой. Блядов Ксавье Торп, к услугам которого почти все деньги мира. Он мог выбрать себе любую самую красивую и знаменитую женщину, мог встречаться с бестолковыми супермоделями или самовлюблёнными кинозвёздами. Но почему-то захотел, чтобы ему принадлежала Уэнсдей Аддамс, и не стеснялся уродовать её идеальное тело своими собственническими отметками. Тайлер отворачивается к сцене, чтобы не смотреть на чёрный завиток, выбившийся из стянутых в плотный низкий пучок чёрных кос и отбрасывающий тень на тонкую шею. Белоснежная кожа над чёрной лайкрой гимнастического купальника кажется бархатной на ощупь, вызывая непреодолимое желание прикоснуться. Смотреть на то, как Кент Ривгрейв танцует с двумя девушками из кордебалета, гораздо безопаснее. Так проходит первый акт. Остановок много, Влад Сутеш то и дело прерывает репетицию, в микрофон комментируя ошибки артистов или давая указания дирижёру и концертмейстеру. Он ходит среди артистов, часто лично поправляя руки или ноги танцовщикам кордебалета или указывая Гаррису и Кенту их места на сцене. Тайлер с интересом наблюдает за ним, отвлекшись от Аддамс и Уокера, и вновь оборачивается к ним только тогда, когда слышит за спиной новый голос. Уэнсдей Аддамс разговаривает с Томом Уайтом, и по её лицу становится понятно, что она зла или раздосадована. Она о чём-то тихо ругается сквозь зубы, потом кивает и смотрит на часы. Уайт, ободряюще потрепав её по плечу, по линии кулис обходит сцену и спрыгивает вниз, устраиваясь в первом ряду. Уэнсдей дожидается очередной паузы в репетиции и подходит к Сутешу. Судя по всему, хореограф тоже недоволен тем, что она говорит. Он раздражённо смотрит на неё, явно собираясь возразить, но Уэнсдей не оставляет ему шанса. Вернувшись к своему станку, она принимается снимать тёплый спортивный костюм и неосознанно поправляет кулон под чёрной тканью купальника. – Что произошло? – спрашивает Тайлер. – Я совершенно забыла, что у нас с Томом встреча с профсоюзом сегодня вечером, – сквозь зубы выплёвывет Аддамс и поднимает с пола свою белую пачку, в которой она по договорённости с постановщиком должна танцевать партию Одетты. – Не получится отрепетировать чёрный акт. Мы хотели сегодня ещё поработать над вторым действием. Тайлер беспомощно оглядывается вокруг, понимая, что он ничем не может ей помочь. Хоть он и был невысокого мнения о профсоюзном движении в Америке, считая, что от них больше проблем, чем толку, он знал, что Уэнсдей Аддамс и Том Уайт занимают слишком высокое положение в балетной иерархии, чтобы игнорировать общественных активистов или быть игнорируемыми ими. Тем более если Уэнсдей была крепко повязана с «Невермором», который в одиночку оказывал более пятидесяти процентов спонсорской поддержки Американского театра балета. Его взгляд замирает на Лукасе Уокере, который тоже снимает с себя спортивный костюм, оставаясь в узких шортах до колен и облегающей майке на молнии. – Жаль, – дипломатично замечает Тайлер, не сообразив, что ещё он может сказать. – Я бы хотел посмотреть на выход Одилли. Уэнсдей недобро усмехается и снимает с руки дорогие ювелирные часы с традиционным механическим циферблатом, после чего прячет их в свою сумку. Тайлер уже который раз удивляется её консервативной привычке носить классические часы на металлическом ремешке, а не удобный и более подходящий балерине «умный» цифровой агрегат с привязкой к смартфону. – Это не последняя репетиция, – замечает она, распрямляясь. – Через неделю начнутся репетиции в костюмах, так что будет даже интереснее. – Так, закончили, – прерывает её голос Сутеша. – Уэнсдей, Лукас, давайте на сцену. Стая, строимся. Саманта, всё хорошо, но следи за стопами, выворотность ни к чёрту… – Иди в зал, оттуда эффектнее смотрится, – замечает Аддамс и выходит на сцену. Тайлер спускается в зал и устраивается в первом ряду наподалёку от Тома Уайта. Тайлер пытается вспомнить, что он знает об этом танцовщике. Уэнсдей всегда говорила о нём хорошо — но она вообще мало кого откровенно критиковала, за исключением Хелен Королёвой. Том, по её словам, был одним из самых сильных артистов труппы, наряду с Лукасом Уокером. Присоединившись к АБТ больше десяти лет назад, он только несколько лет назад был возведён в ранг премьера, хотя даже звание солиста не мешало ему выступать во всех ведущих театрах США и гастролировать в Европе и Австралии. Том был заметно выше всех своих коллег и значительно сильнее физически — поэтому никого не удивляло, что именно его поставили в пару к русской балерине. И даже участие в нью-йоркской постановке «Лебединого озера» не было для него дебютом в этом балете — он уже танцевал в постановках в Вашингтоне, Бостоне и Сан-Франциско, хотя и чередовал партию принца Зигфрида с ролью барона Ротбарта. Он и в Нью-Йорке ожидал, что будет танцевать Злого Гения, но Уимс решила иначе, а он, как сам Уайт заметил на записи своего интервью, «кто такой, чтобы с ней спорить». Тайлер видел несколько репетиций «Баядерки», где Том танцевал свадебный дуэт своего героя с Гамзатти-Уэнсдей, и отмечал великолепную технику премьера. Ещё тогда он дал себе обещание, что сходит посмотреть и этот балет, когда закончится премьерный блок «Лебединого озера». – Мадмуазель, аккуратнее! – Голос Влада Сутеша выдёргивает Тайлера из его мыслей, заставляя обратить внимание на сцену. – Не мешаемся друг другу! Кент, чуть вперёд, Ротбарту негде за тобой встать. И после поворота сразу уходи направо. Ричард, прошу вас. С первыми звуками фортепиано кордебалет собирается на второй половине сцены — два десятка девушек в одинаковых пачках, выстраиваются строгим треугольником, как на плацу. Тайлер понимает, что Аддамс где-то среди них, но он её не видит — она такая же птица, как и её подруги, заколдованная принцесса, скрытая от чужих взоров. Музыка набирает обороты, Лукас Уокер дублирует прыжки Кента Ривгрейва, подводя к кульминационному финалу первого акта. – Встали на пальцы! – командует Сутеш. – Руки! И вся разрозненная стая вдруг внезапно превращается в единый организм, останавливаясь в синхронной позе. Все двадцать с лишним балерин замирают, чтобы общим порывом взлететь вверх. Ривгрейв заканчивает свою вариацию, а за его спиной замирает Уокер. Кордебалет трепещет в предвосхищении, чтобы выкинуть на авансцену главную звезду. – Готовимся к полёту! – звучит голос Сутеша. – Головы! Головы держим! Джессика, локоть наружу! Сара, ноги наоборот! Вся сцена замирает в ожидании. Ривгрейв тянет руку вперёд. За его спиной Уокер опускается на колено и откидывает голову назад в торжествующем смехе. Музыка переходит из спокойной мелодии в крещендо. И вся компания девушек в белых пачках вдруг замирает, как единое целое, абсолютно одинаковые, как будто кто-то нажал «копировать» в файле. Чтобы потом в общем порыве взмыть вверх крыльями рук, в момент превратившись из бестолковых артисток балета в лебединую стаю, несмотря на плотные рейтузы, разноцветные пачки, глупые майки — они взлетают в ярком репетиционном зале, разметая стены, снося к чертям всех зрителей — и Тайлер с силой сжимает подлокотники своего кресла, придавленный мощью классической музыки и совершенством движений артисток. А потом он видит Аддамс. Она взлетает среди других танцовщиц, и лишь абсолютно чёрный костюм с белой пачкой обозначают главную героиню этой трагической истории. Сутеш что-то комментирует в микрофон, ругается на какую-то танцовщицу, которая неправильно держит руки, но Тайлер не может отвести взгляда от Уэнсдей. В который раз он отмечает, как она преображается в свою героиню, стоит ей выйти на сцену, даже если это всего лишь репетиция, и на ней чёрный спортивный костюм вместо сверкающей пачки и драгоценной диадемы белого лебедя. – Ииии… в стороны! – командует Влад. Все балерины бросаются врассыпную, как будто их идиллии на тихом ночном озере помешал брошенный в воду камень. Аддамс остаётся на сцене одна. Она испуганно замирает, потом медленно поворачивается вокруг себя и начинает плавное движение в сторону, мелко перебирая ногами и рисуя руками взмахи крыльев. – Громко, девушки, громко! – резюмирует хореограф. – Ричард, стоп. Концертмейстер убирает руки с клавиатуры рояля. Аддамс оборачивается и упирает ладони в талию над пачкой, нечитаемым взглядом смотря на постановщика и всем своим видом демонстрируя недовольство и нетерпение. – Вы гремите не как стая лебедей, а как стадо вымирающих птеродактилей! – без микрофона ругается Сутеш, налетая на кордебалет. – Вас что, приземляться не учили?! Так завтра же начнём с жете, чтобы вы мне не смели стучать при прыжках! – Он выдыхает и отворачивается от притихшей труппы. – Давайте ещё раз, с появления лебедей, середина десятой сцены. Без массовки, я не выдержу ещё раз это слушать. Уэнсдей отходит назад и встаёт в центре сцены, скрестив ноги в лодыжках и положив скрещенные руки перед собой на пачку. Её голова склонена к плечу, и она кажется Тайлеру девой с картин художников итальянского Ренессанса, настолько прекрасно-потусторонне она выглядит, несмотря на неуместный чёрный костюм и прилипшие ко лбу волосы. – Приступаем! – командует Влад. Ричард резко берёт торжественный мотив. Аддамс не позволяет себе ни секунды промедления — сразу встаёт на пальцы, вскидывает руки, как будто вокруг неё всё ещё находится толпа её коллег, за чьими спинами она скрывается. А потом повторяет всю сцену, приземляясь после прыжка легко, как бабочка на цветок. Она восхитительна, – думает Тайлер, завороженно следя, как Одетта бросается прочь от появившегося принца Зигфрида, напуганная чужим вторжением в её царство зачарованого озера. Слева слышится смешок и, повернув голову, Тайлер замечает кривую усмешку Тома Уайта и понимает, что он произнёс это вслух. Премьер качает головой, но ничего не говорит и опять переводит взгляд на свой телефон, как будто ему дела нет до того, что происходит на сцене. А вот Тайлер не может отвести от сцены взгляда, слишком поглощённый разворачивающимся действием, чтобы даже моргнуть. Уэнсдей и Кент настолько захвачены хореографией и сюжетом, что сами превращаются в своих героев: мечтательного принца Зигфрида и заколдованную принцессу Одетту. Даже без сложных декораций и эффектных костюмов они умудряются создать образы настолько цельные и отчётливые, что Тайлер забывает о том, что это только репетиция. Сутеш нечасто останавливает их своими комментариями, ограничиваясь незначительными ремарками по мелким движениям рук или наклонам головы. Впрочем, было бы странно, если бы к исполнителям главных партий сейчас были замечания: Аддамс и Ривгрейв репетировали финал первого действия уже, кажется, вечность, выучили все незаметные нюансы, могли станцевать этот дуэт в абсолютной тишине и с завязаными глазами. Уэнсдей не просто играла роль Одетты — она была ею, и Тайлер как наяву видит, как превращаются руки в белоснежные крылья, как она сама преображается в прекрасного лебедя при первых лучах рассвета и, невластная над своей судьбой, выскальзывает из объятий Зигфрида и устремляется на злой призыв коварного Злого Гения. Музыка стихает. Какое-то мгновение три главных героя стоят единой линией по центру сцены: коленопреклонный Кент с воздетой к небу ладонью в клятве вечной любви; замершая за его спиной Уэнсдей, широким жестом раскрывшая руки-крылья, как будто хочет укрыть своего возлюбленного; и стоящий сзади на возвышении Лукас, простирающий над ними ладони, подобно искуссному кукловоду над своими марионетками. А потом вдруг раздаются аплодисменты. Редкие, звонкие, как будто только один человек хлопает в перчатках. Но это продолжается недолго: вскоре все присутствующие подхватывают овации, а Тайлер, извернувшись назад, рыскает взглядом по толпе в поисках того, кто же первый начал хлопать. Он практически уверен, что это опять тот высокий силуэт в чёрном. Ксавье Торп. И чувствует одновременно разочарование и облегчение, когда замечает у перил балкона Лариссу Уимс. Бывшая балерина сразу бросается в глаза своим фирменным светлым костюмом, и на руках у неё, действительно, надеты перчатки. – Благодарю, спасибо, – произносит Влад в микрофон, и аплодисменты постепенно стихают. – Для оваций пока рано, у нас есть над чем поработать. Ларисса, дорогая, ты не поучаствуешь? Мадам Уимс что-то отвечает, но слов с такого расстояния не разобрать. – Говори громче, тебя не слышно, – замечает постановщик. Уимс машет рукой, потом быстро спускается по лестнице и проходит на сцену. – Ты же сам будешь говорить, что я вмешиваюсь в процесс, – хмуро сообщает она. – А ты не вмешивайся, – парирует Влад. – Давно ты пришла? – Посмотрела финал. – Женщина показывает своё одобрение только едва заметным наклоном головы. – Аддамс, зайди ко мне завтра, мне надо с тобой поговорить. – Мне готовиться к критике? – уточняет балерина, натягивая под пачку плотные рейтузы. – К этому ты должна быть всегда готова, но тебе понравится что я хочу тебе сообщить, – посылает ей кривую усмешку руководитель труппы. – Всего доброго, леди и джентльмены, не буду вас больше отвлекать. Она выходит из зала. Кордебалет тоже разбредается по сторонам, пока Сутеш принимается что-то обсуждать с дирижёром, концертмейстером и режиссёром постановки. Реджи Анвар держит в руках раскрытую папку с партитурой балета, и Ричард то и дело карандашом указывает на какие-то ноты, тихо комментируя. Уэнсдей, Кент и Лукас о чём-то переговариваются в своём углу у станка, одеваясь в тёплые костюмы. Тайлер выключает камеру на штативе, но не убирает её: рабочий день Уэнсдей Аддамс закончен, но репетиции продолжатся, Влад будет работать с кордебалетом и исполнителями сольных партий, так что у Тайлера ещё есть работа. Он не успевает переговорить с Уэнсдей. За его спиной, двигаясь с удивительной для его роста бесшумностью, возникает Том Уайт. – Я напишу тебе, как выйду, – произносит он, глядя на Аддамс из-за плеча Галпина. – Хорошо, – кивает балерина, роясь в своей сумке. – Часов в семь, да? – Нам надо быть там в половину восьмого, так что да, около семи. – Поняла. До вечера, Том. Уайт пожимает руки Ривгрейву и Уокеру, кивает Тайлеру и скрывается в коридоре. Аддамс защёлкивает на руке браслет часов, усаживается на линолеум под станком и принимается развязывать пуанты. – Я бы предпочла, чтобы звание примы-балерины не имело политического веса, – замечает она, закидывая обувь в свою безразмерную сумку. – Почему я не могу просто танцевать? – Потому что мы живём в чертовски социальном государстве, – саркастично отзывается Тайлер. Уэнсдей качает головой, не оценив его шутки, и легко поднимается. Вставляет ноги в сапоги, закидывает сумку на плечо и, одёрнув пояс пачки, направляется к лестнице. Тайлер следует за ней. В груди свербит неприятное чувство, что он обманулся в своих ожиданиях: после истерики на Бродвее и двух импульсивных поцелуев Уэнсдей, кажется, перестала обращать на него внимания. Тайлеру уже кажется, что всё это было не по-настоящему, просто бред возбуждённого подсознания. Ему хочется конкретики. – Завтра как обычно? – спрашивает он, когда они оказываются наедине на промежуточной площадке лестницы. Уэнсдей оборачивается, но отвечает не сразу. – Да, – наконец тихо произносит она. – Завтра как обычно. Всё как обычно. Она не спешит уходить. Тайлер расценивает это как приглашение и делает шаг вперёд, осторожно кладя руки ей на талию и разворачивая в свою сторону. Уэнсдей прерывисто вздыхает, но не спешит отстраниться. Наоборот, поднимает голову и смотрит на него со смесью ожидания и какой-то детской доверчивости. Неловко кладёт руку ему на плечо и едва уловимо касается подушечками пальцев открытой кожи над воротником рубашки. Руки у неё ледяные, даже несмотря на несколько часов репетиций, и Тайлер вздрагивает. Уэнсдей это замечает и, кажется, сама пугается его реакции. Её губы приоткрываются, маня, искушая, и Тайлер позволяет себе рухнуть в пропасть новой одержимости. Он резко наклоняется и накрывает её губы своими, сразу проталкивая язык в её рот. Девушка на миг каменеет в его объятиях, как Одетта при первой встрече с Зигфридом — а потом подаётся ему навстречу, отвечая на поцелуй. Вжимает пальцы в его шею и склоняет голову, позволяя ему целовать её со всей страстностью, на которую он способен. Она отвечает робко, неуверенно, словно боится чего-то. Тайлер видит, как дрожат ресницы её прикрытых век, и больше всего мечтает о том, чтобы оказаться с ней сейчас где-нибудь в другом месте, наедине, где никто не сможет им помешать. Но прекрасный момент заканчивается слишком быстро. Уэнсдей отстраняется, убирает руку с его плеча и отводит взгляд. – До завтра, Тайлер, – тихо произносит она, делая шаг назад. Он против своей воли отпускает её, запрещая себе думать, куда и к кому она направится из театра. – До завтра, Уэнсдей. ~~~~ С вечерних репетиций с кордебалетом она уходит, оставляя Ривгрейва в одиночестве прогонять бесконечные вариации Принца на балу или дуэты с невестами. Ей не хочется говорить с Тайлером после поцелуя на лестнице, или что-то объяснять после своей истерики, тем более что над ней висит дамокловым мечом встреча с представителями профсоюза. Достаточно и того, что сама она забыла про этот ужин ещё несколько недель назад, чуть ли не в тот же момент, когда она на него согласилась — и не вспомнила бы, не напомни ей Том. Между рёбрами в холодный узел завязывается осознание, что Ксавье она тоже забыла предупредить о встрече, а это значит, что он точно будет взбешён. После своего возвращения из командировки в Вену он был раздражительным больше обычного, то и дело срывался на прислугу или своих подчинённых, подолгу уходил гулять с собакой или пропадал в спортивном зале. Уэнсдей с тревогой поглядывала на него, но вопросов не задавала, прекрасно осознавая, что всё равно ничего не поймёт, если он всерьёз начнёт рассказывать ей о хитросплетениях международного сотрудничества в ядерной сфере. Огромная пустая квартира встречает её пряным ароматом курицы со специями и спешным клацаньем отросших когтей по деревянному полу. Пёс, подскальзываясь на поворотах, несётся к ней из дальнего угла гостиной и сразу садится у её ног, преданно заглядывая в лицо и в нетерпении переступая лапами, ожидая разрешения выразить всю свою любовь. – Что, опять у тебя когти отрасли? – против своей воли улыбается Уэнсдей и протягивает руку к жёсткому хохолку на его лбу. Собака сразу подскакивает, принимается крутиться вокруг себя, пытаясь лизнуть её пальцы, тихо повизгивает и молотит своим длинным тонким хвостом. – Тише, тише, – просит Уэнсдей, опускаясь рядом с ним на колени, но тот и не думает успокоиться. – Сидеть! – резко командует она. Животное удивлённо садится и, склонив голову набок, смотрит на неё, ожидая следующей команды. – Дай посмотрю. Аддамс перехватывает его переднюю лапу, подгибает и осматривает подушечки пальцев. И правда: со времён последнего похода в салон когти отросли, пора вести заново. Она быстро проводит рукой по спине собаки и встаёт. – Всё, беги, – командует она. – Место! Пёс нерешительно отходит, оборачивается через плечо и торопится в свой угол, но Уэнсдей не успевает даже выдохнуть: через мгновение он снова возникает перед ней, держа в зубах идиотски-яркую игрушку в виде орущей курицы, которую Ксавье притащил из одной из своих недавних командировок. Уэнсдей полагала, что мысль купить эту вопиющую безвкусицу, которая первое время ещё и орала дурным голосом, пришла Торпу голову по приколу. Он вообще, с детства не зная ни в чём отказа и упиваясь абсолютной безнаказанностью, многое делал только потому, что это казалось ему «прикольным». Начиная от покупки совершенно нелепых и откровенно уродских аксессуаров для собаки и заканчивая спонтанным решением переехать в самый дорогой небоскрёб Манхэттена только потому, что от него было десять минут пешком до Линкольн-центра. – Да чтоб тебя, Киса! – по-доброму возмущается себе под нос Уэндей, но послушно отбирает игрушку у питомца и отбрасывает её под рояль в дальнем углу огромной гостиной. Пёс, обладая отличительной нескладностью и таким же отличительным беспокойным характером вчерашнего щенка, неловко скачет следом, радостный, что с ним играют. Уэнсдей радуется, что оглушительная пищалка в этой курице пала жертвой острых собачьих зубов в первый же день. Она достаёт из кармана телефон, проверяет время и пишет сообщение Ксавье, чтобы он дал команду записать собаку на приём к грумеру. У неё есть примерно час до приезда Тома, так что терять времени на щенячьи игры некогда. Она сидит перед туалетным столиком в спальне на втором этаже, когда внизу слышится шум. Не отвлекаясь от своей причёски, Уэнсдей смотрит на часы на запястье и, досадливо скривившись, продолжает формировать каскад локонов. Ксавье возникает в дверном проёме через несколько мгновений и она видит его высокую тёмную фигуру в зеркале. – Мы куда-то идём? – вместо приветствия спрашивает Торп, прислонившись плечом к косяку и пряча руки в карманы. Она решает, что вполне удовлетворена причёской, и принимается менять серьги с простых жемчужных пусет на длинные бриллиантовые каскады, подаренные ей очередным состоятельным поклонником после прошлогодней премьеры «Баядерки». – Ты куда-то идёшь? – переиначивает свой вопрос Ксавье, не дождавшись её ответа. Уэнсдей чувствует, как его взгляд скользит по её обнажённой спине, перечёркнутой крест-накрест двумя нитями тонких бретелек чёрного шёлкового платья. – У меня деловой ужин, – произносит она, не отвлекаясь от серёг. – С кем? – Ты их не знаешь. И вздрагивает от грохота, с которым стул впечатывается в стену — Ксавье просто смёл мебель, не обратив внимания, куда та могла влететь. – Уэнс, я задал конкретный вопрос, – чеканит он. – Несколько человек из «Американ Экспресс», представители театрального профсоюза и сенатор Челдри. – Рон Челдри? – хмурится Ксавье, засовывая руки в карманы. – Тот старый пидорас из Миссисипи? – Ты его знаешь? – вскидывает брови Уэнсдей. Хотя то, что Торп был знаком с доброй половиной Сената и почти полным составом Конгресса, её не удивляет. – Часто просит денег на всякую культурную благотворительность, – презрительно кривится мужчина. – Андре спрашивал у меня, куда его направить, чтобы это выглядело не слишком грубо. – Что ты ответил? – Предложил скинуть ему адреса шанхайских борделей. – А Андре их знает? – стреляет глазами Уэнсдей в отражение своего любовника, начиная получать удовольствие от их пикировки. – Для него не составит труда узнать, – хмыкает Ксавье. – Что Челдри нужно от банка и профсоюза? – Насколько я поняла, он без масла пытается пролезть через задний проход в МБК, – поясняет Уэнсдей, одним моментом теряя всё игривое настроение: она не находит в подковёрных играх профсоюзов и крупных банков ничего интересного. Необходимость присутствовать на ужине, устроенном крупными деньгами ради того, чтобы какой-то другой человек занял важный пост в совершенно неинтересной ей структуре, кажется неприятной досадливой необходимостью, от которой она с удовольствием бы отказалась ради дополнительных репетиций. – Не знаю, с чего он решил, что я имею какое-то отношение к этому балагану в Джексоне. Оттингер назначил встречу ещё в начале месяца. Настроение Ксавье тоже сиюмоментно меняется; Уэнсдей в отражении видит, как поджимаются его губы и заостряются скулы. – Почему я узнаю о ней только сегодня? – прищуривается Ксавье, отлипая наконец от косяка и проходя в спальню. Уэнсдей следит за плавными движениями его длинной чёрной фигуры. Смотрит, как он вытаскивает драгоценные запонки из манжетов, одёргивает рукава, и внутренне подбирается, спиной осязая его приближение. Сначала она чувствует холод, потом — горький цитрус мужского парфюма, потом ткань его одежды касается её обнажённой спины и Уэнсдей каменеет, замирая перед смертельным броском хищника. Но Ксавье только бросает запонки на хрустальное блюдце, где уже валяются её жемчужные серёжки, и скрывается в гардеробе. Балерина позволяет себе вытолкнуть ледяной аромат дорогой туалетной воды из лёгких. – А почему я узнаю об изменениях твоих командировок почти в день вылета? – громко спрашивает она в ответ, поправляя на безымянном пальце левой руки кольцо с огромным прямоугольным изумрудом. – Потому что мировая политика — редкостное дерьмо, – отвечает Ксавье, возвращаясь в спальню. Он всё ещё в чёрной рубашке и строгих чёрных брюках, но босиком и без часов на правом запястье. Уэнсдей рискует оторваться от собственного отражения в зеркале и, повернув голову, следит за Торпом, закатывающим рукава своей рубашки. Он, как всегда в последнее время, выглядит уставшим и недовольным происходящим, хотя и пытается это скрыть за показным равнодушием или своей фирменной мягкой улыбкой с ямочками на щеках. – Мне надо будет полететь в Токио в начале следующей недели, – произносит он, доставая телефон из кармана. – Может быть, на обратном пути загляну к Андре. Когда ты летишь в Париж? – Не раньше середины октября, только на генеральную репетицию церемонии. «Вог» пытается организовать фотосессию в Лувре, – отвечает балерина, доставая из ящика стола неброский тюбик с кремом для рук, и меняет тему разговора. – Зачем тебе в Токио? – Передать дела по офису, чтобы они наконец от меня отстали, – со вздохом сообщает Ксавье, падая в ворох белого одеяла и подушек на кровати. – Привезти тебе что-нибудь из Японии? Или из Сингапура? Уэнсдей разворачивается, уставившись на мужчину. Разрез на длинной юбке её платья распахивается, и она физически чувствует взгляд Ксавье, скользнувший по её обнажённому бедру. Она поправляет тонкий шёлк в бессмысленной попытке прикрыться. – Подожди, я не поняла про Токио, – машет она рукой, приказывая ему замолчать, и её совершенно не интересует, зачем Ксавье, со его-то вечно зашкаливающей занятостью, хочет потратить сутки на визит к брату в Сингапур. – Ты же не работал с их офисом. – Я тянул их удалённо, пока они готовили нового сотрудника, – морщится Торп. Откидывается на подушки и устало зачёсывает назад ненормально длинные для человека его статуса волосы. – Надо окончательно ввести его в курс дела. После этого смогу, наконец, от них отвязаться, буду летать туда только изредка. Уэнсдей поджимает губы и опять отворачивается к зеркалу, но ничего не отвечает. В последнее время Ксавье и правда слишком часто работал по ночам, он-лайн принимая участие во встречах и заседаниях. Очень часто бывало так, что Уэсндей, которая сама привыкла поздно ложиться и рано вставать, засыпала под его тихий голос, вещавший что-то на немецком или японском языке из-за закрытых дверей кабинета, смежного со спальней. Или, наоборот, просыпалась чуть свет, а Ксавье уже был на телефоне, обложившись непонятными ей бумагами. Она видела, что эта дополнительная нагрузка выматывала его, из-за чего он становился ещё злее и раздражительнее, чем обычно, но не спрашивала, над чем он работал. Они ещё давно условились, что не лезут в работу друг друга. Договор, который Ксавье то и дело нарушал. Уэнсдей проверяет макияж в зеркале и поправляет серьги в ушах, вполне довольная собственным видом. Ни на одно официальное или семейное мероприятие она бы не посмела надеть это украшение, но сейчас, когда она отправляется на неофициальную полуделовую встречу, этот комплект подходит как нельзя лучше, выгодно контрастируя с чёрными волосами и чёрным же атласом платья. Но мысли её далеко от серёг и предстоящего ужина. Она знает, как Ксавье любит Токио и с каким удовольствием там работал и летал туда в командировки. Более того: по его просьбе Юджин Оттингер связывался с Национальным балетом Японии по вопросу перехода Уэнсдей Аддамс в их труппу — перспектива, которую сама прима-балерина не находила вдохновляющей, хотя и понимала, что её мнение в итоговом решении не будет учитываться. Но в последнее время Юджин молчал про возможности продолжения карьеры в Токио, заставив Уэнсдей поверить, что Ксавье отказался от этой идеи. Она бы и так туда не поехала. У неё уже был контракт с Венской государственной оперой с января следующего года, соглашения с Гамбургской оперой и миланским Ла Скала, предложения из Швейцарии, и это не считая её занятости в Нью-Йорке и Бостоне, а плотное расписание спектаклей в Европе не позволит продолжительные гастроли на другой конец света в разгар сезона. И если Ксавье не обсуждал с ней её переезд в Вену, то вывод напрашивался только один. Он планировал переехать вместе с ней. А значит, даже иллюзии свободы после премьеры «Лебединого озера» она не получит. Телефон на столике тихо тренькает и, скосив глаза, Уэнсдей видит сообщение Тома, что он будет у башни «Стейнвей» через пять минут. – Подай мне, пожалуйста, твою кожаную куртку от «Сен-Лоран», – просит она. Ксавье фыркает, но ничего не говорит, и, легко скатившись с кровати, снова скрывается в огромной гардеробной. Пока его нет, Уэнсдей вытаскивает из-под туалетного столика туфли и вставляет ноги в орудие пытки на четырёхдюймовых каблуках. Видит дьявол, она скорее готова отпрыгать два спектакля подряд на пуантах, чем провести пару часов на шпильках. Но иногда она всё же оказывается в положении, когда приходится соответствовать чужим ожиданием, как бы противно ей это ни было. Впрочем, ещё слаще становится ощущение чужого разочарования, когда оказывается, что заявленным ожиданиям она всё-таки не соответствует. Ксавье возвращается в спальню и, положив свою куртку на кровать, со спины подходит к Аддамс. Поправляет её волосы и с силой проводит пальцем по затылку, заставляя прогнуться в шее. Уэнсдей послушно откидывает назад голову, позволяя ему почувствовать свою власть над ней, и на выдохе прикрывает глаза. Он сжимает ладонь под линией волос и тянет вверх, заставляя её подняться, как-будто она всего лишь тряпичная кукла в руках очень умелого кукловода. В принципе, так и есть. Ксавье разворачивает её к себе и второй рукой осторожно приподнимает за подбородок её лицо. Но не смотрит на неё — его внимание сосредоточено на драгоценных серьгах в обрамлении чёрных локонов. Уэнсдей видит, как в его глазах мелькает наслаждение от осознания деспотического обладания ею, и запрещает себе дышать. Она прекрасно знает, что его власти над ней достаточно, чтобы она не пошла на этот чёртов ужин. Торп медленно переносит взгляд на её лицо и усмехается. Его рука скользит с её подбородка на шею, проводит по ключице, спускается по плечу и перетекает на талию. Уэнсдей чувствует жар его пальцев даже сквозь плотный атлас платья. Ксавье всматривается в её лицо, как художник ищет ошибки в своей совершенной картине. А потом медленно тянет её к себе и заставляет прижаться губами к его рту. Уэнсдей всхлипывает, втягивая воздух сквозь их сомкнутые губы. Ксавье целует жёстко, зубами, прикусывая её язык чуть ли не до крови. Без нежности, обожания и преклонения. Скорее просто как напоминание, кому она принадлежит на самом деле. Она знает, что спорить бесполезно. – Не задерживайся, – горячо говорит Ксавье, когда этот жестокий поцелуй заканчивается. Он отступает от неё, и она вдруг ловит себя на ощущении холода. Мужчина, очевидно, это замечает, потому что оборачивается и поднимает с кровати кожаную куртку. – Я постараюсь вернуться пораньше, – произносит она, пока он накидывает верхнюю одежду ей на плечи. Несмотря на то, что у неё не такой уж и маленький для балерины рост, Ксавье выше её на полторы головы, и она тонет в его вещах. – Оставлю Уайта развлекать Челдри и банкиров. Хотя ещё посмотрю, кто там будет из банка. Может, они нас заинтересуют. Ксавье только качает головой и отступает, быстро сжав под полой куртки её заострившийся сосок, проступивший через лиф платья. – Господи, Уайт-то там зачем? – Он — не последний человек в МБК, может, Челдри попытается пролезть через него, – пожимает плечами балерина, быстро проверяет макияж и подхватывает с туалетного столика свой телефон и тюбик помады. Пять минут прошли, Том с водителем наверняка уже ждут её внизу. – Хотя я с интересом посмотрю, когда Уайт откажет ему в удовольствии отсосать. – Расскажешь потом, – хмурится Торп, не то не оценив её каламбур, не то пропустив мимо ушей. – Если Челдри пытается пролезть в комитет конкурса, значит, он не рассчитывает на очередной срок в Сенате. Получается, Миссисипи перейдёт республиканцам в следующем созыве… – Ты хоть что-то можешь рассматривать не через призму политики? – морщится Аддамс, недовольная, что даже в столь неприятном для неё мероприятии, как ужин с банкирами и членами театрального профсоюза Торп всё-равно находит политический интерес. – Могу, но на это у тебя сейчас нет времени, – отвечает Ксавье и принимается расстёгивать рубашку. – А что ты писала про Кису? – вспоминает он. Уэнсдей проходит к двойным дверям в кабинет Ксавье и по дороге поднимает опрокинутый стул. – У него когти опять отросли, скоро начнёт царапаться, – замечает она. – У него запись на следующую неделю, – соглашается Ксавье. – Роза отвезёт, раз меня не будет в городе. Ты ужинала? Уэнсдей осторожно придвигает стул к стене. – Я надеюсь, нас всё-таки покормят, прежде чем начнут ублажать в расчёте на нашу благосклонность, – фыркает она. – Смотри, чтобы в погоне за твоей благосклонностью они не лезли тебе под платье, – мрачно произносит Ксавье, опять окидывая взглядом её ногу, видимую сквозь высокий разрез. – Я на это рассчитываю, – отзывается Уэнсдей и выходит из спальни.