5. No.5. Pas de deux IV: Сoda

Ларисса Уимс входит в тот сильно ограниченный круг людей, к кому Уэнсдей испытывает хоть крупицу уважения, и чуть ли не единственный человек, кем она искренне восхищается. Не достигнув значительных высот в своей танцевальной карьере, Ларисса Уимс, тем не менее, добилась в мире балета такого значения, что её имя высоко котировалось даже в снобистской Европе, где по старой привычке считали американской балет сценой второго сорта. Как много раз говорила сама Уимс, именно поэтому она и приняла приглашение Американского балетного театра: чтобы доказать, что в Штатах есть артисты не менее талантливые и одарённые, чем в России, Франции и Великобритании. И у неё это отлично получалось. За те несколько лет, что она возглавляла их труппу, о себе как о великих танцовщиках заявили не только сама Уэнсдей и её вечная соперница-подруга Бьянка Барклай, но и Том Уайт с Лукасом Уокером, и Джулия Стивенс, и Дэн Сойер. Не говоря уж о привлечении иностранных артистов, что только поднимало престиж труппы: с приходом в труппу Хелен Королёвой и Мег Шнайдер Американский балетный театр вновь заявил о себе как об одном из сильнейших в мире. Уимс держала свой коллектив стальными перчатками. Всегда собранная, неизменно вежливая, Ларисса не опускалась до криков и ругани даже когда на репетициях всё шло наперекосяк, но ей и не надо было повышать голос. Одного её присутствия хватало, чтобы артисты выкладывались на сто десять процентов, пытаясь избежать даже самых незаметных ошибок. На репетициях, а тем более во время спектаклей можно было и не мечтать о том, что от хищного взгляда художественного руководителя ускользнёт какая-то мелочь, будь то неправильное положение пальцев рук или недостаточный разворот плеч. Попасть под леденящую волну критического разбора не хотелось никому. Авторитет Лариссы Уимс был неоспорим настолько, что очень часто после спектаклей многие корифеи не торопились домой, а послушно возвращались в репетиционные классы на разбор и исправление собственных ошибок. Ларисса, казалось, даже ночевала в театре. Поэтому Уэнсдей направляется к ней сразу по приезду. В театре ещё совсем пусто и тихо, большинство артистов и педагогов подъедут хорошо если только через час, к началу классов, но в холле Уэнсдей и встречает Вацлава Баро — тенора из Чехии, исполняющего главную партию в оперной премьере этого сезона «Кармен». С Вацлавом они знакомы уже несколько лет и даже могут с некоторой натяжкой называть друг друга друзьями — в том объёме, в котором Уэнсдей вкладывает смысл в понятие дружбы в целом. Они стараются смотреть первые выходы друг друга, поздравляют после успешных премьер, Уэнсдей иногда приходит на репетиции опер, Баро точно также периодически заглядывает на репетиции балета, хотя и признаётся, что ничерта в нём не понимает. Так и сегодня: репетиция «Кармен» стоит в расписании сразу после их прогона второго акта «Лебединого озера», и Уэнсдей обещает остаться хотя бы на полчаса, чтобы послушать дуэты Дона Хозе с Микаэлой. – Извини, не смогу на дольше, – произносит она, когда они заходят в лифт и тенор нажимает кнопки соответствующих этажей. – Ксавье завтра улетает в Токио и взял с меня обещание прийти пораньше. Меня и так вчера на весь вечер экспроприировали банк и профсоюз. – Я слышал, – сочувствующе усмехается мужчина, хотя Уэнсдей совершенно не нужно его участие. – Как прошло? – Бездарно потраченное время: скучные разговоры, невкусная еда и неплохой алкоголь, – резюмирует балерина, наблюдая, как меняются номера этажей на электронном табло. – Которым не было возможности насладиться из-за утренних репетиций. – Можно подумать, в твоей жизни мало элитного алкоголя, – усмехается Вацлав и, подмигнув на прощание, выходит из кабины на своём этаже. – Увидимся, Аддамс. Удачного прогона. – И ты чтоб ногу сломал, – традиционным пожеланием отвечает Уэнсдей и нажимает на кнопку закрытия дверей. Ей нравится Вацлав. Высокий, черноволосый, с острыми чертами лица, удивительно стройный и статный для тенора, он прекрасно понимает, что занял место одного из ведущих солистов оперы скорее за свою внешность и артистизм, чем за вокальные данные. По голосу он далеко не Лучано Паваротти или Хосе Каррерас, и даже уступает многим своим современникам, но Джозеф Крэкстоун, возглавляющий оперную труппу параллельно руководству всем театром, прекрасно понимает, что на десяток истинных ценителей в зале будет несколько сотен дилетантов, не замечающих мелкие огрехи, но ценящих внешний вид и драматический талант. А на этом поле конкурентов у Баро нет. Она доходит до своей гримёрной, переодевается в трико и спортивный костюм, засовывает ноги в чуни и, прихватив пуховик, поднимается на этажи администрации. В приёмной Уимс уже сидит секретарь, и он сразу же докладывает балетмейстеру о её появлении. – Уэнсдей, – лживой профессиональной улыбкой приветствует её Ларисса, когда Аддамс проходит в просторный светлый кабинет. – Ты рано. Я ожидала тебя ближе к обеду. – Не могла сдержать нетерпения, – колко замечает балерина и садится в кресло перед широким столом, заваленным бумагами. – Вы обещали мне какие-то хорошие новости. Уимс закрывает папку, лежащую перед ней, отодвигает документы в сторону и откидывается на спинку кресла, переплетая перед собой пальцы в замок. Она, как всегда, выглядит идеально: дорогой светлый костюм индивидуального пошива, массивная золотая брошь на лацкане идеально сидящего пиджака, платиновые волосы уложены в аккуратную причёску в стиле ретро, на густо напудренном лице бросается в глаза ярко-алая помада. Уэнсдей искренне верит, что даже на репетициях во времена своей активной карьеры Ларисса Уимс всегда выглядела так, будто перенеслась из прошлого, прямо со съёмочной площадки какого-нибудь триллера Альфреда Хичкока. – Для этого ещё будет время, – улыбается балетмейстер и окидывает балерину прищуренным взглядом своих ледянисто-голубых глаз. – Как прошла вчерашняя встреча с сенатором Челдри? Уэнсдей вскидывает брови, удивлённая темой разговора. – Не совсем понимаю, зачем там требовалось моё присутствие, – сообщает она. – Челдри с Уайтом обсуждали конкурс в Джексоне в этом году. Кажется, разговор шёл о финансировании, но я не вслушивалась. – Очевидно, раз встреча была в «Американ Экспресс», – усмехается Ларисса. – Я поговорю сегодня с Томом. Хотя он, конечно, тоже не тот человек, с кем стоит обсуждать спонсорство. Уэнсдей была с ней согласна. Том Уайт входил в жюри конкурса, но от финансирования он был так же далёк, как Уэнсдей — от ядерной физики. – Думаю, он сможет предоставить более достоверный отчёт о прошедшей встрече, – кивает она. – Удивлена, что вас не приглашали. – О, меня приглашали, – продолжает улыбаться Ларисса. – Но я решила, что конкурс Лорел интереснее всего, о чём могут перетирать эти толстосумы. Очевидно, она ждёт, что Уэнсдей поинтересуется, как прошёл этот самый конкурс для учащихся музыкальных школ, но, хотя Аддамс и знакома с двенадцатилетней дочерью Лариссы, ей совершенно нет дела до её музыкальных успехов. Уэнсдей знает, как Ларисса была разочарована, что её дочь Лорел не пошла по её стопам и не продолжила занятия балетом, на которые её, как и любую другую девочку из богатой околобогемной семьи, записали ещё в три года. Но крошка Лорел вместе с ростом матери унаследовала ещё и крупное телосложение и грацию своего отца Гаррета Гейтса, так что в балете она могла исполнить партию разве что мельницы в «Дон Кихоте» или могильного креста в «Жизели». Но при этом у девочки был отличный музыкальный слух и ловкие руки, поэтому вместо балета родители определили её на занятия скрипкой и фортепиано. На взгляд Уэнсдей, Ларисса и её муж только издевались над ребёнком, но при тех редких встречах в фамильном особняке Аддамсов, где их семьи собирались полными составами, Лорел, к восторгу Мортиши, рассказывала о новых выученных этюдах и концертах, хвасталась подаренной скрипкой, с гордостью показывала мозоли на пальцах, а потом они вместе с бабушкой Юдорией перебирали ноты в огромной библиотеке Аддамсов в поисках незаезженных композиций. – По моему мнению, оба этих мероприятия в равной степени бессмысленны и обременительны, – фыркает Аддамс. – Но не говорите мне, что мы будем обсуждать очередные закулисные интриги АГМА или конкурс Лорел. Ларисса сухо улыбается, соглашаясь. – Я хотела поговорить о твоей дальнейшей карьере, – произносит она. – Моей… карьере? – удивляется Уэнсдей. – А что с моей карьерой? Она очень не любит, когда кто-то ставит под вопрос её стратегию развития собственного профессионального пути. Конечно, во времена учёбы она прислушивалась и к советам крёстной, и терпела домашнее репетиторство матери, но с тех пор, как она оказалась единственной американкой на стажировке в московском Большом театре, она никому не позволяла оспаривать правильность своих решений или воздействовать на её выбор ролей. В конце концов, повлиять на её включение в российскую труппу не могли даже всемогущие Торпы со всей их властью. – Насколько я понимаю, твой договор с Венской государственной оперой уже финализирован? – протокольной фразой интересуется Уимс, склоняя голову. – Финализирован, подписан и отправлен в Вену, – сухо докладывает Уэнсдей, поджимая губы. – Мой дебют в качестве новой прима-балерины Staatsoper состоится в конце января. – В каком балете? Аддамс разрешает себе насмешливо выдохнуть через нос. – «Лебединое озеро», – отвечает она. – После завершения сезона здесь я отправлюсь в Австрию на первые репетиции. Надеюсь, я не буду вынуждена много переучивать, но какое-то время мне придётся жить в самолётах между Веной и Нью-Йорком. После рождественского «Щелкунчика» и нового года я окончательно перееду в Европу. Ларисса удовлетворённо кивает, хотя Уэнсдей видит, что её слова совершенно не успокоили бывшую прима-балерину. – Чья постановка «Лебединого озера»? – интересуется руководитель, явно о чём-то размышляя. – Нуреева, – быстро отвечает Аддамс. Уимс презрительно цокает языком. – Безынтересная версия, – бросает она. – Непритязательная хореография, никаких сложных элементов, почти полное отсутствие поддержек. – Она недобро усмехается. – Но правильный финал. Тебе понравится. Мне кажется, что Влад даже вдохновлялся им в какой-то степени, несмотря на обязательство следовать тексту Григоровича. Уэнсдей тоже недобро кривит уголок губ, прекрасно понимая слова своей наставницы. Во всемирной истории постановок легендарного балета было столько вариантов финала, что иногда можно было подумать, что речь идёт о совершенно другом сюжете. Аддамс была категорически не согласна, что в этой истории может быть иной финал, кроме трагического, но вместе с тем она в упор не понимала мотивацию для всего противостояния Ротбарта с принцем Зигфридом в четвёртом действии, когда Принц уже предал свою возлюбленную. – Власть, – только и сказал Ксавье, когда Уэнсдей ещё в самом начале репетиций пересказала ему либретто Влада Сутеша. – Всё в этом мире делается ради власти. Ксавье Торп понимал, что говорит. – Какие ещё партии тебе надо будет готовить для Вены? – возвращает её в действительность очередной вопрос Уимс. – Джульетту и Маргариту Готье. Юджин сейчас ведёт переговоры с Гамбургом об участии в «Майерлинге», и ещё меня пригласил Милан в постановку «Дон Кихота» на партию Китри. – Маргарита Готье Ноймайера или Аштона? – деловито уточняет Ларисса, хотя Уэнсдей замечает, как вспыхнули её глаза при упоминании Ла Скала. Ни для кого в балетной труппе не было секретом, что балетмейстер до сих пор испытывает нежные чувства к итальянскому театру, где её возвели в ранг прима-балерины после всего одной блестяще исполненной партии Сильфиды. – Ноймайера, – отвечает Уэнсдей. – Премьера «Дамы с камелиями» в апреле, меня уже назначили на первый показ. – Хорошо, – повторяет Уимс. – Тебе нужен современный репертуар. – Балету уже под пятьдесят лет, – фыркает балерина. – Он очень условно подходит под определение «современный». – Учитывая, что большинство твоего репертуара идёт ещё из девятнадцатого века, это однозначный шаг вперёд. – По лицу Уимс скользит быстрая доброжелательная улыбка. – Тебе давно надо выходить за рамки махровой классики. Что ещё из современного? Уэнсдей едва заметно вскидывает брови, удивлённая подобным вопросом. Она прекрасно знает, что Уимс в курсе всех её ближайших гастролей и большинства предложений, и этот разговор — всего лишь формальность, возможность Уэнсдей самой обозначить свой график на грядущий сезон. – «Юноша и Смерть» в Сан-Франциско, – послушно озвучивает она то, что Ларисса и так знает. – Эта поделушка Пети ещё старше, чем «Дама с камелиями», – отмахивается Уимс. – Хотя не спорю, что хореография там гораздо ближе к современному танцу. Что ещё? – Есть предложение от Цюрихского театра принять участие в постановке «Парка»... – Прельжокажа? – Да. Потом весной у меня выступление в «Зимней сказке» Тэлбота в Бостоне, я забираю с собой Ривгрейва. – Соглашайся на предложение Цюриха, – командует Ларисса, отринув весь свой лживо благодушный вид и включив сухую деловую манеру разговора руководителя с подчинённой. – Это близко к контемпу, тебе полезно танцевать и в таких спектаклях. – Она перецепляет пальцы. – Позволь, я поделюсь с тобой кое-какой инсайдерской информацией. В следующем сезоне Берлин собирается ставить что-то новое по лицензии из Москвы, я пока не могу сказать, что именно. Рассмотри этот вариант. Ты там на хорошем счету после работы с Сутешем в «Жизели», так что, думаю, они с радостью возьмут тебя в новую постановку. – Русская постановка? – хмурится Уэнсдей. Она по старой памяти отслеживала все крупные премьеры, которые ставились в Большом театре, и теперь ей было интересно, какой же современный балет поставят в Германии и какова вероятность, что она знакома с постановщиком. Уимс подтверждает её догадки только мимолётной улыбкой. – И позволь тебе дать ещё один совет, – говорит она, вновь становясь серьёзной. – Принимайся репетировать Жизель. – Я не буду танцевать Жизель! – вспыхивает Аддамс. Всё добродушие Уимс слетает с неё как по порыву шквалистого ветра. Она распрямляется в кресле, подаётся вперёд и со стуком кладёт руки на стол. – Заканчивай со своей детской принципиальностью! – хлёстко приказывает балетмейстер. – Это в Нью-Йорке я мирилась с твоими комплексами — в Европе никто не будет принимать твою позицию всерьёз! Рано или поздно тебе придётся станцевать и Жизель тоже, и вряд ли в той же Вене будут рады, если ты топнешь ногой и откажешься от ведущей партии! – Я не буду танцевать Жизель! – запальчиво повторяет Уэнсдей. – Это партия моей матери, я не хочу, чтобы меня с ней… – Тебя в любом случае будут с ней сравнивать, – обрывает её Ларисса, прищурившись. – Мортиша была великой Жизелью, лучше неё только русские балерины середины прошлого века. И, судя по тому, что я видела на репетициях, ты точно также станешь великой Одеттой-Одиллией. Уже только поэтому тебя будут сравнивать с твоей матерью! А ещё про тебя будут говорить, что ты отказываешься от партии Жизели как раз потому, что боишься сравнений с Мортишей Фрамп. Ты этого хочешь? – Я ничего не имею против нечестной игры, – надувает губы Уэнсдей, – но простым «на слабо» меня не взять. – Тогда включай здравый смысл и посмотри на историю мирового балета, – пожимает плечами Ларисса. – Жизель — одна из главных, если не главная балетная партия в мире. Хочешь остаться прима-балериной, спасовавшей перед вызовом? К тому же учти, что в Европе не испытывают такого пиетета перед предыдущими исполнителями, как у нас или в России. Жизель, что бы ты себе ни воображала, стопроцентно твоя партия. Тебе надо было танцевать её ещё много лет назад, в твоём первом сезоне. – Она замолкает и окидывает взглядом недовольно насупившуюся крестницу. – Пойми же, – уже мягче продолжает она. – Ты гораздо лучше своей матери. Ты сильнее и техничнее её и гораздо артистичнее. Жизель — такая же роль для тебя, как Одетта-Одиллия, Маргарита Готье или Гамзатти. Уэнсдей откидывается на спинку кресла, скрещивает на груди руки и недовольно смотрит на свою наставницу из-под упавшей на лоб чёлки. Ей не хочется признавать, что Уимс права. Она и сама понимает, что рано или поздно ей придётся станцевать заглавную партию в старинном балете Адольфа Адана; более того, эта роль уже стала для неё таким же вызовом, как и партия в «Лебедином озере». – Никогда не стремилась танцевать наивных влюблённых идиоток, – бубнит себе под нос она, лишь бы не признаваться в своих мыслях. – Зато одержимых стерв ты всегда танцуешь с удовольствием, – парирует Уимс, безошибочно угадывая, что в этом споре победа осталась за ней. – Ты любишь эмоциональные партии, а такой спектр эмоций редко в каком балете присутствует. – В «Даме с камелиями» присутствует… – по инерции возражает Уэнсдей. – Насчёт «Дамы с камелиями» поговори с Валери, она исполняла эту партию здесь в начале двухтысячных, так что, думаю, вы уже сейчас можете начать репетиции, – советует Уимс, заканчивая спор. – Но, на самом деле, я хотела поговорить с тобой не об этом. – Очень надеюсь, – фыркает Уэнсдей. – А то это как-то не очень похоже на приятные новости. – Поменьше наглости, юная леди, – шикает хореограф и бьёт пальцем по кнопке своего телефона на столе. – Карл, будь добр нам кофе, – командует она, не дождавшись ответа, и вновь поднимает взгляд на Уэнсдей. – Ты же знаешь, что по соглашению в Большим театром мы должны поставить три балета по их лицензиям за четыре года? – Да, – кивает Уэнсдей. Она плохо помнила условия соглашения с Москвой, которые три года назад пересказывал ей Оттингер, но теперь вся подбирается, понимая, что сейчас Уимс объявит ей что-то очень интересное. Внутри всё замирает в предвкушении, но Уэнсдей запрещает себе преждевременно радоваться. – Мы уже поставили «Баядерку» по их либретто, сейчас вот ставим «Лебединое озеро»... – продолжает она. – Мы закрываем «Баядерку» весной, двухлетний контракт на неё заканчивается, – подтверждает её догадки Ларисса Уимс. – Так что следующей осенью будет новая премьера. Руководитель труппы достаёт из ящика толстую папку, обитую коричневым дерматином, и со звонким хлопком шлёпает её на стол титульной обложкой кверху. Уэнсдей ещё издалека видит название балета и с силой прикусывает щёки, чтобы сохранить на лице спокойное выражение. «Спартак». – Принимайся готовить партию Эгины, – объявляет Ларисса, наблюдая за своей прима-балериной с откровенной усмешкой в голубых глазах. Не смея дышать, Уэнсдей придвигает к себе папку и осторожно открывает твёрдую обложку. Внутри оказывается объёмный договор на двух языках, заключённый между Государственным академическим Большим театром России и Американским балетным театром на постановку спектакля о трагической судьбе предводителя восстания рабов в древнем Риме. Уэнсдей суетливо листает договор на последние страницы и с облегчением видит, что он уже подписан с обеих сторон. – Я… – она осекается. Она никогда не умела выражать свою радость, но сейчас ей хочется вскочить с кресла, перепрыгнуть через стол и заключить свою крёстную в объятия. – Спасибо, – только и может прошептать она. – Я мечтала об этой партии уже долгие годы… – Давай уясним кое-что, – говорит Уимс, возвращаясь к сухой деловой манере разговора. – Мы берём именно этот балет не потому, что ты мечтала в нём станцевать, а потому что это действительно выдающееся произведение, которое, как ни парадоксально, практически не ставится нигде за пределами России. Нашему юридическому отделу пришлось немало потрудиться, чтобы получить права на спектакль. Думаю, тот факт, что ты стажировалась в Москве и даже репетировала там эту роль, сыграл не последнюю роль в их согласии. Но, в отличие от «Баядерки» и «Лебединого озера», «Спартак» — стопроцентно их балет, и они очень ревностно будут следить за работой над ним. Достаточно того, что координировать репетиции будут хореографы из Москвы. – Кто будет основным постановщиком? – спрашивает Уэнсдей. – Тоже кто-то из России? – Нет, постановка будет на мне, – качает головой Уимс. – Поэтому в январе я лечу в Москву на их блок спектаклей и буду рада, если ты и твои коллеги ко мне присоединятся. – Кто танцует остальные партии? – интересуется Уэнсдей. Пальцы дрожат от возбуждения, и она натягивает на ладони рукава спортивной кофты. – Пока окончательные составы не утверждены, но мы склоняемся к тому, что Лукас Уокер будет Спартаком, а Дивина Ривгрейв — Фригией. – Почему не Бьянка Барклай? – хмурится Уэнсдей. – Она должна будет выйти к следующей осени. Уимс поджимает губы. – Мисс Барклай пока не приняла решения о продолжении своей карьеры, – сухо произносит она. – Но, думаю, о своём решении она объявит лично. По крайней мере, в расширенном списке артистов её имя фигурирует. Уэнсдей прищуривается, чувствуя, как внутри зарождается злость на Бьянку. Не хватало только, чтобы Барклай пошла по стопам Мортиши Фрамп и отказалась от карьеры ради семьи и воспитания детей! Она решает, что при первой же возможности навестит приятельницу и устроит той взбучку. – А Красс? – вместо этого спрашивает она о самой интересной мужской партии балета. – На премьерный состав я рассматриваю Тома Уайта или Кента Ривгрейва, – сообщает Уимс. – Посмотрим, как Ривгрейв проявит себя в «Лебедином озере». По всем внешним данным он отлично подойдёт на эту партию, но вопрос, сможет ли он избавиться от излишней лиричности. – Избавится вместе с длинными волосами, – фыркает Уэнсдей, закрывая папку. – Кто ещё в кандидатах на мою партию? – Джулия Стивенс и Хелен Королёва, – говорит Ларисса. – Мег Шнайдер пока рассматриваем третьей Фригией, а потом, может быть, проведём кастинг… – Королёва? – не верит своим ушам Уэнсдей. – С кем она будет танцевать, если Том будет со мной в основном составе? Ни Кент, ни Саймон её не потянут. – Тут мои руки связаны, ты знаешь, – кривится Уимс. – Хотим мы этого или нет, но нам приходится ставить её на ведущие партии. К тому же ты видишь, что она очень сильна академически, и твоя к ней неприязнь… – Академически! – восклицает Уэнсдей, ударив кулачком по подлокотнику своего кресла. – Но она же огромная, как… как лошадь! Да на ней миниатюрное платье Эгины будет смотреться как носовой платок! – Я не собираюсь обсуждать с тобой соответствие мисс Королёвой каким-либо ролям, – обрывает её балетмейстер. – Я и так пошла тебе на уступки, согласившись рассмотреть кандидатуру Кента Ривгрейва на партию Зигфрида. – Скажете, я была не права? – щетинится Уэнсдей. – Права, но не об этом речь, – отмахивается Ларисса. – И я прошу тебя не использовать свои связи, чтобы повлиять на карьеру Королёвой, – предупреждает она. – С её внешними данными у неё и так небольшой репертуар, который она может танцевать. А учитывая твой переход в Европу и декрет Бьянки Барклай, у нас и так остаётся катастрофически мало балерин, способных танцевать знаковые ведущие партии. Хочешь ты или нет, но весной здесь за главных останутся именно Королёва и Дивина Ривгрейв. – Если бы я знала, что Кент притащит за собой свою бездарную сестрицу, я бы ни в жизни не предложила его в «Лебединое озеро», – сквозь зубы шипит Уэнсдей. Очень не хочется признавать, что Уимс задела её за больное своим замечанием, что прима-балерина из провинциальной Атланты займёт её место на главной сцене Америки после того, как сама Уэнсдей отправится покорять ведущие европейские театры. – Она далеко не бездарна, и ты это знаешь, – морщится Ларисса. – Ей пока недостаёт твоей универсальности и не хватает эмоциональности на сцене, но технически она вполне способна с тобой конкурировать. – Она способна играть только бесхребетных истеричек, – фыркает Аддамс. – Вот уж кому надо танцевать Жизель, а не мне. – У вас совершенно разные амплуа, – примирительно говорит балетмейстер, бросая взгляд на экран в углу своего кабинета, на котором как раз идёт повтор вчерашней репетиции «Коппелии» с Дивиной Ривгрейв в главной роли. – Вот поэтому я планирую именно такие составы в «Спартаке». Она ни за что не сможет станцевать Эгину, как у тебя не получится Фригия. Так что угомонись и сосредоточься на тех ролях, которые тебе предстоит исполнять в этом и следующем сезонах. Следующие сезоны… В следующих сезонах Уэнсдей будет занята в Европе, будет главной прима-балериной в Вене и приглашённой étoile в Гамбурге, Цюрихе и Милане. Выступления в Америке станут для неё гастролями, как раньше были гастроли в Старом свете. И вместе с тем вспоминается вчерашний разговор с Ксавье. Аддамс хмурится, и Ларисса интуитивно улавливает перемену в её настроении. Женщина склоняет голову к плечу и ловит взгляд своей протеже. – Уэнсдей, – тихо зовёт она. – В чём дело? Она задаёт этот вопрос не как художественный руководитель главной звезде своего коллектива, а как крёстная мать спрашивает дочь своей хорошей подруги. – Ты знала, что Ксавье отказался от работы с Токио? – внезапно осипшим голосом интересуется Уэнсдей. Она бы совершенно не удивилась, если бы узнала, что Ларисса Уимс была в курсе всей мышиной возни за её спиной. В конце концов, большинство договоров, которые готовил Оттингер, сначала проходили согласование юридического отдела АБТ или Метрополитен. – Откуда и, главное, зачем мне это знать? – хмурится Ларисса. Дверь в кабинет открывается, и в кабинет входит секретарь балетмейстера, неся в руках поднос с кофейным сервизом. Уэнсдей дожидается, когда Карл нальёт кофе в тонкие чашки, добавляет предусмотрительно принесённый лёд и, не обращая на молодого человека никакого внимания, продолжает сверлить старшую женщину взглядом. – У меня было два предложения долгосрочных контрактов: из Венской оперы и из Национального балета Японии, – говорит она, когда они вновь остаются наедине. – Но Ксавье решил перейти на должность в Вене. – И что? – не улавливает её ход мыслей Ларисса и тоже берёт в руки свою чашку. Аддамс делает глоток. – Он отказался от должности в Токио, не посоветовавшись со мной. – Что, Красс принял решение без своей Эгины? – усмехается Ларисса. – Уэнсдей, я совершенно не представляю структуру МАГАТЭ, – задумчиво произносит она, – но что-то подсказывает мне, что должность в Вене гораздо значимее любой работы, которую он мог выполнять в Японии, точно также, как венская сцена гораздо серьёзнее Токио. – Но он даже не спросил меня! – Я не буду обсуждать с тобой твои отношения с Ксавье Торпом! – отрезает Уимс, аккуратно держа чашку двумя руками. – Достаточно и того, что его отец регулярно названивает мне с вопросом, как у тебя дела. – Он названивает тебе или твоему мужу? – не сдерживается Аддамс. Она понятия не имеет, как коррелирует медиа-империя Винсента Торпа с логистическим бизнесом Гаррета Гейтса, но то, что эти двое ведут какие-то общие дела, давно не является для неё тайной. Собственно, само знакомство Лариссы с её будущим мужем произошло в доме Аддамсов примерно пятнадцать лет назад, куда Гомес Аддамс пригласил всех своих друзей и деловых партнёров на предрождественскую вечеринку. Уэнсдей запомнила тот вечер очень хорошо, потому что именно тогда она и познакомилась с Андре и Ксавье Торпами. Кто бы тогда знал, к чему всё это приведёт… – Сначала он спрашивает, как у тебя дела, а потом просит передать трубку Гаррету, – усмехается Уимс. – Постоянно извиняется, что случайно перепутал номер и набрал мне… – Врёт как дышит, – фыркает Уэнсдей, делая очередной глоток. – Вот и я так думаю. – Уимс быстро допивает свой кофе и ставит чашку обратно на поднос. – Так ты злишься на Ксавье, что он предпочёл Вену Токио? – Я злюсь, что он не обсудил это со мной, – кривится Аддамс и прячет лицо за полупрозрачным фарфором. – А ты бы поехала в Токио? – вскидывает брови её крёстная. – Нет, конечно. Ты же знаешь, я всегда стремилась в Европу. – И Ксавье наверняка это знает, – пожимает плечами Ларисса. – Зачем ему спрашивать то, что он и так знает? У Уэнсдей нет ответа. Хотя они с Ксавье никогда не обсуждали её выбор между токийской и венской сценой, он прекрасно знал о её желании танцевать в Европе, и всё её недовольство было продиктовано только тем, что он банально не стал тратить время и силы на изначально бессмысленный разговор с заведомо известным итогом. – Не люблю, когда принимают решение за меня, – кривится Аддамс и тоже опустошает свою чашку. – Ты сама приняла решение, – снисходительно улыбается Уимс и забирает обратно договор на «Спартак». – И прежде, чем опять спорить, подумай об этом: венская сцена гораздо серьёзнее токийской. Если ты танцуешь в Вене, перед тобой открыты почти все сцены мира, в том числе Токио и Нью-Йорк. Если же ты танцуешь в Токио, то тебе пришлось бы доказывать, что ты имеешь право танцевать в Европе. Сильнее Вены только Лондон, Париж и Москва. У тебя уже есть опыт в Париже и Москве. Лондон тебе покорится, если ты сама захочешь там выступать, с твоим портфолио тебе ничего не стоит занять там ведущее положение. Но не позволяй своим принципам, гордости или тараканам руководить твоей карьерой. Уэнсдей делает глубокий вдох и распрямляется в кресле. Минутка откровений закончена, ей пора на репетиции. Она ещё раз бросает взгляд на папку с договором на постановку балета «Спартак» и прикусывает уголки губ, чтобы не улыбнуться. – Уэнсдей, пойми: ты — лучшая, – мягко произносит Ларисса, пряча договор обратно в стол. – И мне чертовски жаль терять такую балерину, как ты. Но я не имею права тебя сдерживать. Ты лучше всех в Америке. Но в Вене ты можешь заявить, что ты лучше всех в мире. Ты можешь стать новой Галиной Улановой, Марго Фонтейн или Сильви Гийем. Не сдерживай себя. – Но вы меня не потеряете, – возражает Уэнсдей. – Я ведь всё равно останусь в АБТ, даже когда буду танцевать в Вене. – Если у тебя будет время, – грустно усмехается художественный руководитель. – После «Лебединого озера» и особенно «Дамы с камелиями» в Австрии, боюсь, у тебя будет слишком много предложений из других театров. – Но я точно вернусь в Нью-Йорк на «Лебединое озеро» и тем более на «Спартак». Уимс хитро усмехается. – Конечно, вернёшься, – произносит она. – Потому что я знаю, как много для тебя это значит. – Она бросает взгляд на часы на стене и качает головой. – Наверное, тебе стоит идти. Экзерсизы скоро начнутся, а ты даже не разогрелась. У вас ведь сегодня сборка второго акта? – Да, хотим полностью пройти, – кивает Аддамс. – Времени до премьеры всё меньше. – Время пока есть, – покровительственно улыбается Ларисса. – Я постараюсь заглянуть на репетиции, если закончу с делами. – Она окидывает взглядом ворох бумаг на своём столе, словно сомневается в собственных словах. – Не говори пока никому про премьеру «Спартака». Я сообщу об этом, когда окончательно решу вопрос с составами. – А когда будет объявление для публики? – интересуется Уэнсдей, вставая с кресла. – Не раньше весны, – сообщает Уимс. – О закрытии «Баядерки» будет объявлено в весеннем блоке, тогда же и анонсируем новую премьеру. И, прошу тебя, прислушайся к моим словам о «Жизели». – Только не говори, что мы будем её ставить через два сезона, – стонет Уэнсдей. – Почему бы и нет, раз ты так просишь, – усмехается художественный руководитель. Уэнсдей качает головой и выходит из кабинета. Разговор с крёстной оставил после себя странное ощущение. С одной стороны, Ларисса Уимс прошлась катком по её принципам, планам и надеждам, откровенно озвучив всё то, что сама Уэнсдей старалась прятать в глубины своих мыслей. С другой — она подарила ей давно желанную партию Эгины, и ради этого, пожалуй, Уэнсдей готова проглотить любой разнос, который может устроить ей руководство. ~~~~~ Сначала Тайлер гуглит Уэнсдей Аддамс, но про неё нет почти никакой информации: она слишком элитарна чтобы про неё писала жёлтая пресса. Он не сильно этому удивлён: при всей её славе в балетном мире она не настолько знаменита в глобальном плане, чтобы про неё писало каждое желтушное СМИ. Вспоминаются её слова, что балет — это всё-таки элитарное искусство, не привычное для массовой публики, и поэтому прима-балерины и премьеры хоть как-то ограждены от назойливого внимания прессы и чокнутых фанатов. Разговор с Уэнсдей не идёт у него из головы весь вечер и ночь. Тайлер ворочается с боку на бок, скидывает и натягивает на себя одеяло, переворачивает подушку и заматывает голову полотенцем, но ничего не помогает. Стоит ему закрыть глаза, как перед мысленным взором вновь возникает подрагивающее в едва сдерживаемых рыданиях лицо Уэнсдей и режет по ушам её голос, безжалостно рассказывающий правду о её жутких отношениях с Ксавье Торпом. Вновь вспоминается её испуганный взгляд, с которым она садится в чёртов дипломатический «Кадиллак», больше напоминающий катафалк, вспоминаются синяки на белоснежной коже и жуткие следы поцелуев-укусов на её белоснежных плечах. Давно забытое ощущение слепой ярости поднимается из недр грудной клетки и бессилием клокочет в горле. Тайлеру хочется выть от осознания, что он никак не может ей помочь: пусть его отец обладает иллюзией власти в их задрипанном Джерико, но по сравнению с Винсентом Топом, практически единолично держащим в руках весь мировой интернет и рынок цифровых технологий, он даже не насекомое, он просто пустое место. И сама Уэнсдей… Гордая, амбициозная, тщеславная Уэнсдей, которая превыше всего ставит свою карьеру и готова ради неё пожертвовать и собственной гордостью, и своим тщеславием. Тайлер понимает, что она сама ни за что не пожертвует теми возможностями, которые обеспечивает ей связь с младшим Торпом. Как бы она его ни ненавидела, как бы ни боялась, она не уйдёт от него, пока он мёртвой петлёй держит на её шее ошейник. Тайлеру становится омерзительно. Ни один человек, ни одна семья не должна обладать такой властью, чтобы иметь право распоряжаться жизнью других людей, диктовать свои правила в совершенно чуждом для них мире только на основании того, что у них есть доступ к безграничным средствам. И это ведь даже был не сам Винсент Торп. Не проходит и дня, чтобы не увидеть в новостной ленте его изображение — солидный мужчина средних лет, с сединой в русых волосах и модной окладистой бороде. Некоторые СМИ писали, что Винсент Торп, закоренелый консерватор, пытается влиять на внутреннюю политику, откровенно спонсирует лоббистов в Конгрессе и поддерживает кандидатов от Республиканской партии. Тайлеру никогда не было это интересно — он перестал интересоваться политикой в тот момент, когда твёрдо решил, что не пойдёт по стопам отца, не останется в родном Вермонте, а постарается выбраться в большую жизнь в ярком шумном Нью-Йорке. Осуществить блядскую американскую мечту, предписывающую любому оголтелому реднеку одуматься, сделать выводы из детских ошибок и стать успешным законопослушным гражданином. И у него ведь получилось: после всех лагерей для трудных подростков, после многократных сеансов психотерапии и долгих нудных часов общественных работ, он смог вырваться, превратил своё увлечение фотографией и видео во вполне себе доходное дело. Несмотря на неодобрение отца, открыл студию в Нью-Йорке и со временем достиг значительного успеха. Избавился от вредных привычек, нашёл новых друзей, заводил какие-то ни к чему не обязывающие отношения. Платил налоги, ездил в отпуск в Мексику, по вечерам смотрел матчи НФЛ и думал над тем, чтобы завести рыбок. Он был вполне доволен тем, чего добился и как складывается его жизнь. Но сука-судьба подкинула ему на жизненном пути встречу с самой удивительной девушкой в мире. Умная, красивая, целеустремлённая — в Уэнсдей Аддамс было трудно не влюбиться, и в какой-то степени Тайлер даже понимал Ксваье Торпа, который желал, чтобы она принадлежала ему в каждом аспекте её игрушечной жизни, состоящей из изматывающих репетиций и блистательных спектаклей. Тайлер не был уверен, что, будь обстоятельства их знакомства иными, или будь у него другое положение, он бы сам удержался от того, чтобы не привязать прима-балерину к себе, чтобы она принадлежала лишь ему одному. Но он не был сыном миллиардера. Он был всего лишь сыном мэра задрипанного городишки в провинциальном донельзя северном штате. Он сдаётся. Сбрасывает одеяло, запихивает под подушку полотенце и тянется за телефоном. Глаза несколько мгновений привыкают к яркому свету экрана, пока Тайлер вбивает в строку поиска всего одно имя: Ксавье Торп. И… и быстрый поиск ни к чему не приводит. Кажется, власть Винсента Торпа и вправду настолько безгранична, что он смог удалить из всего интернета все упоминания о своей семье. Есть только общая информация: Винсент Торп был женат, развёлся, двое сыновей: старший сын Андре Торп и младший Ксавье Торп. Но больше нет ничего. Ни страниц в социальных сетях, ни заметок в новостных лентах, ни желтушных слухов в светской хронике. Ни-че-го. Информационный вакуум. Как-будто младший Торп и не существует, за исключением старой фотографии, на которой Винсент Торп, ещё без бороды, запечатлён на горнолыжном склоне с двумя высокими худыми мальчишками подросткового возраста. Тайлер на миг отворачивает от себя экран, а потом вводит новый запрос: Ксавье Торп МАГАТЭ. И вот тут, неожиданно, поиск приносит результаты. Куча новостных статей, в которых упоминается это имя. Многие статьи на иностранных языках. Многие требуют оплату подписки. Ссылки на видео каких-то официальных брифингов и заседаний, в которых Тайлер ничерта не понимает и даже не пытается вникнуть, о чём идёт речь. И наконец он щёлкает на сайт самого Международного агентства по атомной энергетике. Ссылка ведёт сразу на личную страницу сотрудника, и, пока грузится фотография, Тайлер быстро просматривает текст. Заместитель руководителя Секции ядерного и договорного права, выпускник Гарварда и Сорбонны, начал работу в структурах ООН ещё во время учёбы. Быстро поднялся по карьерной лестнице, стажировался в Вене и Торонто. Дальше идёт перечисление мероприятий, в которых младший Торп принимал участие, но Тайлеру это уже не интересно, общее представление он получил. Он проматывает страницу вверх и впервые видит лицо Ксавье Торпа. С фотографии на него смотрит молодой мужчина в строгом костюме с серым галстуком, с небрежной стрижкой отросших волос и настолько холодным взглядом больших глаз, что хочется поёжиться. Даже по фотографии на экране телефона видно, что Ксавье Торп считает себя хозяином жизни, и Тайлер вспоминает слова Уэнсдей: «Ксавье одержим властью.» Рука против воли сжимается в кулак. Ксавье Торп может в одиночку рулить всей мировой ядерной политикой, может тратить отцовские деньги на что угодно, покупать себе самые влиятельные должности и самых красивых шлюх мира, но никто не давал ему права рулить жизнью Уэнсдей Аддамс. Тайлер Галпин давно научился не ненавидеть людей, какими бы бесчестными отморозками они ни были, и сейчас, при виде безжалостного взгляда лощёного Ксавье Торпа, он чувствует даже не ненависть. Он испытывает самое настоящее отвращение, помноженное на осознание собственной никчемности. Наверное, – не к месту мазохистски думает он, – они представляют собой чертовски красивую пару. И это мазохистское осознание полной беспомощности заставляет вбить ещё один поисковый запрос: Уэнсдей Аддамс и Ксавье Торп. Тут он уже даже не удивлён, что ничего не находится. Только статьи и фотографии Уэнсдей, кадры из постановок или съёмки на официальных мероприятиях. На паре изображений она стоит рядом с Винсентом Торпом: оба раза фотографии сделаны за кулисами после спектаклей, на балерине всё ещё сверкающая пачка и тяжёлый театральный макияж, она позволяет мужчине осторожно приобнимать себя за плечи и смотрит в объектив уставшим опустошённым взглядом. На других таких же фотографиях рядом с Уэнсдей и Торпом запечатлены Том Уайт и Бьянка Барклай, или Ларисса Уимс и Джозеф Крэкстоун, или кто-то ещё из её коллег. Не знай Тайлер подноготную её отношений с Ксавье Торпом, он бы и не обратил на эти репортажи внимания: один из членов попечительского совета театра зашёл поздравить артистов с удачной премьерой, что тут необычного… Вот только теперь Тайлер понимает, что Винсент Торп не просто спонсирует театр и балетную труппу. Он, блять, в лучших традициях бульварных стереотипов позапрошлого века купил игрушку своему очевидно любимому младшему сыночку. Тайлер не знает, к кому он чувствует большее омерзение: к Ксавье Торпу, который решил объявить Уэнсдей Аддамс своей собственностью, или к Винсенту Торпу, который потакает такой извращённой форме современного рабовладения. Ему необходимо поговорить с Уэнсдей. Рассказать, к чему могут привести подобные отношения. Он всё это уже видел, он был свидетелем, он пережил это на собственной шкуре. Он уже потерял одного любимого человека, и теперь даже боится допустить мысль о том, что Уэнсдей повторит этот путь. Но Уэнсдей его, кажется, избегает. Тайлер по традиции ждёт у её гримёрной комнаты с двумя стаканами кофе в руках, но балерины нет. И лишь по чистой случайности Галпин узнаёт у Тома Уайта, что Аддамс ещё с утра отправилась к Лариссе Уимс и, скорее всего, появится только на репетициях. Уайт выглядит уставшим. Тайлеру хочется спросить, как прошла вчерашняя встреча с профсоюзом, о которой говорила Уэнсдей, но он понимает, что это абсолютно не его дело, и оставляет вопрос невысказанным. Он не знает, что делать с четверным эспрессо со льдом, который всегда по утрам пьёт Аддамс, поэтому просто оставляет стакан на кухне и отправляется за техникой, а потом на репетиционную сцену. Здесь собрались уже почти все. Вдад Сутеш что-то обсуждает с Реджи Анваром и режиссёром спектакля Талли Арнольдом прямо на сцене, держа в руках открытую партитуру; перед ними выстроился весь кордебалет в разнородных тренировочных костюмах. Кент Ривгрейв прямо под носом у хореографа проводит растяжки, улегшись на спине и поднимая в шпагате то одну, то вторую ногу. Лукас Уокер разогревается у станков за кулисами, держа в руках мобильный телефон. Уэнсдей Аддамс нет. Тайлер ловит Джона и Картера и быстро объясняет им сегодняшнюю задачу, одновременно настраивая свою камеру. Они явно слушают вполуха, уже привыкнув к балетной рутине, и в итоге Тайлер сдаётся. В конце концов, из всего отснятого материала в итоговый фильм войдут какие-то жалкие минуты, и не ему решать, что посчитают достойным сохраниться в архиве театральной истории. – Хорошо, мадмуазель и мсье, давайте начинать, – наконец раздаётся усиленный микрофоном голос Сутеша, и вся толпа артистов замирает. – Наша главная звезда обещала присоединиться к нам в ближайшее время, а у нас и без неё куча работы. Тайлер вспоминает общий синопсис либретто, предоставленный ему Мэрилин. Как и в первом действии, во втором Уэнсдей должна была выйти ближе к середине, но двадцать минут спектакля могут растянуться на часы репетиций, так что никого не смущало отсутствие исполнительницы ведущей партии. Толпа приходит в движение. Мужчины из кордебалета строятся в начальные фигуры на сцене вокруг исполнителя партии Церемониймейстера; Кент, стягивая с ног гетры, отступает к кулисам, переговариваясь с Нелли Колберт, исполняющей партию его матери. Лукас Уокер убирает телефон и поперечным шпагатом садится на пол, включаясь в репетиционный процесс. Тайлер ещё раз окидывает взглядом собравшихся в безрезультатной попытке найти взглядом Аддамс, и тоже сосредотачивается на работе. – Ричард, начинаем, – даёт команду Сутеш, и через пару мгновений концертмейстер начинает играть вступление к открывающей сцене второго действия. Тайлеру некогда отвлекаться. Он ходит среди танцовщиков, фиксируя объективом их движения, снимает хореографа, концертмейстера и обсуждения дирижёра с режиссёром — последнее оказывается наиболее интересным, когда он замечает, что они высчитывают такты и количество секунд, отведённых на один такт. Он бы никогда не подумал, что даже такая незначительная деталь играет столь важную роль, поэтому крупным планом снимает, как Талли Арнольд отмеряет ритмы по секундомеру, а Реджи Анвар делает пометки в нотной партитуре. А когда Тайлер отрывает от них взгляд, он видит Аддамс у станков в кулисах. Она проводит разминку, одетая в привычное чёрное трико и чёрную балетную пачку — конечно, чёрную, потому что она наконец-то выходит в партии коварного чёрного лебедя Одиллии, а не прекрасной белоснежной принцессы Одетты. Тайлер на миг замирает, не в силах оторвать взгляда от её совершенной фигуры и быстрых выверенных движений ног, а потом, спохватившись, возвращается к съёмке. Но Уэнсдей Аддамс настойчиво тянет на себя его внимание, и Галпин, поймав взгляд Джона, даёт помощнику команду снимать танцы невест, а сам, отключив запись видео, проходит за кулисы. – Привет, – произносит он, мягко касаясь запястья Уэнсдей на перекладине станка. Она поспешно отдёргивает руку, словно испугавшись прикосновения, и оборачивается. Тайлер замечает нехарактерный румянец у неё на щеках. – Ты в порядке? – волнуется он. Ему столько надо сказать ей, но сейчас, посреди репетиции, не время и не место. – В полном, – кивает Уэнсдей, закидывая ногу на палку. – Я ждал тебя с кофе, – усмехается Тайлер. – Я всё утро проторчала у Уимс. Извини, – бросает Уэнсдей, хотя в её голосе не слышно ни капли сожаления. – Что-то серьёзное? – Обсуждали грядущие премьеры, – равнодушно бросает она, боком склоняясь к своей ноге. – Прости, я пока не имею права об этом говорить. Все объявления будут весной. – Что-то интересное? Уэнсдей разворачивается спиной к станку, и Тайлеру кажется, что по её лицу проскальзывает самодовольная улыбка. Но она наклоняется вперёд, царапая линолеум пальцами, а потом прогибается назад, свешиваясь за станок и вытягивая руки за головой. – Не имею права, – повторяет она. Тайлер усмехается. Кажется, у Уэнсдей хорошее настроение, и он рад за неё. Очевидно, Уимс и правда сообщила ей приятные новости. Ему приходится вернуться к работе, хотя снимать остальных артистов, когда совсем рядом находится Уэнсдей Аддамс, кажется пыткой. Он то и дело бросает взгляды в её сторону, но она сосредоточена собственной разминкой или репетирует парные элементы с Лукасом Уокером. Девушка выглядит сосредоточенной и задумчивой, но вместе с тем — спокойной и расслабленной, как будто выкинула из головы все приятные и неприятные мысли, которые могут отвлекать от хореографии, и теперь сконцентрирована только на своём танце. Тайлер краем глаза следит за воздушными движениями её рук, высокими взмахами ног и плавными пируэтами, и то и дело одёргивает себя, что его наняли снимать весь репетиционный процесс, а не только Уэнсдей Аддамс. Потом Уэнсдей отходит дальше в закулисную тень и после нескольких вдохов принимается репетировать свои любимые бесконечные фуэте. На сцене же разворачивается драма: Владетельная принцесса настаивает, чтобы её сын выбрал себе жену из приглашённых невест, но Зигфрид отказывает одной за другой. Кент Ривгрейв, пока ещё не отрезавший свой рокерский хвост, старательно изображает из себя влюблённого принца, отстранённо танцуя с партнёршами и то и дело мечтательно заглядываясь на задник сцены, словно пытается разглядеть там стаю белоснежных лебедей. Тайлер не может его винить: какими бы очаровательными ни были девушки в партиях невест, особенно миниатюрная Мег Шнайдер с востреньким носом, тонкими губами и хитрецой в больших светлых глазах, ни одна из них и близко не была Уэнсдей Аддамс. – Так, хорошо, спасибо, – подводит итог Влад Сутеш, когда общий танец принца с невестами заканчивается. – Эрика, ты, когда в конце делаешь поклон, не приседай так низко, – советует он одной из невест. – Ты всё-таки испанка, к тому же тоже принцесса. Гаррис, – он поворачивается к Шуту. – Не мельтеши. Слишком много лишних движений, какая-то суета… – Так роль такая, – разводит руками Сабо. – Роль, конечно, открыта к импровизации, но сейчас получается как-то грязно. Алекс, – Сутеш оборачивается, и Алекс Уиндер, до этого стоявший в стороне вместе с Валери Кинботт и другими педагогами, подходит к постановщику. – Выделим потом час, может быть, даже сегодня, подумаем над импровизациями. Пока получается какая-то неуместная клоунада. Надо смотреть на сцене… Уиндер тихо отвечает, и пару минут мужчины что-то обсуждают, руками изображая танцевальные элементы. – Ладно, давайте минуту на отдых и продолжим дальше, – наконец командует Влад, распуская труппу. Все расходятся по краям сцены. Кто-то лезет в свои сумки за бутылками воды, кто-то просто усаживается на пол, переводя дыхание. В стороне Уэнсдей Аддамс стаскивает с ног сапоги и шерстяные рейтузы, поправляет пачку и выходит на сцену. Она встаёт на пуанты и легко дефилирует на пальцах вдоль чёрного задника, закинув руки за голову и разминая плечи. Лукас, тоже избавившийся от тёплого костюма, крутит фуэте в углу. Проходит гораздо больше обозначенной постановщиком минуты, прежде чем он вновь берёт в руки микрофон и призывает всех к порядку. За это время технические работники убрали от задника сцены стулья, изображавшие трон хозяйки замка, а мужчины из кордебалета вооружились макетами горнов. – Мадмуазель и мсье, возвращаемся, – командует Сутеш. – Время у нас всё-таки ограничено, через три часа нас отсюда попросит Жорж Бизе, а мы даже до чёрного па-де-де не дошли ещё. Аддамс, Уокер, готовы? Уэнсдей опускается на всю ступню и кивает, поправляя под плотным чёрным лифом свой кулон-талисман. Со стороны Лукас Уокер тоже подтверждает свою готовность. – Отлично, тогда давайте начнём с восемнадцатой сцены, – говорит Влад, сверяясь с партитурой балета, лежащей на рояле в углу. – Все на позиции! Артисты суматошно разбегаются по сцене: все пять невест выстраиваются в широкий ряд после завершения общего танца, исполнители статичных ролей придворных занимают места вокруг, глашатаи с горнами в руках замирают по краям сцены. Нелли Колберт в своей длинной юбке отходит в дальний угол и складывает перед собой руки, гордо вскинув голову. Неподалёку от неё Кент, поводя плечами, несколько раз дёргает ногами и тоже замирает в какой-то позиции, приложив одну руку к груди. Аддамс и Уокер отступают назад, в самый центр сцены. Тайлер вдруг понимает, что, несмотря на всё проведённое в театре время, он ещё ни разу не видел эту сцену, и внутри всё замирает в предвкушении. Он видел записи появления Одиллии из других постановок и не сомневается, что Уэнсдей сделает выход своей любимой героини поистине ярким и запоминающимся, таким же, каким было в первом акте появление Одетты. Он наблюдает за её лицом и видит, как спокойное расслабленное выражение сменяется высокомерной презрительной маской. Аддамс ещё несколько раз поднимается и опускается на пуантах, потом вскидывает голову и распрямляет плечи. Одну руку она вкладывает в ладонь Уокера, вторую отводит в сторону, держа её параллельно пачке. Как будто включает запрограммированный алгоритм. – Готовы! – резюмирует Уокер, тоже принимая стартовую позу. – Ричард, начинаем! – приказывает Влад. – Два, три! Концертмейстер берёт тихий, спокойный темп, и вся сцена приходит в движение. Кент идёт вдоль кланяющихся балерин-невест, за их спинами его движения дублирует Гаррис, выражая своей мимикой крайнее удивление. Придворные расходятся по сторонам, кланяясь друг другу и пожимая руки. Владетельная принцесса Нелли следует за своим сыном, заставляя девушек вновь склониться в разнообразных поклонах. Кент оборачивается к исполнительнице роли своей матери и резким жестом отказывает всем претенденткам: нет, никто из них, ни одна, я не согласен. Принцесса раздосадованно взмахивает руками и разворачивается, уверенным шагом направляясь прочь. – Кент, не так быстро за ней, – подсказывает Сутеш. – Затормози чуть-чуть… ждёшь, что она к тебе обернётся… Кент-Зигфрид замирает, неуверенно глядя на свою партнёршу, а Нелли вновь указывает на пятёрку балерин, диагональю выстроившихся на сцене в ожидании решения принца. Но он непреклонен. Бросив неуверенный взгляд назад, он повторяет свой жест: нет, ни одна из них. Музыка меняется со спокойной на предмаршевый ритм, предвосхищающий появление новых героев. Все артисты, за исключением Кента и Нелли, собираются в центре сцены, заинтригованные происходящим, скрывая за собой Аддамс и Уокера. Глашатаи вскидывают свои горны. – Тан-тада-да-та-та-та-тааан! – суфлирует Влад тихую фортепианную музыку, очевидно, обозначая объявление новых гостей. Вся толпа расступается в стороны, и в этот момент на сцену выходят, нет — врываются Уэнсдей и Лукас. Несмотря на всего несколько стремительных шагов, в их движениях столько силы и власти, что они, кажется, одним своим появлением просто сметают всех остальных артистов, бесспорно показывая, что они здесь главные действующие лица. Их движения — резкие, отточенные, они крепко держатся за руки, зеркаля позы друг друга, как будто они единое целое, мыслят и действуют одинаково. На миг они замирают, потом поворачиваются друг к другу в неслышном диалоге-благословении. – Хорошо, хорошо, чётче движения, – комментирует Влад, не прерываю репетицию. – Лукас, в финальной точке больше внимания уделяй паузе, точнее обозначай… Какую-то долю секунды, но резко, должно быть резко… Тайлер чувствует, как слабеют руки. Такую Уэнсдей, жестокую, порочную, агрессивно-сексуальную в своей холодности, он до этого никогда не видел. Она отступает от Уокера и проходит мимо невест, бросая им презрительный взгляд, а потом замирает на одном месте, приветствуя публику вскинутой рукой-крылом. Всем своим видом она показывает, что она не просто очередная принцесса-претендентка на руку принца — она королева в своём царстве чёрной магии, и присутствует здесь лишь только по своим собственным злым причинам. Влад Сутеш что-то комментирует, подсказывает в микрофон, но Тайлер не разбирает его слов. Он не может оторвать взгляда от прекрасной Одиллии. А она большими шпагатными прыжками пересекает сцену, издевательски кланяясь Владетельной принцессе, потом точно также склоняет голову перед принцем Зигфридом. Ни на миг не замирая, но чётко обозначая окончания всех своих движений, она отступает назад к центру сцены и в характерном жесте поднимает руки над головой, повернувшись к зрителям спиной. Кент-Зигфрид бросается к ней, но путь ему преграждает Лукас-Ротбарт, и главному герою приходится отступить. Тайлер отрывает взгляд от Аддамс и понимает, что сцена опустела: на ней остались только три исполнителя главных ролей, да несколько девушек-лебедей из свиты Злого Гения. Уэнсдей плавно разворачивается, скрещивая запястья перед собой, и Лукас уступает ей авансцену. Музыка вновь меняется. На место резких ударов по клавишам приходит тихая, плавная мелодия, похожая на журчание лесного ручья безлунной ночью. Одиллия начинает движение: мелкими шагами на пуантах выступает вперёд, плавно разводя руки, потом вскидывает одну и замирает, не отводя взгляда от прямо перед собой. Повторяет элемент и медленно движется в сторону. Замирает перед Ротбартом и подаётся назад, следуя молчаливому приказу его руки. Поворачивается вокруг себя, и Тайлер не может оторвать взгляда от её тонких рук и гордо вскинутой головы. – Так, стоп! – останавливает репетицию Сутеш. – Ричард, спасибо, делаем паузу. Концертмейстер убирает руки с клавиш, послушно кивая. Артисты расслабляются, Уэнсдей разворачивается, передёргивает плечами и упирает руки в талию над пачкой. Лукас принимается поправлять туфли. – Уокер, у тебя получается смазано, – говорит Влад, подходя к премьеру. – Окончания движений, слишком напряжены руки. – Он показывает какое-то движение, мелко дёргая вытянутым запястьем. – Ты выбрасываешь ладонь. Не должно быть этого. У тебя, не знаю, как тормозной путь. Просто отводишь руку — и резко останавливаешь. Попробуй. Уокер встаёт в гордую патетическую позу, входя в роль, и делает взмах рукой, рассекая ладонью воздух. – Да, вот так лучше, но слишком резко затормозил, – подсказывает хореограф и сам правит положение кисть танцовщика. – Вот так должно быть. Ну-ка, попробуй ещё раз. Лукас несколько раз повторяет одно несчастное движение, пока постановщик не доволен результатом. – Хорошо, продолжаем, – говорит Влад, отходя назад и вынимая микрофон из заднего кармана джинсов. – Саманта, следи за линиями, – просит он, обращаясь к одной из танцовщиц кордебалета в ролях чёрных лебедей. – Задняя нога слишком далеко отходит, смотри на Сандру перед собой. Девушки у задника кивают и принимают позы: плечи и голова отклонены назад, руки в запястьях скрещены спереди над пачками. Уэнсдей вновь разворачивается спиной к публике, встаёт на пуанты и поднимает над головой руки. Лукас замирает за её спиной. – Ричард, пожалуйста, начинайте… Огромное помещение опять заполняет тонкая однотонная музыка. Лукас широкими шагами отступает прочь, а Уэнсдей плавно оборачивается вокруг себя, разводя руки в стороны. Тайлер не сводит с неё взгляда, крепко фиксируя камеру руками. А Уэнсдей, в точности следуя указаниям балетмейстера, на какой-то неуловимый миг каменеет совершенной фигурой из чёрного хрусталя: одна нога отведена назад, руки крест-накрест сложены на пачке, плечи высокомерно развёрнуты, голова презрительно вскинута. Тайлер думает, что этот же самый человек был и трогательной Одеттой, что дрожала при первом знакомстве с принцем Зигфридом, и запутавшейся в своей жизни молодой прима-балериной Уэнсдей Аддамс, захлёбывающийся слезами посреди Бродвея — и не видит никого из них. Перед ним сейчас — чёрная королева демонов Одиллия, несущая собой только погибель. Уэнсдей поводит руками вверх-вниз, как будто даёт сигнал к началу действия. Ричард продолжает играть, и Уэнсдей начинает свою вариацию. Она идёт медленно, плавно, как будто лебедь плывёт по замершей глади ночного озера. Волнообразные движения её рук выглядят пугающе потусторонне, как и её образ в целом. Тайлеру кажется, что на ней сейчас чертовски не хватает драгоценной короны с чёрными перьями и одновременно с этим он думает, а как бы могла смотреться Уэнсдей Аддамс в партии призрачной Жизели. – Саманта, нога! – врывается в его мысли голос Влада Сутеша. – Кэролайн, голову, голову держи! Но всё это кажется таким мелким, таким незначительным. Можно подумать, кто-то посмотрит на массовку, когда на авансцену выходит та, кому принадлежит этот спектакль. Уэнсдей не отвлекается ни на Сутеша, ни на рискнувшего подойти к ней за крупными кадрами Тайлера. Она плывуще движется вперёд, ни на миг не сводя взгляда с точки перед собой, и только крепко закушенные щёки дают понять, чего ей стоит этот незначительный момент в масштабе всей истории. На какой-то неуловимый миг она останавливается, подняв руку-крылу вверх, а потом поворачивается к Ротбарту. Делает несколько шагов на полупальцах и кланяется, почтительно склоняя голову и протягивая ладонь вперёд. – А кто Одиллия Ротбарту? – однажды спросил Тайлер во время их регулярных совместных обедов. – Я не знаю, – ответила тогда Уэнсдей. – В каждой постановке по-разному. Где-то дочь, где-то сестра. Может быть, жена или любовница. Всё зависит от интерпретации. – А в вашей постановке? Уэнсдей тогда усмехнулась и спряталась за стаканом разведённого водой апельсинового сока. – Влад задумал крайне необычную интерпретацию финала, – только и сказала она. И сейчас, когда он смотрит на взаимодействие Одиллии с Ротбартом и Зигфридом, Тайлер понимает: Одиллия не дочь Ротбарта. Она его жена, любовница, партнёр и верная союзница. Она с благословения Злого Гения играет с принцем, завлекая его в пучину губительной страсти, искушая своей игривостью и переменчивостью, но при этом не сводит взгляда со своего господина и на каждый свой па испрашивает его одобрения. Тайлер продолжает следить за движениями танцовщиков и тут обращает внимание на музыку. Мягкая, нежная, она не бьёт по ушам, но захватывает слух, как паучий кокон оплетает попавшую в сети бабочку. А Одиллия замирает в центре сцены на одной пуанте, и позволяет Ротбарту и Зигфриду взять её за поднятые руки. Мужчины поворачивают её вокруг одной точки. – Лукас, опаздываешь, – поправляет Сутеш. – На полтакта раньше! Делаешь лишний шаг назад! Репетиция не прерывается. Ротбарт отступает в сторону, оставляя свою партнёршу в объятиях Принца. Кент-Зигфрид завершает пируэт Аддамс, и Одиллия тут же бросается к своему наставнику, словно испрашивает разрешения. Ротбарт кивает, и Одиллия вновь кланяется Зигфриду, тогда как её руки-крылья крепло заключены в захват Злого Гения. Она наклоняет главную героиню вперёд, чтобы опять продемонстрировать свою феноменальную растяжку, выбросив вверх заднюю ногу. А потом Кент поднимает главную героиню в простой поддержке за талию, и Одиллия расправляет крылья, глядя на всех свысока. Тайлер сбрасывает наваждение. Он находится прямо за спиной Кента Ривгрейва, и Уэнсдей смотрит прямо на него — и сейчас она сама на себя не похожа. В ней смешались торжество, самоупоение и высокомерие. Она, кажется, насмехается не только над ним, но и над всеми, кто стал свидетелем её триумфа. – Уэнсдей, голову! – осаживает их Влад. – Голову держи! Тайлер успевает заметить, как по её лицу проскальзывает выражение эгоистичной кровожадности, а в следующий момент Лукас Уокер опускает её на пол. Она обнимает Принца, прогибается в вертикальном шпагате и вновь поворачивается к Ротбарту… Тайлер отводит взгляд, запоздало уловив музыку. Но музыка уже не похожа на плавный перелив ночного течения или ветра в лебединых крыльях. Сейчас звучит похоронный марш, и Тайлер холодеет. Ротбарт, Одиллия и Зигфрид заканчивают серию прыжков и разворачиваются. Принц, ослеплённый страстью, стоя на одном колене протягивает руки к Чёрному лебедю. Одиллия останавливается перед ним во всём своём великолепии — нога поднята в аттитюде, руки гордо вскинуты вверх. Она наклоняется вперёд, как будто хочет обнять главного героя — но в последний момент её запястья перехватывает Ротбарт, и на мгновение они занимают так. Зигфрид обнимает Одиллию. Одиллия сжимает руки Ротбарта. На короткий бесконечный момент два демона замирают так, зажав между собой наивного главного героя. Потом Одиллия взмахивает крыльями, освободившись из-под власти Злого Гения, и он позволяет ей. Позволяет обнять Принца, склониться к нему в поцелуе. А потом она вновь отступает назад и, обойдя Зигфрида, вновь останавливается перед Злым Гением. Тот торжествует. Наследник престола попался в их ловушку, прельстился роковой Одиллией, начисто забыв чистую Одетту. Он теперь в их власти, и барон Ротбарт сам вкладывает пальцы своей — дочери? сестры? жены — в руку принца. Зигфрид пытается увести Одиллию со сцены, но в последний момент она выдергивает ладонь и резким движением оборачивается к публике, заставляя ту замереть, а своего наречённого — склониться в раболепственном поклоне. – Спасибо, стоп! – командует Сутеш. Музыка стихает, и артисты моментально выходят из своих образов. Кент поднимается с колена и принимается дрыгать ногами, сбрасывая напряжение — за какие-то секунды он превращается из романтичного принца в молодого артиста, ещё не привыкшего к такому масштабу постановок. Лукас моментально теряет весь свой злодейско-заносчивый взгляд, и в нём вновь проступает спокойный интеллигентный премьер, который больше всего ненавидит намёки, что он добился своего статуса только из-за «расовой квоты». Одна лишь Уэнсдей остаётся в образе — презрительно-высокомерное выражение лица не оставляет её, даже когда она опускается на всю стопу и скрещивает на груди руки, недовольно оглядывая сцену исподлобья. – Лукас, опять, следи за руками, – просит хореограф. – Вот это твоё мелкое подрагивание, – он демонстрирует ладонью, – никуда не годится. В остальном всё хорошо, но это па-де-труа мы с вами ещё раз сегодня посмотрим. Это ключевой момент всего спектакля, нам надо отточить его до автоматизма. Уокер опять пытается повторить движения руками, хотя Влад уже не обращает на него внимания. С краю сцены Кент подходит к Уэнсдей и, положив руку ей на талию, уводит за кулисы. – Хорошо, продолжаем, – произносит Сутеш. – Кордебалет, выходим на свои места. Лукас, сейчас твои фуэте, и дальше постараемся без остановок вплоть до коды. Дальше уже проще. Тайлер уже видел ранние репетиции чёрного адажио, поэтому сейчас ему легче сосредоточиться на других артистах, а не следовать видоискателем за одной только Уэнсдей Аддамс. Но Уэнсдей всё равно приковывает к себе всё внимание, даже когда стоит в кулисах в перерывах между дуэтами или сольными вариациями. Наконец трагическая история подходит к закономерному финалу: любовь не смогла победить зло, тёмные силы торжествуют. Поверженный принц лежит на берегу озера, последним своим жестом протягивая руку вдаль, где Ротбарт держит в высокой поддержке Одетту, теперь навечно заключённую в образ лебедя. Музыка затихает. Тишина, навалившаяся сразу, как только концертмейстер убрал руки с клавиш, оглушает. Кажется, в большом зале никто не смеет ни пошевелиться, ни вздохнуть — слишком все ошеломлены мрачной красотой и патетичностью финала. Тайлер слышит, как глухо стучит в ушах кровь. Волшебство ломают Уокер и Аддамс. Легко, как будто он не таскал её над головой последние полчаса, Лукас перекидывает Уэнсдей в своих руках, а она упирается ему в плечи и змеёй соскальзывает на пол, молниеносно теряя всю свою загадочность и обречённость. Сцепляет пальцы за спиной, разворачивается и упрямо сдувает с лица чёлку, глядя на хореографа в ожидании вердикта. – Хо-ро-шо, – по слогам произносит Влад. – Брави, брави. Не без огрехов, но для первой сборки очень неплохо. Время у нас ещё есть? – спрашивает он в пустоту. Ему отвечает Талли Арнольд: – Мы и так задержались. – Режиссёр поднимает руку и стучит по своим часам. – Сейчас нас попросят отсюда испанские страсти. Вон и так уже собрались, – с усмешкой добавляет он. Тайлер оборачивается на зал и только тут замечает, что зрителей их репетиции прибавилось: на сидениях, да и в проходах полно совершенно незнакомого ему народу. Какой-то высокий темноволосый мужчина с лёгкостью запрыгивает на сцену и сразу проходит к Уэнсдей. Та отвлекается от разговора с Лукасом и Нелли и оборачивается к нему, быстро улыбаясь. Почему-то эта улыбка вызывает в Тайлере прилив неосознанной ревности. Уэнсдей почти никогда не улыбалась посторонним. Он выключает камеру и подходит к ним ровно в тот момент, когда Уокер и Колберт скрываются за кулисами. – Тайлер, – оборачивается к нему Уэнсдей. – Это Вацлав Баро, солист оперы, – представляет она своего коллегу. – Дон Хозе в «Кармен». Певец протягивает ладонь для знакомства, и Тайлер, неловко перехватив камеру, отвечает на рукопожатие, пока Уэнсдей представляет его. – Тоже готовитесь к премьере? – вежливо интересуется Галпин. – Первая оркестровая репетиция, – кивает Баро. – Вот пытаюсь уговорить Уэнсдей прийти послушать. – Если получится, Вацлав, – пожимает плечами балерина и прямо на сцене снимает с себя пачку. – Я же говорила, мне надо вернуться домой пораньше. – Передавай Ксавье привет, если больше не увидимся, – роняет Вацлав и отходит назад, оставляя их наедине. Слова режут по ушам. Получается, этот певец знаком с Ксавье Торпом? Причём настолько хорошо знаком, что передаёт ему привет? – Что он подразумевает? – хмурится Тайлер. – Откуда он знаком с Торпом? Уэнсдей подхватывает с пола пачку и направляется к своим вещам. Она не спешит отвечать: достаёт из сумки рейтузы, разворачивает их и медленно натягивает на ноги. Следом вытягивает жилетку, распрямляется и, поправив кулон, накидывает её на плечи. – Ксавье очень… – она останавливается, явно подбирая слова. – Он часто бывает в театре, – говорит наконец она, резко дёргая вверх ползунком от молнии жилетки. – И знаком со многими ведущими артистами, как балета, так и оперы. – И что, он купил роль Баро, как он купил роль тебе? – злится Тайлер, хотя и не понимает, какой Торпу может быть прок от присутствия в опере молодого красивого солиста. Уэнсдей резко оборачивается на него, и её глаза вспыхивают ледяным гневом. – Тайлер, давай ты уяснишь главное, – шипит она. – Мне никто не покупал партии. Я не Королёва и не Шоу, которые ничего не могут без помощи. Я стала прима-балериной, потому что я лучшая. Торпам незачем продвигать меня на какие-то роли. Тайлер понимает, что его комментарий был не просто грубым — он был по-настоящему бестактным и оскорбительным. Он и сам видел, насколько Уэнсдей лучше своих коллег, насколько она сильнее. Это признавали даже её партнёры и хореограф, которым незачем было беспочвенно льстить. – Прости, глупость сморозил, – выдыхает он. – Пообедаем? – предлагает, пытаясь сгладить неловкость. – Нет, у меня нет времени, – качает головой Аддамс. – Сейчас мой обед до премьеры будут составлять кофе, сигареты и протеин. – Она усмехается одними уголками губ. – Я бы предложила поужинать, но сегодня мне надо раньше уйти, а в остальные дни я задерживаюсь допоздна, ты наверняка уже уезжаешь. – Я дождусь тебя завтра, – предлагает Тайлер. – Принести тебе кофе с кухни? Чёрный со льдом? – Буду благодарна, – отвечает девушка и выходит из зала, держа в одной руке пачку, а в другой — свои сапоги. Тайлер находит взглядом Джона и просит того помочь снять ему плечевой пояс камеры. Сказав своим ассистентам, чтобы они сами перетащили оборудование в класс, где будет проходить дальнейшая репетиция, Тайлер уже знакомой дорогой идёт в кухонный уголок. Там стоят три девушки из массовки, заваривая чай в огромные термокружки. Тайлер запускает кофемашину и перекидывается с ними вежливыми фразами, пока варится кофе. Потом, оставшись в одиночестве, взбивает молоко для собственного капуччино и, взяв кружки, направляется к гримёрным. Лифт оказывается занят балеринами. Своими широкими пачками они забили всё пространство тесной кабины, и Тайлер, усмехнувшись, дёргает плечом, показывая, чтобы они ехали без него, а сам идёт по лестнице. Минует несколько пролётов, заворачивает в тупиковый коридор и резко тормозит. В коридоре стоят Уэнсдей и Роуэн Ласлоу. Фотограф оперы навис над хрупкой балериной, практически вжав ту в стену и держа руку на угрожающе близком расстоянии от её головы. Уэнсдей упирается лопатками в побелку и упрямо исподлобья смотрит на своего противника. Её лицо, наполовину скрытое тенью Ласлоу, искажено плохо контролируемыми ненавистью и презрением, верхняя губа подрагивает, как у загнанного в ловушку зверя, и она что-то не говорит — плюёт мужчине в лицо. На Тайлера накатывает омерзительное чувство дежавю. Он видел что-то похожее много лет назад, когда его любимый человек точно также сжимался перед неадекватной агрессией, оказавшись загнанным в угол. – Что здесь происходит? – громко спрашивает он, сбрасывая наваждение и делая шаг вперёд. Ласлоу отталкивается от стены и разворачивается к Галпину. На лице фотографа — злость пополам с разочарованием, и он медленно опускает руку, разжимая кулак. Уэнсдей делает глубокий вдох и тоже медленно поворачивается к Тайлеру, но не смеет сделать шага в сторону. – Уэнсдей, ты в порядке? – спрашивает Тайлер, подходя к ним. – Роуэн? Ласлоу окидывает его взглядом и, заметив две кружки с кофе в его руках, кривит губы в усмешке. – Что, Аддамс, завела себе ещё одну собачку? – выплёвывает он. – Мало тебе Синклер, Уайта и того вонючего очкарика? А Торп в курсе, что ты нашла себе новую игрушку? Ах да, он же сам… – Роуэн! – зло обрывает его Уэнсдей. – Заткнись. Все разговоры веди с Ксавье. Подойдёшь ко мне ещё раз — я заявлю о домогательствах. – Ах да! – коротко хохочет Ласлоу. – Великая Уэнсдей Аддамс. Прячется за спины своих подстилок. Скажи, – он опять поворачивается к Тайлеру. – Ты уже её трахнул? На какой встрече она пригласила тебя в свою постель? И не только свою? Слова бьют по ушам, и Тайлеру приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не схватить мужчину за шею. – Думаю, тебе стоит уйти, – сухо произносит он, делая шаг в сторону, освобождая путь. – Это не последний наш разговор, Аддамс, – бросает Роуэн. Тайлер ждёт, пока он уйдёт, но Ласлоу останавливается рядом с ним. – Держись от неё подальше, – едва слышно произносит он. – Она не кусается — она, блять, сожрёт тебя живьём. И уходит в сторону лестницы. Тайлер следит, как фотограф скрывается за углом, потом оборачивается к Уэнсдей. Она так и стоит у стены, прижавшись к ней спиной, и тяжело дышит, как будто только что исполнила сложнейшую вариацию. Но всего через мгновение её неподвижность сменяется стремительностью: она бросается к Тайлеру, выхватывает кружку и, только сделав глоток, понимает, что это был его капуччино. Скривившись, она впихивает кружку обратно ему в руку, забирает свой кофе и открывает дверь гримёрной. Тайлер проходит за ней, устраивается на диване и ждёт, когда Уэнсдей сядет за свой столик и успокоится. – Что это была за херня? – спрашивает он, когда она принимается пить кофе. – У нас… – Уэнсдей ставит кружку на столик. – Сложные отношения, – говорит она. – В смысле, что они были. – Были? – вскидывает брови Тайлер, не удовлетворённый таким ответом. – Были, – кивает Уэнсдей. – Там… всё было сложно. Это было два года назад, мы как раз готовили «Баядерку», он только пришёл в театр. Мы с Роуэном сблизились. У нас был секс. Конечно, был, – с горькой усмешкой признаётся она, растирая виски пальцами. – Здесь все спят со всеми. Она замолкает и, притянув к себе сумку, достаёт оттуда питательный батончик. Срывает с него обёртку и вгрызается, обнажив крупные белоснежные зубы. Тайлер молча ждёт продолжения. Он догадывался, что театральная изнанка скрывает в себе множество неприглядных и омерзительных тайн, но до этого момента мозг как-то отказывался воспринимать, что Уэнсдей тоже была частью этого мира и жила по его законам. Для Тайлера она была чарующей Одеттой и зловещей Одиллией, компанией за обедом и молодой напуганной девушкой, поведавшей ему о своей тайне посреди шумного Бродвея. – Ксавье узнал, – продолжает Уэнсдей, прожевав. – Оказывается, Роуэн был в отношениях с другой балериной. Аманда Бакман. Может быть, ты слышал. Тайлер вспоминает. Полтора года назад он был был бесконечно далёк от Меторополитен и сверкающего мира балетных интриг, но про тот несчастный случай слышал даже он. Аманда Бакман, молодая балерина, которой все предсказывали блистательную карьеру, была обнаружена мёртвой от передозировки наркотиками. Выпала из окна своей квартиры сразу после премьеры. – А причём тут ты? – не понимает он. – Роуэн думает, что я как-то причастна к её смерти, – со вздохом говорит Уэнсдей и проводит руками по лицу, как будто пытается стереть слёзы. – Она была моей подругой! – неожиданно восклицает она. – Мы учились вместе! Мы репетировали вместе! Она танцевала Никию, я — Гамзатти. Я помогала ей готовить партию. Но я… я не справилась! – Уэнсдей дрожащей рукой тянется за своей кружкой и делает несколько рваных глотков. – Она получила разгромную критику! Все писали, что я в партии Гамзатти перетянула на себя всё внимание, а сама баядерка получилась блёклой и невыразительной, и не стоило выпускать в первом составе такую неопытную артистку. – Она облизывает губы, избегая смотреть на Галпина. – Я говорила ей, что это нормально, все становятся объектом критики, что надо работать… А через три дня она погибла. Уэнсдей всхлипывает и отворачивается. Тайлер тоже пьёт кофе, пытаясь переварить услышанное. До этого момента он как-то не думал, что Уэнсдей тоже была замешана в том скандале. – А какое отношение к этому имеет Ксавье Торп? – Никакого, – отрезает Уэнсдей. – Я просто сказала Роуэну, что все претензии, какие у него есть ко мне, надо обсуждать с Ксавье. Они были знакомы… тогда. – Ещё один дрожащий глоток кофе. – Я не знаю, чего хочет от меня Ласлоу, но если Торпы смогут меня от него защитить, то я не буду отказываться от их помощи. Здесь творится пиздец, если ты ещё не понял. Она поднимает на него взгляд, и Тайлер отмечает, что она быстро-быстро моргает, пытаясь сдержать слёзы. Это бьёт сильнее всех её откровений. Уэнсдей Аддамс, всегда собранная, гордая, безэмоциональная, она никогда не выглядела такой испуганной, как сейчас. Тайлер ужасается, понимая, в каком положении она находится: с одной стороны Торпы, желающие вывести её на вершину балетного Олимпа; с другой — Ласлоу и вся закулисная грязь, с которой ей приходится иметь дело каждый день. – Секс, наркотики? – спрашивает он. – Секс, наркотики, большие деньги, – кивает Уэнсдей. – Возня артистов за партии — ничто по сравнению с той войной, которая идёт за их спинами. Нас пытаются подвинуть все, кому не лень, на ведущие партии или от них. Я устала, Тайлер, – выдыхает она. – Я просто хочу станцевать Одетту, потом отпахать рождественский «Щелкунчик» и уехать отсюда в Вену, никогда не оглядываясь. Он встаёт, подходит к Уэнсдей и обнимает её за плечи. Аддамс льнёт к нему, прижимаясь щекой к его боку, и обхватывает тонкими руками за талию. – Скоро всё закончится, Уэнсдей, – произносит он, склоняясь и целуя её в макушку. – Я помогу тебе. И ему кажется, что Уэнсдей наконец-то улыбается.