6. No.11. Scène

После сборки второго действия «Лебединого озера» настроение и атмосфера в театре ощутимо меняются. Исчезают лёгкость и непосредственность, с которой репетиции проходили до этого, а им на место заступают тяжёлая сосредоточенность и какая-то нездоровая целеустремлённость. Словно все, от исполнителей главных партий до последнего сценотехника, поняли, что времени до премьеры остаётся всё меньше и меньше, и пусть даже они ещё и не вышли на финишную прямую — но вот-вот раздастся второй звонок, а за ним и третий, и огромный сверкающий зал заполонит разодетая публика, и больше невозможно будет прятать ошибки за тяжёлым бархатным занавесом. Но вместе с тем, кажется, труппа успокаивается. Вместе с лёгкостью и непосредственностью уходит и нервозность, страх допустить ошибку. Как будто огромное полотно собралось из множества мелких лоскутов, разнородных и бессмысленных по отдельности, но вместе они представляли собой цельную, масштабную картину. Артисты стали увереннее, допускали меньше помарок в хореографии и могли позволить себе сосредоточиться на актёрской игре и пантомиме. Владу Сутешу приходилось реже останавливать репетиции ради повторения одного движения, и теперь всё чаще его указания на репетициях сводились к мелким замечаниям: кто-то опоздал или поторопился на полтакта, у кого-то была недостаточно поднята рука, массовка в сцене праздника была слишком вялой или, наоборот, слишком суетливой. Теперь у Тайлера было меньше возможностей присутствовать на прогонах. Он всё ещё приезжал в театр совсем рано утром, чтобы увидеться с Уэнсдей и присутствовать на её классе, но после этого Мэрилин уводила его снимать интервью с артистами или постановочной группой. Они сняли беседы с близнецами Ривгрейвами, с Томом Уайтом и Саймоном Уандером, даже с Талли Арнольдом и Реджи Анваром. О совместных обедах с Аддамс тоже пришлось забыть: теперь свои обеденные перерывы она тратила на то, чтобы отточить роль Девушки в «Юноше и Смерти», или зачем-то разбирала с Валери и Алексом партию в каком-то современном балете, который должна была танцевать весной в Вене. И без того худая, бледная, она, казалось, таяла на глазах, изматывая себя бесконечными репетициями. По вечерам она в прямом смысле валилась с ног от усталости, и несколько раз, зайдя к ней вечером в гримёрную, Тайлер заставал её лежащей на диване, закинув ноги за высокую спинку и скрестив руки на груди на манер покойника. Она, конечно, сдержала своё обещание: они сходили поужинать после работы — сидели за столиком в обычной бургерной в Вест-сайде и болтали о всякой чепухе. Заведение совсем не было похоже на те рестораны на Бродвее, в которых они обычно обедали, но Уэнсдей сама выбрала это место, объяснив тем, что здесь меньше шансов, что её узнают. Тайлер вспоминал её фотографии с ковровых дорожек гламурных светских мероприятий, или в волшебных образах балетных принцесс, и отмечал, насколько непохожа на них сидящая сейчас перед ним девушка в чёрном костюме и с детской причёской из двух простых кос. Без балетного лоска Уэнсдей выглядит моложе лет на десять, она похожа на школьницу, совсем ещё ребёнка. Тайлеру омерзительно думать, что блядов Ксавье Торп пользуется её беспомощностью и уязвимостью, шантажом и угрозами приковав к себе, но все попытки поговорить о её отношениях с сыном технологического магната она безапелляционно пресекает, как будто сама уже сожалеет о своей откровенности, что рассказала Тайлеру о Торпах и их влиянии на театр, её карьеру и её жизнь. Одно радует: чёрный «Кадиллак» за ней больше не приезжает. Возможно, поэтому Уэнсдей и кажется спокойнее и расслабленнее, чем обычно, не дёргается на каждый сигнал телефона и не вжимает голову в плечи, когда ей приходит время отправляться домой. За этим ужином Тайлер узнаёт, что она живёт в квартире Ксавье в пафосном небоскрёбе на дорогущей Пятьдесят седьмой. – Как птичка в клетке, – усмехается Аддамс, зачерпывая соломинкой жареной картошки сырный соус – у Галпина всё ещё не укладывается в голове, как много и какую фастфудню дрянь она ест. – Лучшее место в Нью-Йорке, чтобы выйти в окно. Капелька соуса остаётся на нижней губе, и Уэнсдей слизывает её, а потом прикусывает губу зубами, медленно оттягивая. Неожиданно это выглядит настолько пошло и развратно, что Тайлера против его воли бросает в жар, так что мозг даже не сразу улавливает страшный смысл сказанных ею слов. – Ты всерьёз хотела выйти в окно? – не верит он. – Я тебя умоляю, – с усмешкой тянет Уэнсдей и откидывается на спинку своего стула. – Там при всём желании не открыть и не разбить окно. – Уэнсдей… – Тайлер делает глубокий вдох. – Ты же понимаешь, насколько это ненормально? Насколько это токсичные отношения? Это же чистый абьюз. Тебе бежать надо, если у тебя действительно были такие мысли… – Что произошло в твоей семье? – неожиданно спрашивает она, подаваясь вперёд. Галпин на миг теряется. – О чём ты? – Ты говорил, что всё это уже видел, – поясняет балерина. – Насколько я знаю, ты не был женат. Значит, речь идёт о твоей родной семье. Моё предположение, основанное на статистике домашнего насилия в Америке: твои родители. Что произошло? Он делает рваный выдох и отворачивается. Чувствует себя так, будто его с размаху впечатало в бетонную плиту, и старается дышать медленно и ровно, успокаивая стучащее в истерике сердце. Тянется за своим стаканом пива и чувствует, как его руку накрывают холодные пальцы Уэнсдей. – Я права? – спрашивает она. – Твоя мама? Она убирает руку, но продолжает смотреть на него своими непроницаемыми чёрными глазами. Не то с сочувствием, не то с интересом, и не понять. Ему хочется спрятаться. Сбежать. Как будто ему опять пятнадцать лет. Тайлер упирает локти в стол и обхватывает голову руками, с силой стягивая лохматые волосы. Тупая боль немного отрезвляет, дыхание наконец приходит в норму. Когда он вновь поднимает взгляд, Уэнсдей всё ещё смотрит на него, уперев подбородок в скрещенные пальцы. Как будто ждёт интересную историю. Захватывающий, блять, сюжет очередного спектакля. – Мне было пятнадцать, когда мама погибла, – начинает Тайлер и сам удивляется, насколько ровно звучит его голос. – Отец был тогда шерифом в Джерико. Это в Вермонте. Маленький городок, где каждая собака друг друга знает. Дыра дырой. Фермы, охотничьи леса, туристические маршруты… – Он понимает, что несёт какую-то чушь, которая совершенно не относится к теме, и заставляет себя сделать глоток пива. – Сколько себя помню, родители постоянно ругались, уж и не знаю, из-за чего. Отцу и не нужен был повод, чтобы придраться к нам. Я пришёл из школы на полчаса позже, стейк остыл, потому что он поздно сел за стол, окно незакрыто, чашка не так стоит. Представляешь, как мне влетело, когда он обнаружил у меня сигареты? – пытается пошутить он. Но Уэнсдей не покупается на его горькую иронию. Она продолжает немигающе смотреть ему прямо в глаза, и Тайлер вынужден опять отвести взгляд. Ему очень не хочется вспоминать то страшное время, когда его и без того не слишком весёлая жизнь превратилась в сущий кошмар. Но Уэнсдей имеет право знать. Она происходит совершенно из другого мира. Насколько Тайлер смог прочитать о её семье в глобальной сети, Аддамсы были крайне уважаемым семейством в Нью-Джерси. Отец — Гомес Аддамс, бизнесмен, один из богатейших людей штата. Мать — знаменитая в прошлом балерина. Высокопоставленный военный Фестер Аддамс, который был женат на бывшей телезвезде и светской львице Деборе Джелински. Даже про младшего брата Уэнсдей, Пагсли Аддамса, встречалась информация, что он с блеском окончил Принстон и поступил на работу в семейный холдинг. Судя по всему, семья Аддамсов была крепкой и дружной. Или нет. Потому что самый благочестивый фасад может скрывать абсолютно прогнившие несущие стены. – Отец… он и так всегда был вспыльчивым человеком, а когда пил… Нам с мамой могло достаться, – рассказывает Тайлер. – По пьяни он мог залепить мне пощёчину, оттаскать за волосы. Маму он не бил, – поспешно добавляет он, словно желает оправдать старшего Галпина. – По крайней мере, при мне. Но мог швырнуть чем-то тяжёлым, оттолкнуть со всей силы, запереть в комнате. Я помню, как пробирался через окно к маме, и она обнимала меня. Говорила, что всё будет хорошо, что мы вот-вот уедем, только у меня закончится учебный год. Или городские выборы — мэр города был его лучшим другом. Или она найдёт ещё одного человека в кофейню — ей принадлежала кофейня в центре города. Называлась «Флюгер». Я с детства подрабатывал там… Тайлер грустно усмехается, вспоминая, как злился, когда ему после школы вместо того, чтобы бежать с приятелями играть в футбол, или жечь костры в лесу, или стрелять по банкам в саду заброшенного особняка за чертой города, приходилось идти протирать столы в унылой кафешке и таскать бутыли с водой для кофемашины. Сейчас он понимает, что это были одни из самых счастливых моментов его детства. – Но она не ушла? – догадывается Уэнсдей. Тайлер пожимает плечами. – Потом отец, как трезвел, извинялся, говорил, что очень нас любит, обещал, что такого больше не повторится. Мама верила ему. Или не верила. Я не знаю. – Собственная исповедь оставляет во рту омерзительный привкус горечи, который не может смыть пиво. – На людях мы были обычной семьёй, даже солидной по тем меркам. Барбекю по субботам, церковь по воскресеньям, родители приходили на каждую мою игру — я был в школьной сборной по футболу. А за закрытыми дверями… Ему нужно несколько минут, чтобы собраться мыслями. Уэнсдей молчит и, кажется, в её глазах мелькает что-то похожее на сочувствие. – Мама тоже начала пить, – находит в себе силы продолжить. – Прикладывалась к бутылке, чем злила отца ещё больше. Они орали друг на друга, как ненормальные. Соседи, может, и слышали, но кто ж вызовет полицию в дом шерифа… Я в такие моменты старался сбежать из дома, лишь бы не слушать. Не попадаться под руку. – Однажды они повздорили по-крупному. Уже не помню, из-за чего. На следующий день мы все должны были ехать в Берлингтон к бабушке с дедушкой, но мама захотела, чтобы мы с ней поехали прямо тогда. А я не мог. Испугался. Сбежал, как всегда. Заявился к своему другу, Люку, он был сыном мэра. Мы стащили у его отца бутылку коньяка и спрятались в нашем секретном месте, в заброшенном особняке в пригороде. Связь там не ловила. А когда я вернулся в город, увидел кучу пропущенных звонков от родителей, сначала от мамы, потом от отца. Тайлер чувствует, что голос начинает дрожать. Он залпом допивает пиво и ставит пустой бокал на стол с громким стуком. – Пришёл домой, а там был отец. Он был в стельку пьян, но у него хватило сил сказать, что произошла авария. Мамина машина на полной скорости влетела в грузовик на трассе под Эссексом. Решили, что она не справилась с управлением, занесло на мокром асфальте… Только она тоже наверняка была пьяна. Тайлер с силой зажмуривается, пытаясь сдержать слёзы. Ему уже давно не пятнадцать лет, он привык не плакать, даже когда вспоминал о смерти матери. И сейчас он не знает, что для него страшнее: то, что произошло с Франсуазой Галпин много лет назад, или то, что может случиться с Уэнсдей Аддамс в обозримом будущем. – Отец кричал, что это я её убил. Что если бы я не сбежал, то она бы не погибла. Только херня всё это, Уэнсдей! Это он её убил, своими руками! Он замолкает и с силой прижимает ладони к глазам в безрассудной попытке затолкать слёзы назад. Воцаряется тишина, не слышно даже шума от соседних столиков. Или, может быть, слышно, просто он не разбирает его за своим хриплым дыханием и стучащей в ушах кровью. Страшное, почти забытое ощущение собственной беспомощности накрывает огромной волной, рискуя подмять под собой, сломать позвоночник и раздробить кости. А потом — спасительным кругом голос Уэнсдей: – Это не была твоя вина, – тихо говорит она. – Или твоего отца. Это было просто несчастливое стечение обстоятельств, приведшее трагическому результату. Её слова неожиданно вызывают в нём плохо контролируемую злость. Он всё это уже слышал сотню раз — от отца, от бабушки с дедушкой, от друзей и от психологов, к которым его таскали, пока ему не исполнилось восемнадцать и он не получил юридические права самостоятельно строить свою жизнь. Он вскидывает голову — и тут же замирает. Всё желание спорить затихает под её спокойным взглядом. Как будто на вспыхнувший фитиль плеснули ведро ледяной воды. – Этого не случилось бы, если бы отец был другим, – поджимает губы он. – Или если бы я тогда не сбежал. Может, я сумел бы её отговорить, подождать до утра, как и собирались. Или я бы сам сел за руль. Мы виноваты… – Тебе было пятнадцать. – Уэнсдей тянется к его руке и заключает в свои маленькие прохладные ладошки, успокаивая. – Что ты мог сделать… – Я ненавижу отца, – тихо признаётся Тайлер. – Как только я смог, я уехал из Джерико. Продал мамину кофейню, поступил в колледж в Нью-Йорке. Знаешь, сколько раз я был в Джерико с тех пор? Ровно два. Первый раз — на предвыборном митинге, когда отец баллотировался на пост мэра. Второй — на его вступлении в должность. Ему надо было показать, что у него хорошая семья, и он вынудил меня приехать. Сказал, что наложит запрет на все операции с маминым наследством, если я не приеду. – Это же бред, – хмурится Уэнсдей. – Ты уже был совершеннолетним, мог сам распоряжаться всеми средствами. – Я тогда этого не знал. Отец к тому времени уже женился второй раз. У мэра города должна же быть жена… Хотя уже развёлся, если я правильно помню. – Вы что, так и не общаетесь? – С тех пор, как он стал мэром — практически нет. Созваниваемся два раза в год, на Рождество и мой день рождения. Я никогда не звоню первым. Уэнсдей делает тяжёлый вздох и, выпустив его руку, откидывается назад. Берёт своё пиво и делает глоток. Тайлер тянется к своему бокалу и вспоминает, что он уже всё выпил. К счастью, они сидят достаточно близко к стойке, чтобы не надо было вставать, и он жестом показывает бармену повторить. – Я думаю, твой отец очень любил твою маму, – задумчиво замечает Уэнсдей, смотря куда-то ему за плечо. – По-своему — но любил. – Это хреновая любовь, Уэнсдей. – Тайлер качает головой. – Поэтому мне страшно за тебя. Аддамс хмурится. – У меня другая ситуация. Ты ничего не знаешь о наших отношениях. – У тебя вся спина в синяках! Что это за отношения, если он принуждает тебя к сексу? Уэнсдей вскидывает голову и придавливает Галпина к стулу тяжёлым взглядом. – Я могу о себе позаботиться, – чеканит она леденящей сталью. Тайлеру хочется в это верить. Но он всё равно клянётся себе, что приложит все силы, чтобы вытащить её из этого золотого омута. Даже если ради этого придётся обратиться за помощью к отцу. Но в театре, как бы он ни хотел, у них практически нет возможности поговорить или остаться наедине. Всё их общение сводится к быстрым поцелуям у неё в гримёрке утром, когда он приносит ей кофе, или простым дежурным фразам на прогонах, если ему удаётся вырваться с записей интервью. Сегодня опять прогоняют первый акт без массовки, но вместо Лукаса Уокера партию Злого Гения репетирует Этан Хансен из второго состава. Тайлер нечасто его видел, поэтому узнаёт не сразу, тем более что солист — Хансен ещё не получил звание премьера — в обычной жизни носит очки. Они перекидываются парой слов, пока Галпин настраивает камеру на штативе на авансцене, а потом оператор спускается в зал и устраивается на первом ряду кресел. С краю ряда сидят Синклер и Оттингер; Тайлер приветственно машет им рукой и принимается смотреть прогон. Как раз репетируют белый акт. Уэнсдей-Одетта и Кент-Зигфрид кружат вокруг друг друга, клянутся друг другу в вечной любви и верят, что вместе смогут одержать верх над чёрной магией барона Ротбарта. Тайлер старается не думать, насколько этот наивный сказочный сюжет перекликается с их жизнями. В реальной жизни, как он знает, у любви и благородства почти никогда нет шансов на победу. Комментарии Сутеша уже даже почти не обращают на себя внимание обилием балетной терминологии на французском языке. Аддамс и Ривгрейв столько раз оттачивали эти сцены, что их уже не надо поправлять, и все замечания хореографа сводятся к: – Хорошо-хорошо, вот здесь плавнее… Руку держи… И на полупальцах… Тайлеру всё равно кажется, что это какой-то хитрый шифр, в котором невозможно разобраться без машины Тьюринга, но для артистов, как он уже прекрасно понимает, любое односложное замечание наполнено смыслом. Наконец переходят к заключительной коде. Одетта выплывает из кулисы, поводя руками вверх-вниз в фирменном лебедином жесте. Зигфрид бросается ей навстречу, припадает на одно колено, протягивает к ней руки. Сбоку Ротбарт готовится выйти на сцену, чтобы торжествовать над захлопнувшейся ловушкой. – Кент, плечи не опускай, – подсказывает Сутеш. – Она тебе поможет… Ривгрейв легко подхватывает Аддамс для знакомой поддержки: одна ладонь упирается в её талию, вторая обхватывает бедро. Уэнсдей едва заметно отталкивается упорной ногой и позволяет поднять себя вверх, к воображаемому ночному небу. Вскидывает руки, вытягивает одну ногу назад и сгибает вторую, уперев пятак пуанты в колено. Зигфрид и Одетта наслаждаются иллюзией надежды. Балерина распрямляет нижнюю ногу, готовится опустится на сцену… И тут вдруг происходит слишком многое и слишком быстро. Говорят, сначала человеческий глаз видит картинку, а уже потом слух улавливает звук. Тайлер понимает, что это херня. Потому что сначала он слышит. Тревожный возглас хореографа, мат Ривгрейва, резкий шелест пачки Аддамс, визг сидящей в зале Синклер и стук выпавших из её рук блокнота и телефона, оханье случайных зрителей с задних рядов и из-за кулис. Грохот собственного кресла, когда он вскакивает на ноги. А потом он видит. Уэнсдей падает со всей высоты красивой поддержки. Рушится на жёсткую неприветливую сцену, каким-то инстинктивным чудом успев сгруппироваться и подтянуть к себе ноги, извернуться в руках партнёра так, что валится на линолеум боком. Глухо вскрикивает и замирает поломанной куклой у ног Ривгрейва. – Уэнсдей! Как…? – Кент падает рядом на колени и склоняется над ней, словно боится притронуться. – Да выключите вы, бога ради! – орёт Влад, и кто-то выключает музыку. Тишина оглушает только первую секунду. Потом опять лавиной накатывает звук: поспешные шаги, шум одежды, голоса. Кто-то кричит, чтобы срочно вызвали какого-то Петрополуса. Тайлер махом запрыгивает на сцену и бросается к так и лежащей посреди суматохи Аддамс. – Уэнсдей, – испуганно зовёт он. – Ты в порядке? Абсолютно бессмысленный и несвоевременный вопрос. Уэнсдей лежит на боку, подтянув к себе ноги, и Тайлер с каким-то удивлением отмечает, что даже сейчас она старательно тянет стопы, демонстрируя всем свой феноменальный подьём. – Отойди! – грубо отталкивает Галпина постановщик. Тайлер падает набок и отползает в сторону, понимая, что всё равно ничего не может сделать. Кент и Влад суетятся вокруг Уэнсдей, а она только всхлипывающе дышит, засунув под себя свободную руку. – Что? – беспокоится Влад. – Насколько серьёзно? Он просовывает ладонь Уэнсдей под плечи и помогает перевернуться на спину, а потом и сесть. Аддамс едва слышно стонет, держась за плечо, сутулится и прячет лицо в коленях. Раскачивается взад-вперёд, и Тайлер видит, с какой силой она вцепилась в травмированное плечо. – Отпусти, – просит Сутеш и сам разжимает пальцы балерины. Уэнсдей неохотно отпускает руку и обнимает колени, пока хореограф легко ощупывает ей плечо. – Всё в порядке… – наконец тихо произносит она дрожащим голосом. – Просто гематома… Она порывается встать, но Кент удерживает её на месте. – Сиди, – приказывает он. – Это что было?! – взъяряется на него Влад. – Простейший подъём в арабеске из партера! Уэнсдей едва слышно вспискивает, и внимание постановщика вновь переключается на неё. Краем глаза Тайлер отмечает, что рядом уже стоит побледневшая Энид, а за ней Юджин разговаривает с кем-то по телефону. – Кент здесь… ни при чём… – с трудом произносит Аддамс, морщась от боли. – Я неудачно повернулась… Гнев Сутеша мигом меняется на озабоченность и какую-то поистине отцовскую заботу. Он усаживается рядом с Аддамс, подвернув под себя ногу, что-то тихо говорит и ласково гладит по второму плечу. Кто-то приносит флакон с замораживающим спреем, и Кент быстро расстёгивает купальник Уэнсдей и стягивает его по плечу, обнажая белоснежную кожу. Сутеж распыляет раствор на тело балерины. – Перелома нет? – тщательно контролируя интонацию, спрашивает румын. – Скорая нужна? Уэнсдей упрямо качает головой. – Просто гематома, – повторяет она шипящим от боли голосом – Всё в порядке… Тайлер чувствует, что кто-то касается его спины, и оборачивается. За ним стоит нахмуренная Синклер, кусающая свои губы. – Выключи запись, – тихо просит пресс-агент. Он неловко переворачивается, встаёт на ноги и проходит к камере. Нажимает кнопку «стоп», закрывает экран и принимается откручивать аппарат от штатива, лишь бы чем-то занять себя. В коридоре слышался шаги, и через мгновение в зал быстрой уверенной походкой входит молодой темноволосый мужчина в джинсах и клетчатой рубашке поверх простой белой футболки. В руке он несёт яркий медицинский чемоданчик, и при виде врача Тайлер испытывает облегчение, как будто сам получил травму. – Привет, Аякс, – неуместно звонко здоровается с ним Энид. Врач кидает ей кривую усмешку и опускается на колени рядом с Уэнсдей. Они тихо переговариваются, потом этот Аякс ощупывает плечо, ключицу и рёбра балерины, недовольно качая головой. Что-то спрашивает у так и сидящих рядом Кента и Влада и мрачнеет ещё больше. Тайлер опускается на край авансцены, и следит за процессом. Все присутствующие точно также выстроились по сторонам, с тревогой наблюдая за происходящим и перешёптываясь между собой, но он не обращает на них внимания. Потом врач надавливает на какое-то место на спине под лопаткой, и Уэнсдей коротко вскрикивает. Аякс удовлетворённо расслабляется. – Не похоже на перелом, – выносит он свой вердикт. – Но синяк будет знатный. И я в любом случае рекомендую сделать рентген, чтобы исключить трещины. – Какие трещины? – озлобленно вскидывает голову Аддамс. Её лицо нехарактерно раскраснелось от выброса адреналина, боли и обиды на саму себя. – У меня нет на это времени. Премьера уже совсем скоро. – И ты не будешь её танцевать, если я тебя не допущу, – отрезает врач. – Тебе в любом случае понадобится несколько дней на восстановление и процедуры. Так что, будь добра, снимок мне на почту как можно быстрее, если хочешь вернуться к репетициям. Я тебя знаю… Ларисса Уимс появляется совершенно внезапно, белым пятном, как снежный ураган. Окидывает взглядом сидящих на полу сцены, кивает Сутешу и прищуривает глаза. – Мистер Оттингер мне уже доложил, – сообщает она, сходу пресекая все попытки рассказать ей о несчастном случае. – Ваше мнение, доктор Петрополус? Аякс пожимает плечами и откидывается назад, усаживаясь на пятки. – Скорее всего, просто сильная гематома мягких тканей. У меня нет ни единого основания подозревать перелом. – говорит он. – Но для верности нужен рентген. Хочу исключить трещины в рёбрах. Если всё хорошо, то через несколько дней она сможет вернуться к репетициям. – Я и так вернусь к репетициям, безмозглая ты скотина, – шипит Уэнсдей. – А вот это, мисс Аддамс, не вам решать, – обрывает её Уимс. – Рентген. Завтра же. И после этого уже будем решать, насколько вы готовы к репетициям и премьере. Мистер Сутеш, мистер Ривгрейв, зайдите ко мне, пожалуйста, – чеканит балетмейстер и, развернувшись на полупальцах, покидает зал так же стремительно, как и появилась. Мужчины переглядываются и поднимаются на ноги. Кент идёт к своей сумке, чтобы одеться, пока Влад разговаривает с кем-то из техников. Аякс Петрополус подхватывает медицинский кофр и отступает в сторону, приглашающе кивнув Энид. Воспользовавшись тем, что Синклер бросилась разговаривать с врачом балетной труппы, а остальные заняты своими делами, Тайлер подходит к Уэнсдей. – Ты как? – затаив дыхание, спрашивает он. – Бывало и хуже, – сквозь боль отвечает прима-балерина. – Принеси мне мою сумку. Тайлер притаскивает из-за кулисы её сумку и ждёт, пока Уэнсдей натянет на себя свою пуховую жилетку. Видимо, заморозка подействовала, потому что она уже не стонет, когда приходится двигать плечом и рукой, но всё ещё болезненно морщится. Правая рука у неё почти не работает, и девушка держит её прижатой к себе. – Энид, – зовёт она, оборачиваясь на свою помощницу, которая так и воркует с театральным врачом. – Зайди потом ко мне. Надо пересмотреть график на эти дни. Синклер кивает и возвращается к своему разговору с Аяксом. Уэнсдей подманивает к себе Юджина. – Позвони, пожалуйста, доктору Пиндершлосс и запиши меня к ней завтра или послезавтра, – просит она. – Пусть она подберёт мне время для обследования в клинике как можно быстрее, нужен рентген, ультразвук и общий анализ крови. Ещё... – она бросает взгляд на Тайлера и кривит губы. – Хотя нет. Это пока всё. Пришли мне сообщение, как она ответит. Оттингер послушно кивает и отступает, одной рукой доставая из внутреннего кармана пиджака телефон, а второй умудряясь листать ежедневник. Уэнсдей пытается встать, но охает и морщится, схватившись за рёбра с правой стороны. Тайлер успевает подхватить её под лопатки. – Помоги мне встать, – тихо просит балерина. – Я ещё ударилась бедром. Не хотела им говорить… Он решительно просовывает вторую руку под её колени и поднимается, держа девушку в своих объятиях. Жёсткий фатин пачки грубыми заломами врезается Тайлеру в живот. Уэнсдей Аддамс и в самом деле оказывается совсем лёгкой и хрупкой, как только что оперившийся птенчик. Под тонкой лайкрой её купальника и прозрачными колготками он пальцами чувствует выступающие кости и тонкие упругие мышцы. – Да я и сама могу… – слабо пытается возразить она, но послушно опускает голову на его плечо. Галпину кажется, что он очутился в какой-то идиотской детской сказке, несёт измученную принцессу в её убежище. Уэнсдей всё ещё прижимает к себе травмированое плечо, изредка морщится от боли. Она кладёт сумку перед собой и роется в ней. – Может, отвезти тебя в больницу? – спрашивает Тайлер, когда они выходят из лифта на этаже её гримёрной. – Не надо, – качает головой девушка. – У меня свой врач, Юджин вызовет её сегодня. Это не самое серьёзное падение, Тайлер, бывало и хуже. – Её губ касается мимолётная улыбка. – Я умею падать. Выпью обезболивающее, и через пару дней смогу вернуться. Это всего лишь синяк. Галпин не к месту вспоминает свой давнишний разговор с Кентом Ривгрейвом, когда молодой премьер признавался, что больше всего боится уронить партнёршу. А Уэнсдей Аддамс обладала в АБТ достаточным статусом, чтобы самой выбирать, с кем ей танцевать. – Может, тебе заменить партнёра? – предлагает он. – Не надо, – качает головой балерина. – Кент не виноват. Я сама неудачно повернула ногу. Просто несчастливое стечение обстоятельств. Тайлер холодеет, понимая, что она нигде не сможет спастись. – Можешь отвезти меня домой? – просит Аддамс. – Не уверена, что смогу вести машину… – Конечно, – кивает Тайлер, пока она открывает дверь в свою гримёрную комнату. – Дай мне полчаса, чтобы собрать технику. Он опускает её на диван. Уэнсдей откладывает в сторону сумку, выдыхает и поднимает голову. Её лицо оказывается слишком близко к его, и Тайлер не может отказать себе в удовольствии вновь поцеловать её губы. Жарко, страстно, наслаждаясь её пересохшей кожей. Аддамс выгибает шею, с наслаждением отвечая на поцелуй. – Я зайду в душ и переоденусь, – шепчет она, когда поцелуй заканчивается. – Потом можем ехать. Тайлер не уверен, что в данных обстоятельствах правильно понял намёк, но не спорит. Проведя рукой по её здоровому плечу, он выходит в коридор. Уэнсдей несколько мгновений смотрит на закрывшуюся дверь, потом резко встаёт и, на ходу массируя плечевой сустав, достаёт из шкафа своё бельё, после чего отправляется в ванную комнату. Рука, плечо и бок, несмотря на её бравуру, чертовски болят, и приходится вытираться и одеваться при помощи только левой руки. Застегнуть бюстгальтер оказывается непосильной задачей, и Уэнсдей только оборачивается в полотенце и возвращается в комнату. Там на диване уже сидит Энид Синклер. – Ты как? – живо интересуется подруга, подскакивая на месте. – Дай помогу! Уэнсдей послушно разворачивается, позволяя стащить с себя полотенце и натянуть ей на плечи бретельки от лифчика. – Петрополус просто перестраховывается! – ругается она, и тут же шипит от боли, когда неудачно поворачивает руку в попытке дотянуться до крючков на спине. – Убери, – шлёпает её по пальцам Энид и сама застёгивает бюстгальтер. – После травмы Барклай он имеет все основания проверять по нескольку раз! – Бьянка сама проявила высшую несознательность! – фыркает Аддамс, отбрасывая полотенце на пол. Энид протягивает ей чёрные кашемировые штаны и помогает завязать их на поясе. – Куда она собиралась продолжать спектакль, если не могла на ногу наступить?! – А куда ты собираешься дальше продолжать репетировать с травмой плеча? – парирует Энид. – У тебя вся роль заключена в пор-де-бра, а ты руку поднять не можешь! Уэнсдей садится перед туалетным столиком, открывает верхний ящик и извлекает оттуда пузырёк с адвилом. Высыпает себе на ладонь две таблетки и закидывает в рот. Энид подаёт ей бутылку воды, и Аддамс делает глоток. – Если бы у меня был перелом или хотя бы вывих, я бы почувствовала, – говорит она, закрывая ящик. – Несколько банальных, ничем не примечательных гематом. Процедуры и медикаменты справятся с этим за два дня, а он отправил меня на больничный почти до конца недели! – Он отправил тебя на больничный, чтобы ты сделала рентген и он был уверен, что можно допускать тебя до полноценных репетиций! – закатывает глаза Синклер. – Чтобы потом театру не пришлось платить огромную страховку, если синяк окажется не просто синяком! Уэнсдей берёт в руки свои носки и несколько мгновений рассматривает мозоли на ногах, отмечая новые. Мысленно сделав себе зарубку приготовить ещё несколько пар пуантов в ближайшее время, она натягивает носки и вытаскивает из под тумбочки свои ботинки. – Мне кажется, или ты его оправдываешь? – спрашивает она, завязывая шнуровку на высоком голенище. – Что в этом такого? – пожимает плечами Синклер и достаёт из кармана смартфон. – Вообще-то, я просто пытаюсь вдолбить в тебя здравый смысл, что надо внимательнее относиться к своему состоянию. Будь она чуть более эмоционально раскована в обычной жизни, Уэнсдей бы снисходительно усмехнулась. Оправдания её пустоголовой любвеобильной приятельницы о здравом смысле выглядели лживо и откровенно глупо, а вот то, как она розовела и старалась отвести взгляд при любом упоминании доктора Аякса Петрополуса, говорило красноречивее всяких слов. – Энид, с каждым полугодием твои стандарты становятся все ниже и ниже, – качает головой Аддамс, одной рукой распуская пучок на затылке. – Сначала ты домогалась до Уайта, потом до того помощника режиссёра, как его… теперь вот Петрополус. Ты в курсе, что за год работы в театре он перетрахал половину корды и оперного миманса? – Причём тут это? – замирает с открытым ртом Синклер, хотя её нос начинает подрагивать не то от обиды, не то от наступающих слёз. – Вот только не говори мне, что ты не предложила раздвинуть перед ним ноги сегодня вечером, – пожимает плечами Уэнсдей и поворачивается к зеркалу. Она развязывает сцепленные в обязательный пучок косы и разглаживает их по плечам. Выглядят они, конечно, пожёванными, но на первое время сойдёт, а потом ей точно будет не до этого. – Что за бред ты несёшь?! – начинает злиться её пресс-секретарь. – Ну а о чём ещё вы шептались, пока Галпин уносил меня со сцены? По досадливо клацнувшим челюстям Синклер Уэнсдей понимает, что угадала. Блондинка несколько раз вздыхает и прячет так и не пригодившийся телефон обратно в карман своей куртки. – Мы договорились поужинать вечером, – признаётся она. – Только как… коллеги. – Ага, коллеги, – презрительно сплёвывает Аддамс и достаёт из косметики гигиеническую помаду. – Вот я о том и говорю. Сначала премьеры, потом режиссёры, теперь физиотерапевт. Кто дальше, Энид? Музыканты или сразу техники? – К твоему сведению, у него есть лицензия врача, – прищуривается Энид, как будто хочет придать своей очередной пассии больше солидности в глазах циничной элитарной подруги. Попытка проваливается. – Тогда что он делает в театре, а не в частной практике или хотя бы городской клинике? – А чем работа в медицинской бригаде театра хуже, чем работа в клинике? – фыркает Энид. – Может, он и перейдёт в клинику, когда наберётся опыта. Не всем, знаешь ли, сразу ворочать миллиардами или строить мировую политику. Уэнсдей бросает на Синклер взгляд в зеркало, уловив выпад в сторону её отношений с Торпом и их статуса в обществе. Но реагирует только насмешливым выдохом. – Осматривая мелкие травмы, он опыта никогда не наберётся, – подводит итог Уэнсдей. – Подай мне мой худи. Синклер, видимо, делает правильный вывод, что обсуждение её личной жизни закончено, и встаёт с кресла. Вовремя: в дверь раздаётся стук, и через мгновение в гримерку заглядывает Галпин. – Можно? – спрашивает он и, окинув взглядом обнажённую спину балерины, проходит внутрь, сразу закрывая за собой дверь. – Ты готова? Синклер замирает в центре комнаты, держа в одной руке кофту Аддамс, и переводит недоумённый взгляд с балерины на оператора, явно отмечая их полное отсутствие смущения. По её лицу скользит недобрая понимающая усмешка, потом она проходит к Уэнсдей и помогает просунуть больную руку в рукав. – Кто бы говорил про заниженные стандарты, – шёпотом фыркает она. Уэнсдей выпутывается из горловины, сбрасывает с макушки капюшон и посылает подруге в зеркало фирменный убийственный взгляд. Энид прищуривается, но ничего не говорит. – Энид, если у меня были какие-то рекламные встречи в ближайшее время, то постарайся перенести их на завтра или послезавтра, – приказывает она, вставая со своего стула. – Кажется, была фотосессия у «Картье». Узнай, может, получится провести её раньше, раз у меня появилось время. И откажись, пожалуйста, от контракта с «Диор», мне не нравятся их последние модели. – Надо проверить договор, там могут быть неустойки, – мигом переключается на рабочие вопросы Синклер. – Точно придётся оплатить аренду их платья на рождественский бал в ратуше. – Платье можешь забрать себе, оно отвратительно не в моём вкусе, – морщится Уэнсдей, припоминая то чёрно-белое сетчатое недоразумение, смахивающее не то на доисторический абажур, не то на шляпу пасечника. – Договор пошли Оттингеру, пусть проверит. При упоминании Юджина Энид кривится. Уэнсдей знает, что, как сама Синклер вздыхает по Тому Уайту или Аяксу Петрополусу, так и Юджин уже который год пускает слюни по Энид Синклер, но она видит в нём самое большее своего ассистента. – Может быть, сразу Торпу? – не сдерживается она, бросив взгляд стоящего у двери Тайлера. Тот вскидывает брови, услышав знакомую фамилию, как собака реагирует на случайно оброненное слово «гулять». – Он ничего не понимает в коммерческих контрактах на рекламу, так что лучше Юджину, – настаивает Уэнсдей. – И ему вообще незачем знать про «Диор», – добавляет она после секундного раздумья. – Тогда займусь сегодня, – кривится Синклер и поднимает с тахты свою сумку. – Я тебе ещё сегодня нужна? – Нет, Энид, спасибо, – прощается Уэнсдей. – И позволь дать тебе совет: прежде, чем раздвигать перед Петрополусом ноги, попроси у него справку. Кто знает, что он мог подцепить в нашем кур-де-балете. Синклер показывает подруге средний палец и под её тихий смешок выходит в коридор, гордо вскинув голову. – Что ты имела в виду? – спрашивает Тайлер, когда дверь за блондинкой закрывается. Уэнсдей достаёт из сумки собственный телефон, несколько мгновений думает и быстро набирает короткое сообщение. – То и имела, – говорит она, включая экран. – Когда я говорила, что в театре все спят со всеми, я это и подразумевала. Не только артисты, но и оркестр, и техники, и обслуживающий персонал… Тайлер недовольно морщится. Он, конечно, никогда не отличался пуританскими нравами, тоже вполне пользовался своим положением и частыми знакомствами с начинающими модельками и только раскручивающимися инфлюэнсершами, но привыкнуть к тому, что в театре теме о сексе не пытались придать даже намёк завуалированной, было сложно. Как наяву вспоминается утренний разговор Уэнсдей с тенором из Чехии. Или как она собиралась на какой-то ужин с Томом Уайтом. Или как целовал ей руки Саймон Уандер на поклонах в прошлом сезоне, Тайлер видел запись в интернете… Лучше об этом не думать. – И Синклер? – усмехается он. – Синклер иногда напоминает мне сучку в разгар течки, – уничижительно характеризует свою подругу Аддамс. – Только делает вид, что каждый её новый объект сексуального влечения — та самая единственная любовь на всю жизнь. На моей памяти уже четыре таких было. Теперь вот она взялась за Петрополуса… Кажется, её забавляет этот диалог, и Тайлер соглашается подыграть: – А он, видимо, и не прочь? – А он просто пользуется своим положением театрального врача, – фыркает Уэнсдей и закидывает телефон в сумку. Несмотря на её привычно спокойное выражение лица, становится понятно, что она не высокого мнения о докторе Петрополусе. – Тут я даже не могу его винить. Она встаёт со стула, и Тайлер отмечает, что, хотя она всё ещё бережёт руку и держит плечо прижатым к себе, в её движениях уже нет скованности и она не морщится от боли. – Как твоё плечо? – спрашивает он, снимая с вешалки её куртку. – Лучше, – кивает балерина. – Я выпила адвил, так что уже почти не чувствуется. Юджин записал меня завтра на приём к моему врачу, проверю. – Верное решение, – хвалит Тайлер. Уэнсдей разворачивается к нему спиной и позволяет ему помочь ей надеть верхнюю одежду. Издаёт приглушённый звук, когда просовывает в рукав правую руку, но в остальном никак не показывает своей боли. – Поехали? – Тайлер берёт с пола её сумку. – На Пятьдесят седьмую? – Для начала туда, да, – кивает Уэнсдей. Они выходят в коридор. Аддамс прячет правую руку в карман, чтобы она меньше двигалась при ходьбе, и о чём-то думает. – Но, раз уж у меня появились несколько свободных дней, то я, пожалуй, поживу у себя в Вест-сайде. Заодно завершу несколько домашних дел, на которые у меня раньше не было времени. – Ты не говорила, что у тебя есть своя квартира, – удивляется Тайлер. – В таунхаусе на Семьдесят седьмой, – со вздохом подтверждает она. – Я редко там бываю. Даже если бы Ксавье не требовал, чтобы я постоянно находилась в «Стейнвей», оттуда дольше добираться до театра. Хоть какой-то плюс. Тихо тренькает звоночек прибывшего лифта, и они входят в кабину. Тайлер нажимает кнопку парковки и поворачивается к девушке. – Тебе сегодня ещё надо вернуться в театр? – интересуется Уэнсдей. – Нет, – качает головой он. – Сегодня больше ничего не пишем, а репетиции, как сказала Мэрилин, на сегодня закончили. А что? – Тогда поможешь мне съездить в несколько мест? – просит она. – Сначала в «Стейнвей» забрать Кису, потом отвезти его к грумеру, а потом подбросишь меня до Семьдесят седьмой. Можем пообедать где-нибудь по дороге. Тайлеру кажется, что он очутился в своей самой сокровенной мечте. Провести с Уэнсдей Аддамс почти весь день, не торопиться за обедом, а съездить с ней по каким-то делам, прогуляться, потом, может быть, проводить домой. Ему не хочется портить свой восторг неприятной мыслью о Ксавье Торпе, хотя он понимает, что рано или поздно этот лощёный хлыщ всё равно возникнет в их разговоре. Очевидно, Торп в очередной командировке, раз Уэнсдей так спокойно собирается ускользнуть из их золотой клетки. – Кису? – переспрашивает он. Ему было сложно представить, чтобы у Уэнсдей было домашнее животное. Но, с другой стороны, а почему нет? Если весь её мир состоит из удушающих отношений с Торпом и изматывающих репетиций новых партий, должно же в её жизни быть хоть что-то приятное. – Да, – кивает она, мимолётно улыбаясь. – Очень смешное… существо. Не смейся, пожалуйста, когда его увидишь. – Не представляю, что может быть смешного в коте, – тоже улыбается Тайлер. Уэнсдей издаёт короткий смешок, но ничего не говорит. Они спускаются на парковку, и Аддамс проводит его к своему «Тесла Родстер», ещё издалека разблокируя двери и запуская двигатель. Тайлер опускается на низкое сидение водителя и с интересом окидывает взглядом приборную панель, состоящую из одного сплошного сенсорного экрана и своей лаконичностью больше похожей на командный пункт футуристического звездолёта. Он даже в самых смелых своих мечтах не мог представить, что однажды ему представится возможность порулить одним из самых дорогих электрокаров в мире. Насколько он знал, эти родстеры выпускались штучно, только по предзаказу, а стоимость вполне была сопоставима с космической ракетой. Видимо, Торп был готов тратить на свою любовницу баснословные деньги. Судя по тому, что Тайлер знал о театральном мире, никакой зарплаты прима-балерины, гонораров с гастролей и рекламных контрактов не хватило бы, чтобы купить такую дорогую игрушку. Уэнсдей садится рядом с ним, забирает у него свою сумку и, достав оттуда телефон, отбрасывает её на узкое сидение сзади. Тайлер оборачивается — на заднем сидении, помимо её сумки, валяется ещё плед, но свободного пространства так мало, что там не поместился бы и ребёнок. Дорога до «Стейнвей» занимает буквально несколько минут. Тайлер и был бы рад занять это время за разговором, но не рискует отвлекаться от управления автомобилем. Всё в этой «Тесле» слишком отличается от его привычного классически-бензинового «Шевроле», и, хотя он раньше и имел дело с «электричками», но спортивный руль и обилие экранов сначала здорово сбивают с толку. – Подожди, пожалуйста, в машине, – просит Уэнсдей, когда он аккуратно подруливает к новой высотке в Мидтауэне. – Я не хочу загонять её на парковку, а оставлять здесь без водителя нельзя. Не глуши двигатель, я вернусь через пару минут. Не дожидаясь ответа, Аддамс выскакивает из машины и чуть ли не бегом бросается в сверкающее светом и стеклом фойе здания. Тайлер наклоняется над рулём и через лобовое стекло смотрит вверх, пытаясь разглядеть в пасмурном небе верхушку небоскрёба. Он помнил репортажи о его строительстве, несколько раз видел стоимость апартаментов — и всякий раз удивлялся, кто по собственной воле не только будет готов заплатить восьмизначную цифру, но и терпеть перепады давления и шатание башни при сильном ветре. Хоть он и ненавидит Джерико, но по одному он скучает — по жизни в простом двухэтажном особняке в окружении деревьев. Хотя вид из окон этой башни, наверное, открывается не хуже. Вокруг кипит обычная нью-йоркская жизнь. Ходят туристы, дворник лениво поднимает мусор с тротуара, мимо проносятся такси, где-то воет сирена. Самый обычный вторник. Тайлер достаёт из внутреннего кармана телефон и проверяет сообщения на почте. Лесли прислала ему драфт договора с заводом в Юте, и Галпин открывает файл, быстро проглядывая условия контракта. Он не собирался ехать в Юту, но они согласились провести съёмки после нового года, так что предложение из разряда «любопытно, но нет» перешло в «хороший план, давайте проработаем». Пассажирская дверца резко поднимается, рядом видится какое-то резкое движение. Тайлер поворачивается вправо… и замирает с открытым ртом. Рядом с ним на кожаном чёрно-белом сидении сидит… собака. До абсурдного нелепый пёс без шерсти, с чёрно-стальной кожей, острой мордой, маленькими тёмно-коричневыми глазами и такими огромными ушами торчком, то они по размеру кажутся больше всей его морды. Между ушей у псины заметен тёмный хохолок из жёсткой шерсти, но не это кажется самым нелепым. Самым абсурдным выглядит аккуратный, сшитый точно по меркам собаки серый худи на кнопках снизу и с маленьким капюшончиком, сбившимся на одну сторону. – Что за… – только и может произнести Галпин. – Тайлер, познакомься с Кисой, – усмехается стоящая рядом с машиной Уэнсдей, явно наслаждаясь его замешательством. – Киса, а ну брысь отсюда. Пёс вскакивает на все четыре лапы и поворачивается к своей хозяйке, дёргая длинным голым хвостом. Аддамс со вздохом спихивает его вниз и сама садится в машину. Собака тут же забирается ей на колени, опять поворачивается и криво усаживается, глядя на Тайлера с удивлённым любопытством. – Кто в здравом уме называет собаку Кисой? – ошеломлённо спрашивает Галпин, пока Уэнсдей опускает дверцу. – Тот, кто называет собаку Кикутиё, – сообщает она. – Пошёл вон. Она опять отталкивает от себя собаку, и тот, бесцеремонно протоптавшись длинными лапами-палками по подлокотнику между креслами, перепрыгивает назад. – Как?… – всё ещё не понимает Тайлер. – Кикутиё, – по слогам повторяет Уэнсдей. – Торп очень любит фильм «Семь самураев». Смотрел? – Нет… Надо бы, наверное, выезжать с парковки, но пошатнувшееся спокойствие никак не хочет возвращаться на привычное место. Тайлер оглядывается назад, где собака суетливо роется в пледе, и ошалело качает головой. И в самом деле, с чего он решил, что у Уэнсдей кошка? Имя «Киса» могло принадлежать хоть волнистому попугайчику. – Нудятина редкая, – замечает Аддамс, пристёгивая ремень. – Но Торп любит Японию. Мне иногда кажется, что он и в ООН-то пошёл работать только затем, чтобы регулярно мотаться в командировки в Токио. Собака на заднем сидении наконец-то укладывается, прячет нос в складки пледа и ставит огромные полупрозрачные уши торчком, прислушиваясь к их голосам. Тайлер подозревает, что это дорогущее одеяло явно из натурального кашемира лежит здесь именно для этого. – А что это за порода? – интересуется он. – Ксолоитцкуинтли. Пятнадцать килограмм придури и ноль мозгов. Про обилие придури и отсутствие мозгов Тайлер готов согласится. Перед тем, как выехать с парковки, он ещё раз оглядывается на собаку сзади. Вид у Кисы и правда придурковатый и восторженный, он лежит, высунув кончик языка, и с интересом наблюдает за людьми своими глазами-бусинками. – Никогда не слышал… – Очень дорогая и древняя порода. Национальная порода Мексики, – поясняет Уэнсдей. – Вообще-то, когда я говорила, что хочу собаку, я подразумевала добермана или ротвейлера. Ну корги в крайнем случае. А Ксавье через два дня притащил… вот эту вещь. Сказал, что он напомнил ему меня, и поэтому он не смог отказаться. – А он и правда был похож на тебя? – не верит Тайлер. Кем вообще надо быть, чтобы посчитать эту лопоухое остромордое тощее недоразумение похожим на Уэнсдей, с её идеальным овалом лица, вздёрнутым носом, мягкими чертами и огромными бездонными глазами? – В полтора месяца он был максимум похож на личинку кольчатого червя, – ругается Уэнсдей. Тайлер, несмотря на всё, смеётся, хотя в душе не представляет, как выглядит личинка кольчатого червя. – А сейчас ему сколько? – Примерно десять месяцев. Я уже потеряла надежду воспитать из него собаку, достойную имени своих благородных предков. Тайлер опять усмехается. – Куда мы едем? Уэнсдей тянет к экрану управления и вбивает адрес. Навигатор прокладывает маршрут до какого-то дома в Вест-сайде, и Тайлер вливается в поток автомобилей на Бродвее. – Надо сказать, Торп меня в очередной раз удивил, – признётся он. – А зачем ему к грумеру? У него же нет шерсти. – С бесшёрстными собаками возни больше, чем с обычными, – кривит уголок губ Аддамс. – Постоянные мойки, маски, кремы… У меня косметики и то меньше… Её прерывает звонок телефона — какая-то тяжёлая рок-мелодия. Уэнсдей каменеет, моментально меняясь в лице, и с трудом, будто только сейчас почувствовала боль в травмированной руке, достаёт из кармана куртки телефон. Тайлер уже догадывается, чьё имя написано на экране. – Не ответишь? – хмурится он, когда Аддамс вместо того, чтобы ответить на звонок, просто выключает звук. – У меня нет никакого желания с ним говорить, – с ненавистью шипит она сквозь зубы. – Очевидно, Синклер уже доложила ему о сорванной репетиции. – Сикнлер? – не понимает Тайлер. – Она здесь каким боком? – Это Ксавье приставил её ко мне, – признаётся Уэнсдей, краем глаза наблюдая за экраном телефона. – Она работала в «Неверморе». Была секретарём в их пресс-службе. Ксавье предложил ей перейти работать в театр, а потом поставил её моим личным пресс-агентом. Несомненно, только для того, чтобы она докладывала ему обо всех моих контрактах. Тайлер до скрипа сжимает зубы и переводит взгляд на дорогу перед машиной. Разумеется, Ксавье Торп вновь возник между ними. Иного и быть не могло. Одно дело — обсуждать купленную им по какой-то сиюминутной прихоти собаку, другое — узнать, что даже самое близкое окружение Уэнсдей отчитывалось перед ним. – Уэнсдей, это пиздец, – тихо говорит он. – Тебе надо уходить от него. Ты же понимаешь, что ни к чему хорошему это не приведёт? Она издаёт горький смешок. – И куда я подамся? – спрашивает она. – Стоит мне уйти от него — и для меня окажутся закрыты театры всего мира. Даже в последней бразильской дыре не возьмут меня в труппу. И чем тогда я буду заниматься? Торп слишком горд, самовлюблён и не умеет принимать отказы. Я для него — такая же игрушка и элемент статуса, как машина, мотоцикл, апартаменты на Пятьдесят седьмой или наручные часы за десять миллионов. – Ты не его собственность, – со злостью произносит Тайлер. Больше всего злит её собственная покорность. Изображая на сцене упрямую Китри, целеустремлённую Гамзатти, бравурную Сванильду или даже преисполненную надеждой на скорое спасение Одетту, в жизни Уэнсдей Аддамс, оказывается, совершенно не знает, как бороться за собственное достоинство. – Скажи это Торпам, – сухо говорит девушка, переводя взгляд на дорогу перед ними. – Я видела, что бывает с теми, кто идёт им наперекор. Они закроют для меня все театры, все труппы и академии, в которых я чисто теоретически могла бы преподавать – и чем тогда мне заниматься? – Да чем угодно! Ты же умная! Ты пишешь книги, знаешь столько языков… – Да только что я умею? – горько усмехается она. – Только танцевать. Я кроме балета ничего не знаю. Я с трёх лет у станка, с десяти лет на сцене. Я больше ничего не умею. Для балерины невозможность танцевать равноценно смерти. Это только моя мать ради семьи бросила карьеру, но я-то не такая! Я хочу танцевать дальше! Доказать, что я лучше! – Ценой своей свободы? – Каждый сам определяет степень своей свободы, – пожимает плечами Уэнсдей. – Я живу на сцене, моя свобода — там. То, что происходит со мной за пределами театра, меня не особо волнует, если это не мешает мне выступать. Тайлер упирает локоть в раму окна и с силой проводит пальцами по лбу. Слова Уэнсдей что-то переворачивают внутри, извращают весь принятый смысл происходящего. За красивыми формулировками о любви к балету скрывается омерзительное подобие проституции: она продаёт себя ради своей карьеры. Как артистки позапрошлого века, получавшие партии за счёт богатых поклонников. Жестокая правда заключается в том, что за полтора века ничего не поменялось. Артистки всё так же получали партии за счёт высокопоставленных спонсоров, карабкаясь по карьерной и социальной лестнице. Только вот вершина была тупиком. В мире при всём желании нельзя было найти более богатого и влиятельного покровителя, чем член семьи Торп. И как бы Тайлеру не было омерзительно это признавать, но Уэнсдей была права. Пойди она против Торпов – и им достаточно будет одного слова, чтобы разрушить её жизнь. По щелчку пальцев закончить её карьеру, которую она так долго и кропотливо строила. Её телефон звонит опять. Уэнсдей бросает взгляд на экран и запихивает телефон в карман, на этот раз не убирая звук. – Слушать это гораздо приятнее, – криво усмехается она, заметив недоумённый взгляд Тайлера. – Да он настойчив. – Он в Токио, – замечает Уэнсдей. – Там сейчас, – она бросает взгляд на часы на запястье, – три часа ночи. Через четыре часа ему наверняка на первую встречу, так что больше он звонить не будет. Звонок и правда прерывается, и Уэнсдей тут же указывает на ничем не приметное здание впереди. – Приехали. Он, уже вполне освоившись с управлением сложным автомобилем, заруливает на парковку. Уэнсдей отстёгивает ремень и оборачивается на собаку, о которой Галпин уже и забыл. – Со мной, – командует она псу. – Подожди меня, пожалуйста, – оборачивается она к Тайлеру. – Это долго? – Только сдам его в стирку. Это займёт часа три, но я там не нужна. Нас уже ждут, так что я вернусь через несколько минут. Потом можем сходить куда-нибудь пообедать. Я чертовски голодна. Она выходит из машины, а вслед за ней, опять потоптавшись по подлокотнику и попав задней лапой по Тайлеру, выскакивает Киса. Галпин не может не улыбнуться, наблюдая за ним. Кажется, пёс ещё до сих пор не привык к своим габаритам, что он из «личинки кольчатого червя» превратился в высокую сильную собаку. Он путается лапами, кружит вокруг Уэнсдей, пытаясь дотянуться до её руки, и молотит своим хвостом, выражая восторг от всего, что происходит вокруг него. Пока Уэнсдей нет, Тайлер возвращается к договору с заводом, особо пристальное внимание уделяя условиям оплаты. В целом он не видит в соглашении никаких подводных камней, тем более что Лесли наверняка уже всё проверила. У Тайлера есть только несколько мелких замечаний, и он пишет ответное письмо, чтобы в некоторые пункты внесли уточнения. Он как раз нажимает на «отправить», когда Уэнсдей выходит из собачьего салона, держа у уха телефон. От мысли, что она может разговаривать с Торпом, Тайлер прошибает обжигающая ярость. Не особо отдавая себе отчёт, он нажимает на гудок, но Уэнсдей только машет ему рукой через окно. – С кем ты разговаривала? – спрашивает Галпин, когда она садится в машину. – С мамой, – говорит Аддамс, вертя телефон в руках. – Уимс ей позвонила, и моя матушка, конечно, вообразила себе самое страшное. Можно подумать, она никогда не падала на репетициях… Тайлер чувствует себя последним мудаком. Не лучше Торпа. – Где пообедаем? – возвращается он к её предложению. – У меня нет никакого желания находиться среди людей, – отрезает Уэнсдей. Но прежде, чем Тайлер успевает расстроиться её перемене настроения, предлагает новую идею: – давай заедем ко мне и закажем какую-нибудь доставку? Кикутиё будет готов только через три часа, а до меня здесь ехать всего пару минут. – Диктуй адрес. Уэнсдей называет номер дома на западной стороне Семьдесят седьмой улицы и опять разблокирует телефон. – Какие пожелания? Китайская, итальянская, мексиканская? – На твоё усмотрение, – пожимает плечами Галпин. – Мне всё равно. – Тогда китайская. Я знаю один хороший ресторан… Пока она оформляет заказ через приложение, Тайлер объезжает Центральный парк, сворачивает на Колумбус авеню и углубляется в дорогую малоэтажную застройку Манхэттена. Верхний Вест-сайд нравится ему больше пафосного Мидтауна и собственного Бронкса, где Тайлер уже третий год снимает небольшую квартиру с видом на далёкие манхэттенские небоскрёбы. Здесь много деревьев, что навевает смутные воспоминания о Джерико, мало людей, по обочинам стоят дорогие автомобили. В середине рабочего дня парковки относительно свободные, и он умудряется остановиться прямо перед высокой лестницей в узкий дом, отделанный светлым камнем. – Ну, вот мы и на месте, – комментирует Уэнсдей, отстёгивая ремень. – Еда будет минут через десять. Тайлер проверяет по камерам, что сзади никто не едет, и тоже выбирается из машины. Все подобные районы Нью-Йорка похожи, как кирпичи из одной печи: скромные фасады, за которыми скрывается баснословная роскошь старых денег. Он как-то ради интереса смотрел, сколько стоит аренда хотя бы небольшой квартиры в этом районе, и решил, что пока не достиг такого уровня достатка. Но для признанной во всём мире прима-балерины это место, наверное, и в самом деле было наиболее подходящем. Здесь было тихо, спокойно, как-то интеллигентно. С одной стороны через квартал был Центральный парк, с другой — пара минут пешком до Риверсайда и Гудзона, да и до Линкольн-центра отсюда было рукой подать. Уэнсдей принадлежат два нижних жилых этажа в старом пятиэтажном особняке. Как она рассказывает, пропуская Тайлера сразу в гостиную на втором этаже: кухня-столовая внизу, гостиная наверху и несколько спален, одну из которых она переделала в балетный класс, а вторую — в склад для всякого хлама. Пока она уходит, чтобы переодеться и смазать плечо и бок обезболивающим кремом, Тайлер осматривает гостиную. Здесь… уютно. Простой диван с журнальным столиком напротив камина, панель телевизора над ним, пара манекенов у стены. Стеллаж в углу у винтовой лестницы заполнен книгами: Ницше, Сартр, Достоевский, Дидро, Жюль Верн, Макиавелли. Путеводители по необычным местам планеты и альбомы репродукций из знаменитых музеев мира. Многие книги на иностранных языках, так что Тайлер даже не может прочитать название. Он замечает пару книг на кириллице и вспоминает, что Уэнсдей некоторое время жила в Москве и наверняка выучила русский язык. Над диваном висят картины. Большие полотна чёрной монохромной акварелью, крупными грубыми мазками изображающие балерину. Лица у фигуры нет, но и так понятно, что это портреты Уэнсдей. Звонкая трель дверного звонка заставляет его вздрогнуть. – Это еда! – кричит Уэнсдей из спальни. – Прими, пожалуйста, я сейчас… Тайлер выходит на крыльцо, забирает бумажные пакеты с аппетитно пахнущими контейнерами и, отдав чаевые, возвращается в гостиную. Судя по звону посуды, Уэнсдей возится в кухне на нижнем этаже. И правда: через несколько минут она поднимается по лестнице, держа в одной руке два бокала, а в другой — уже открытую бутылку вина. – Будешь? – предлагает она. Тайлер раскладывает еду на журнальном столике, но при виде Аддамс он замирает и нервно сглатывает, несмотря на пересохший рот. Потому что Уэнсдей, словно решив испытать его выдержку, переоделась. Избавилась от своих удобных брюк и уютного худи, заменив их безразмерной чёрной футболкой. Оказывается, смотреть на её стройные обнажённые ноги — совсем не то, что смотреть на неё в обтягивающем трико. – А нам потом не надо за собакой? – хрипло спрашивает он. – Не вижу проблемы вызвать такси, – пожимает плечами Аддамс, ставя бокалы и бутылку на столик. Чтобы отвлечься от её идеальных ног, Тайлер смотрит на этикетку. Мозг не разбирает ничего, кроме слова «мерло» и года: 1999. – Старое, – замечает он. – Родители приучили нас с братом к хорошему алкоголю, – говорит Уэнсдей, разливая вино. – Я бы предложила тебе текилы. Настоящая, мексиканская, не та моча, которую продают в Нью-Йорке. Но ещё трёх нет, да и будний день… – Лучше вино, – соглашается Тайлер и вновь обращает внимание на картины. – Твои портреты? Уэнсдей удивлённо оглядывается на рисунки, словно только сейчас обратила на них внимание. – Да, – говорит она. – Причём вот эти две партии, – она указывает на картины по краям, – я раньше никогда не танцевала в спектаклях, только в гала. Раймонда и Аврора. У них очень узнаваемые позы. – А в центре? – интересуется Тайлер, отмечая, что балерина в центральной картине держит руки за собой, наклонившись вперёд. – Это же из «Лебединого озера»? – Нет, это «Лебедь» Сен-Санса, – поясняет Уэнсдей и с ногами забирается в угол дивана. – Небольшая миниатюра на несколько минут. Я танцевала её всего один раз, на выпускном. Очень сложная для любой балерины партия. По сути, в этой роли балерина танцует только руками. Я бы показала тебе, но... – Она смущённо улыбается и поводит травмированным правым плечом. – Извини. – Как-нибудь в другой раз, – соглашается Тайлер и берёт со столика свой бокал. Уэнсдей делает глоток, потом притягивает к себе один из контейнеров и со вздохом качает головой. – Это рисунки Ксавье, – признаётся она очевидно нехотя. Сказать, что Тайлер удивлён, значит не сказать ничего. – Он рисует? – Он великолепно рисует, – говорит Уэнсдей, погружая палочки в дымящуюся лапшу со свининой в кисло-сладком соусе. – У него был выбор, куда пойти учиться: в Гарвард на юриспруденцию или в художественный колледж. – Но он выбрал Гарвард? – Художественный колледж не даёт власти над миром, – хмурится Аддамс, делая глоток вина. – Мы можем говорить о чём-нибудь ещё, кроме Ксавье? Тайлер решает не замечать, что первой о Ксавье Торпе вспомнила именно она, и тоже распаковывает свой контейнер с рисом с курицей. – Просто я удивлён, что у тебя дома висят его картины, – честно говорит он. – А почему нет? – Балерина пожимает плечами. – Это хорошие рисунки. – Как вы вообще с ним познакомились? – Родители познакомили. – Уэнсдей делает ещё один глоток. – Компания отца строила офис для «Невермора» в Сиэтле, и нас пригласили на рождественский приём. Там-то я и познакомилась с Ксавье и Андре. Мне тогда было одиннадцать лет. – А Торпу? – Четырнадцать. Мы, честно сказать, даже сдружились. Когда я перешла в школу при Гранд Опера, оказалось, что Ксавье уже учился в Сорбонне. Мы встретились в Париже. Мне тогда уже было семнадцать. Я думала, ничего страшного. Прикольно было иметь такого парня. Хвасталась им перед своими однокурсницами и девчонками из кордебалета. Потом я решила попробовать принять участие в кастинге на стажировку в Москве и, к своему удивлению, выиграла. Думала, на этом всё и закончится. После Москвы я поступила в труппу АБТ… и оказалось, что Торпы входят в попечительский совет. Мы с Ксавье стали встречаться чаще, чем я планировала… и как-то постепенно ситуация вышла из-под контроля… – И контроль ты себе так и не вернула… – произносит Тайлер, тоже поднося вино к губам. Уэнсдей мрачнеет. Ставит бокал на пол рядом с диваном и со злостью втыкает палочки в свою лапшу. – Давай не о Торпах, хорошо? – просит она. – У меня и без того паршивый день. Они меняют тему разговора. Уэнсдей рассказывает о работе с Владом Сутешем над «Жизелью» в Берлине и о гастролях Американской балетной труппы в Сеуле. Тайлер делится смешными случаями из своей школьной жизни и работы в кофейне в Джерико. С едой уже давно покончено, и они просто сидят на диване, держа бокалы с вином в руках. Тайлер обращает внимание на книги на иностранных языках на стеллаже, и Уэнсдей говорит, что она выучила французский в балетной академии, научилась русскому во время стажировки в России, идеально говорит по-испански, потому что её бабушка по отцовской линии была из Мексики, а сейчас учит ещё и немецкий, чтобы работать в Австрии. Тайлер вспоминает, как он зубрил испанский язык в школе, и признаётся, что забыл его сразу, как с грехом пополам получил аттестат о среднем образовании. Он даже не сразу обращает внимание, что Уэнсдей никак не реагирует на его слова. Она уже давно допила своё вино, и теперь просто сидит напротив, сцепив пальцы в замок на коленях, и с интересом смотрит на него. И когда он заканчивает рассказ, тишина бьёт по ушам. – Что? – хмурится он, заметив её взгляд. – Может, закончим терять время? – произносит Уэнсдей, склоняя голову набок, чем почему-то до безумия глупо напоминает псину с идиотским именем Киса. – Или мы так и будем делать вид, что мы здесь ради китайской еды средней паршивости? Её хитро завуалированная прямолинейность бьёт наотмашь. Конечно, Тайлер надеялся, что они здесь не за этим, хотя и не согласен с её оценкой китайской еды — на его взгляд, рис с курицей был превосходным. Но Уэнсдей не знает в Нью-Йорке хреновых ресторанов, а для Тайлера любой обед в её компании оправдывает потраченное время. – Не ты одна была голодной, – с издевательством принимает правила игры он, залпом допивая вино и убирая бокал на журнальный столик. Аддамс реагирует моментально. Не позволяя Тайлеру вновь откинуться на подлокотник дивана, она стремительно переползает к нему на колени и, зажав его бёдра своими ногами, целует. Голодно, горячо. В её поцелуе — вкус вина и кисло-сладкой свинины, и Тайлер слизывает этот вкус с её дёсен. Проталкивает язык ей в рот и с наслаждением думает, что сейчас им никто не сможет помешать. Они находятся в её царстве, в квартире в Вест-энде, где из напоминаний о Ксавье Торпе и театре — только три картины грубыми чёрно-белыми мазками. Мысль о Торпе поджигает фитиль. Тайлер обхватывает тело Уэнсдей и с силой прижимает к себе, забыв о её сегодняшней травме. Он чувствует торжество, целуя Аддамс перед этими дилетантскими рисунками. Чёрт там знает, насколько Торп талантлив как художник, или почему Аддамс не сожгла его мазню — но сейчас именно он, Галпин, целует её до умопомрачения. Уэнсдей коротко стонет в поцелуй, сгибает ноги и усаживается прямо на его пах. Тайлеру кажется, что он через джинсы чувствует её жар, и член болезненно дёргается. Словно почувствовав, Уэнсдей перекатывает бёдрами, и Тайлер безрезультатно толкается вверх, желая прижаться к ней ещё сильнее. Аддамс перехватывает его руку, переносит на своё левое бедро, где кожа не скрыта футболкой, и, с силой вжав, ведёт наверх, задирая мягкую ткань. Тайлер послушно следует её указаниям: проводит по бархатистой коже, на миг цепляя тонкую полоску нижнего белья на талии, потом выше. Пересчитывает рёбра и смелеет, смыкая ладонь на миниатюрной груди. Лифчика на Уэнсдей нет, и он чувствует её заострившийся сосок. Касается его подушечкой большого пальца, и Уэнсдей стонет, прерывая поцелуй и откидывая голову назад. – Не… здесь, – хрипло шепчет она, пока Тайлер покрывает поцелуями её шею. – Идём… Она соскальзывает с его колен и встаёт рядом, протягивая руку. Взгляд у неё расфокусирован, ноги дрожат, как у только что впервые вставшего оленёнка. Тайлер как во сне вкладывает пальцы в её ладонь и позволяет отвести себя в другую комнату. Они оказываются в тесной светлой спальне. Тут нет ничего, кроме большой кровати с мягким серым изголовьем и комода с зеркалом у стены. Тёмно-серые с каким-то чёрным узором шторы открыты, но плотные занавески задёрнуты, и в предвечернем свете комната кажется абсолютно белой, с белыми стенами, белой мебелью и белым бельём на кровати. Уэнсдей толкает Тайлера на одеяло и, не позволяя ему сориентироваться, забирается верхом, проникая руками под его футболку. Желание почувствовать её кожу своей кажется почти мучительным, и он быстро избавляется от одежды. Уэнсдей водит пальцами по его груди, царапает соски и улыбается. Почему-то от её улыбки Тайлера бросает в дрожь. Он опускает руку на её бедро, ведёт вверх и останавливается, наткнувшись на резинку трусиков. Проводит пальцами ниже и с удовлетворением отмечает, что тонкое кружево намокло. Уэнсдей усмехается, словно прочитала его мысли. Тайлер отводит ластовицу в сторону и припадает пальцами с её половым губам. Она мягкая, горячая и мокрая. Уэнсдей заходится стоном, выгибая шею, и вжимает руки в его плечи. Дёргает тазом, пытаясь прижаться к его руке, и выдыхает. – Подожди, – вспоминает Тайлер. – У меня нет… – Я на таблетках, – прерывает его Уэнсдей. – И регулярно проверяюсь. Ты? Тайлер ни в жизни не признается ей, что некоторые модельки расплачиваются за видеорезюме своим телом, из-за чего он тоже регулярно сдаёт анализы. Но ей это знать и не надо. – Я чист, – говорит он. – Сдавал только в прошлом месяце, и с тех пор у меня никого не было. Уэнсдей отодвигается назад и принимается расстёгивать его ремень. Тайлер суматошно ей помогает, но их пальцы, кажется, больше мешают друг другу. Наконец с застёжкой покончено, и Тайлер спихивает девушку в сторону, чтобы стянуть джинсы вместе с боксёрами. Аддамс ловко переворачивется, откидывается на локти и выжидающе наблюдает за его вознёй. Под её взглядом он чувствует себя малолеткой, школьником, потерявшим голову от сперматоксикоза и близости к понравившейся девчонке. Ощущение совершенно неправильное, детское, наивно-глупое, но Тайлер готов признать, что того, что он испытывает к Уэнсдей Аддамс, он не испытывал ни к одной из своих подружек. Уэнсдей… просто другая. Из другого мира. Он чувствует себя блядским Прометеем, дотянувшимся до огня, но отказывается делиться этим огнём с другими. Сегодня Уэнсдей принадлежит ему, и только ему, и пусть Торп подавится в окружении гейш в своём ебучем Токио. Он отбрасывает джинсы с боксёрами на пол и подаётся к Уэнсдей, накрывая её своим телом. Она сразу принимает правила игры, позволяя ему вести: падает спиной на одеяло, обвивает его шею руками и тянет на себя, заставляя вновь припасть к её губам. Теперь они целуются медленно, не спеша, словно у них есть всё время мира. Тайлер упивается ею, посасывая тёмно-винные губы, у которых сейчас действительно вкус дорогого вина. Уэнсдей тихо дышит сквозь поцелуй и, открыв глаза, Тайлер замечает, как трогательно трепещут её ресницы. Весь запал, который поджёг их в гостиной, пропадает. Как бы ему ни хотелось как можно быстрее оказаться в ней, он понимает, что это уже не просто секс с потрясающе красивой девушкой. Уэнсдей хочется поклоняться. Обожать, боготворить её. Целовать каждый дюйм её идеального тела и падать к её ногам. Тайлер покрывает мягкими поцелуями её шею, оттягивает ворот футболки и припадает к ключице, проводит носом по плечу прямо по выцветшей ткани и с наслаждением ловит её тихие вздохи. – Ты такая красивая… – шепчет он, прикусывая её ключицу прямо сквозь ткань. Уэнсдей вздрагивает и открывает глаза. Расширенные зрачки, почти сравнявшиеся с радужкой, смотрят на него со странным удивлением. – Неужели тебе никто никогда этого не говорил? – усмехается Тайлер, упираясь одной рукой в кровать, а второй лаская её кожу под грудью. – Говорили… – шепчет Уэнсдей, словно не уверена в своём ответе. – Я и так это знаю… Она обвивает ногой его бёдро и настойчиво толкает на себя. От неожиданности Тайлер чуть не падает, и член врезается в её всё ещё скрытую бельём промежность. Галпин охает от стимуляции, и не может удержаться от того, чтобы несколько раз не качнуть бёдрами, проезжаясь по насквозь промокшему шёлку. Шипит от почти сладкой боли и понимает, что если он так и будет издеваться над самим собой, то рискует кончить от одного её прикосновения. Он проникает свободной рукой под резинку трусиков и оттягивает, водя пальцами из стороны в сторону, при каждом движении касаясь кожи Уэнсдей чуть выше лобка. Она очень смешно вздрагивает всякий раз и, кажется, пытается не улыбнуться, как будто ей щекотно. И несмотря на то, что Тайлер и так чувствует её жар и влагу, он не может не спросить: – Уверена? Уэнсдей отрывает макушку от одеяла и смотрит на него на удивление жёстким взглядом. – А ты? Тайлер принимает это за согласие. Он тянет резинку вниз, стаскивая с девушки уже надоевший элемент одежды. Уэнсдей подтягивает к груди одну ногу, вынимает её из проёма и приглашающе отводит в сторону. Бельё остаётся болтаться где-то у неё под коленом. Тайлер поудобнее устраивается перед Аддамс и, взяв свой член у основания, несколько раз проводит головкой у её входа, размазывая обильную смазку. Уэнсдей следит за его лицом из-под прикрытых век, зажав нижнюю губу зубами, и Галпин охерительно невовремя задаётся вопросом, может ли она назвать происходящее любовью, а не циничным трахом. Сколько в её жизни вообще любви и нежности, а не только расчётливого секса и торговли своим лицом и телом? Он подаётся вперёд и легко проскальзывает в неё почти до конца. Уэнсдей едва слышно охает, её ресницы дрожат, щёки покрываются едва заметным нежным румянцем. Она что-то шепчет на непонятном Тайлеру языке, закрывает глаза и медленно дышит, откинув голову и уперевшись локтями в одеяло. Тайлер на миг пугается. Её лицо всё ещё не выражает ничего, и это выглядит жутко. Её самоконтроль даже в такой момент вышибает почву из-под ног. Он поднимает руку, касается её лица и отводит волосы. – Ты в порядке? – спрашивает он. Уэнсдей выдыхает так долго, что её живот сжимается. Член Тайлера внутри неё реагирует на движение и дёргается, требуя не останавливаться. – Продолжай, – шепчет Уэнсдей и сама перекатывает бёдрами. Его не надо просить. Тайлер подаётся назад и опять вперёд, утопая в её горячем теле. – Ты не слишком-то эмоциональна в постели, – замечает он, обхватывая ладонью её голову. – Я берегу эмоции для сцены… – едва уловимо улыбается она и прикрывает глаза. В очередном толчке Уэнсдей обхватывает его бёдра ногами, тянется рукой вниз и скидывает с щиколотки болтающиеся трусики. Наконец-то она начинает как-то реагировать на его движения. Её дыхание учащается, она выгибает спину, прижимаясь грудью к его телу, закрывает глаза и тихо всхлипывает при каждом его движении. Тайлер осыпает поцелуями её подбородок и шею, потом задирает футболку, скатывая её у неё почти на плечах, и целует аккуратные миниатюрные груди. Несмотря на своё молчание и кажущуюся безэмоциальность, Уэнсдей горячо реагирует на его ласку: подаётся бёдрами ему навстречу, запускает пальцы в его волосы, прижимая ещё плотнее к себе, сплетает ноги в замок у него на пояснице. Тайлер даже благодарен этой неловкости: теперь у него нет ощущения, что член может взорваться в любую секунду, и он готов любить и поклоняться ей до скончания времён. Ему хочется, чтобы Уэнсдей испытала тот же кайф, что и он, как только овладел ею, и ему становится жизненно необходимо довести её до оргазма раньше, чем он кончит сам. Ему кажется, что весь мир за пределами этой белой спальни перестал существовать. Нет её бесконечных изнуряющих репетиций, нет шумного Нью-Йорка, нет её любовника-покровителя-хозяина Торпа. Есть только Он и Она, тихий шелест постельного белья, едва уловимые стоны-вздохи и умопомрачительное ощущение её тела. – Ещё… – тихо просит Уэнсдей, отзываясь на его толчки. – Ещё, вот так… Тайлер отрывается от её груди и поднимает голову. – Посмотри на меня, Уэнсдей, – командует он. Она открывает глаза и смотрит на него пьяным взглядом. Они замирают посреди фрикции и просто прожигают друг друга взглядами. – Так хорошо… – шепчет Аддамс. Она отталкивается одной рукой от кровати и с неожиданной силой перекатывает их, оказываясь сверху. Угол меняется, и Тайлер охает, когда Уэнсдей подаётся вперёд, насаживаясь ещё сильнее. Он ничего не имеет против того, чтобы отдать ей контроль. Переносит руки ей на бёдра, цепляет футболку и тянет вверх, взглядом спрашивая разрешения. Уэнсдей продолжает медленные размеренные движения на его члене, но сама цепляется за кромку одежды и тянет вверх, избавляясь от ненужной ткани. Тайлер забывает, как дышать. Она оказывается ещё прекраснее, чем он мог подумать, наблюдая за ней в классах и на репетициях. Её молочно-белое тело, кажется, светится на фоне белой спальни. Под бархатной кожей отчётливо проступают рёбра и кости грудной клетки, но обманчивая хрустальность нарушается отчётливыми мышцами на руках и плечах. Соски в окружении тёмных ареолов сжались и выступают на практически плоской груди. – Прикоснись ко мне, Тайлер, – приказывает Уэнсдей. – Я не хрустальная. Он сжимает ладони на её талии и вжимает её в себя, подаваясь бёдрами наверх, вбиваясь в неё со всей силы. Уэнсдей охает и откидывает голову назад. Взгляд падает на огромную татуировку, проходящую у неё над животом. Тайлер касается пальцем длинной птичьей шеи и проводит до головы с длинным клювом. – Почему аист? – спрашивает он. – Это неважно, – произносит Аддамс, скользя пальцами по его груди. Тайлер чувствует, как её короткие ногти царапают кожу, и это заводит до такой степени, что он почти готов потерять контроль. Ему нравится, как она трахает его, скользя по его члену, при каждом движении сжимаясь всё туже и туже. Следуя её приказу, он поднимает руку выше, накрывает грудь и смыкает пальцы над соском. Уэнсдей гортанно стонет, перехватывает его руку и подносит к своему лицу. Втягивает два пальца в рот и принимается сосать, обволакивая их своим горячим языком. Блять… Тайлер понимает, что долго он не продержится, поэтому, удерживая Аддамс одной рукой, принимается с силой вбиваться в неё снизу. Она, кажется, совершенно не возмущена внезапной сменой темпа. Наоборот, она только насаживается на него ещё сильнее, ещё агрессивнее. А потом вдруг поднимает вторую руку и касается пальцами своего клитора. Из груди вышибает весь воздух. Он сжимает челюсть Аддамс, не желая выпустить пальцы из её похабного рта, другой рукой удерживает её на своих бёдрах и подстраивается под ту адскую скачку, которую она устроила на его члене. А Уэнсдей одной рукой держит его ладонь у своего лица, второй ласкает себя — и через несколько мгновений Тайлер чувствует, как она сжимает его до сладкой боли сильно. Весь воздух выходит из неё, и он видит чётко очерченные рёбра. Уэнсдей кончает с тихим вздохом, стиснув его до такой боли, что член, кажется, готов лопнуть. Её голова запрокидывается, челюсти разжимаются, и Тайлер вытягивает пальцы из её рта, мокрые от слюны и с отпечатком зубов на фаланге. Плечи Уэнсдей опадают и она, хоть ещё и держится, но заметно покачивается, переживая оргазм. Тайлер опрокидывает её на одеяло и, не давая ей времени на реакцию, принимается вбиваться в неё. Уэнсдей раскладывается под ним, растекается пятном чёрных волос на белом белье, тяжёло дышит и дрожит ресницами прикрытых глаз. И только стонуще втягивает в себя воздух, когда Тайлер изливается прямо в неё. В голове становится пусто. Галпин пытается отдышаться после оргазма и смотрит на мраморное лицо девушки под ним. Кожа Уэнсдей блестит от испарины, на виске тёмной линией бьётся венка, чёрные волосы прилипли ко лбу. Аддамс лежит, широко раскинув руки, мягкая, податливая, несмотря на свою угловатость и выступающие кости скелета, едва перетянутые упругими мышцами. Её грудь пуста. Тот кулон, который она постоянно носит на шее, не снимая его даже во время репетиций, как бы он ей ни мешал — сейчас его на ней нет. Уэнсдей обнажена перед ним полностью, укрытая только своим самоконтролем. – Что ты носишь на шее? – спрашивает Тайлер, касаясь её ключицы. Она поворачивает голову и открывает глаза. Несколько мгновений смотрит на него, словно не узнаёт, потом пожимает плечами. – О чём ты? – Ты постоянно носишь что-то на шее, – говорит Тайлер, проводя рукой между её грудями, пальцами стирая холодный пот. – Вечно поправляешь под майкой. Что это? – Просто… один сувенир, который для меня очень много значит, – произносит она. – Неважно. Она отстраняется, сплозая с его члена, и отворачивается от него. Тайлер падает на спину и пытается отдышаться. Во рту возникает противный привкус горечи. Секс с Уэнсдей Аддамс, каким бы сногсшибательным он ни был, оказывается совсем не тем катарсисом, которого он жаждал. – Ты как? – касается он её плеча. – Всё хорошо, – отзывается Уэнсдей и садится. Свешивает ноги с постели, так и не глядя на Тайлера, и тянется за своей футболкой. – Мне надо забрать Кису. Легко поднявшись, она скрывается в коридоре. Через минуту слышится журчание воды из ванной через стенку. У Тайлера возникает чувство, будто его только что изнасиловали. Он тоже садится на кровати и смотрит на свой опавший член. Пах перепачкан в собственной сперме и прозрачных соках Уэнсдей, и одеваться поверх всего этого не хочется. Галпин поднимает с пола свои джинсы, шарит по карманам и только потом вспоминает, что оставил телефон в гостиной. Уэнсдей возвращается в спальню, завёрнутая в огромное чёрное полотенце. Её волосы заплетены в одну косу и завязаны суматошным узлом на затылке. Не глядя на мужчину, она проходит к встроенному шкафу и открывает дверцы. – Можешь дать мне полотенце? – просит Тайлер, поднимаясь с кровати. Уэнсдей не смотрит на него. – В шкафу в ванной, – бросает она, натягивая по ногам чистое бельё. Тайлер уходит в ванную комнату. В шкафу и в самом деле обнаруживается стопка чёрных, белых и серых полотенец, и Тайлер берёт верхнее белое, следом включая воду. Он быстро ополаскивается, размышляя, как вести себя с Аддамс после их секса. Хочется списать её посткоитальную холодность просто на привычку — вряд ли Торп приучил её к объятиям и разговорам после секса. Но внутри всё равно гложет червячок, что что-то в происходящем неправильно, что-то пошло не так. В груди ширится омерзительное чувство ледяного разочарования, когда он вспоминает, что Уэнсдей сама довела себя до оргазма. Когда он возвращается в спальню, её уже нет. Одеяло на кровати разглажено, его одежда аккуратно сложена в углу. Тайлер одевается, бросает полотенце на корзину с грязным бельём в ванной и выходит в гостиную. Уэнсдей сбрасывает остатки их обеда в пластиковый мешок, нимало не заботясь о раздельном сборе мусора. На ней надето старомодное чёрное платье с острым белым воротничком, плотные чёрные колготки и чёрные кеды на тонкой мягкой подошве. Волосы уже заплетены в две привычные мягкие косы — и когда только успела… При появлении Тайлера она только бросает на него взгляд из-под длинной чёлки и возвращается к своему занятию. Тайлер видит на журнальном столике свой телефон и хатается за него, как будто это сейчас самое важное, что есть в его жизни. Открывает почту, обращает внимание на несколько новых писем, но сил на то, чтобы прочитать их, нет. Уэнсдей заканчивает с уборкой, скручивает горловину мусорного пакета и ставит его у журнального столика. – Мне надо вернуться за собакой, – опять говорит она. Тайлер закрывает почтовое приложение. – Съездить с тобой? – безнадёжно предлагает он. – Я могу вызвать такси. – Не надо, я сама съезжу, – морщится Аддамс. Если это не однозначное «спасибо за хороший секс, теперь проваливай нахер», то Тайлер не знает. – Ладно, – пожимает плечами он. И в безрассудной надежде спрашивает: – когда мы теперь сможем увидеться? – Я не знаю, – отвечает прима-балерина и скрещивает на груди руки. – Я напишу тебе. У меня слишком много дел. Мне надо в клинику, и я сказала Энид перенести на ближайшие дни несколько фотосессий. Я буду занята… – Как твоё плечо? – вспоминает Галпин. Аддамс дёргает этим самым плечом. – Безболезненно, – констатирует она. – Это всего лишь гематома мягких тканей, болевой эффект от которой купируется приёмом соответствующих медикаментозных препаратов. – Она замирает, уловив непонимающий взгляд мужчины. – Всё в порядке, Тайлер. – Я рад это слышать. – Он прячет телефон в карман и следом прячет туда руки, не зная, что делать с возникшей неловкостью. Это даже абсурднее, чем секс с одноклассницей, когда им было по шестнадцать лет, и её отец вернулся домой в самый неподходящий момент! Но самое обидное — то, что Аддамс, кажется, не испытывает никакой неловкости. Для неё, живущей в мире балета, где, как она говорила, все трахались со всеми, наверное, было нормально после секса просто кивнуть друг другу на прощание и разойтись, чтобы на следующий день сделать вид, что ничего не было. Тайлер делает глубокий вдох. Пусть он и далёт от мира балета, как «Вояджер» от Солнечной системы, но он тоже знает, что такое ни к чему не обязывающий секс. Заняться самоистязанием, что он придавал сексу с Уэнсдей Аддамс слишком большое значение, он сможет и потом. Когда останется один, чтобы не демонстрировать перед ней свою растоптанную гордость. – Тогда я поеду, – пожимает он плечами и вновь вытягивает телефон из кармана. – Только дождусь такси. – Конечно, – милостливо позволяет Аддамс. Тайлеру хочется её ударить. И вместе с тем — обнять и зацеловать до смерти. Потому что до него внезапно доходит, что она вряд ли знает, как вести себя после секса с близким человеком. – Уэнс… – зовёт он. Она резко вскидывает голову, и такой полыхающий взгляд он видел только у её Одиллии в коде чёрного акта. – Уэнсдей, – шипит она. – Моё имя — Уэнсдей. Никогда не сокращай его. – Прости, – теряется Тайлер. – Уэнсдей… я догадываюсь, почему ты так себя ведёшь и, знаешь, это бессмысленно. Ты не должна держать всё в себе. Не должна постоянно себя контролировать. Я — не Торп. Я не расстроюсь, если ты будешь мне возражать. Уэнсдей отвечает не сразу. Несколько мгновений смотрит на него, не мигая, потом сцепляет перед собой руки. – Я знаю, – только и говорит она. Телефон тренькает, сигнализируя о приехавшем такси. Тайлер досадливо качает головой. – Это за мной, – говорит он. – Ещё… увидимся? – безо всякой надежды добавляет он. – Увидимся, – кивает Уэнсдей. Как будто окатила его ведром воды со льдом, как в том старом флэшмобе. Тайлер разворачивается и направляется к выходу из квартиры. Сдёргивает с вешалки куртку и открывает дверь в общий коридор. – Тайлер! Он не успевает обернуться. Уэнсдей налетает на него и обнимает, крепко-крепко, пряча лицо у него на груди и утыкаясь макушкой в его подбородок. – Спасибо, – шепчет она. – Мне давно не было… так хорошо. В груди взрывается сверхновая. Вся неловкость оказывается сметена этими простыми словами, и Тайлер чувствует, как его заполняет чистая эйфория от её признания, а вместе с тем – щемящая нежность по отношению к этой девушке, которой может принадлежать весь мир, но которая сама принадлежит совершенно безжалостным людям, превратившим её в свой очередной трофей. – Мне тоже, Уэнсдей, – признаётся он, целуя её чёрные волосы. – Я буду скучать до следующей встречи. Мы скоро увидимся. – Скоро увидимся, – повторяет Аддамс. Но не целует его на прощание.