7. No.13. Dances of the Swans III

За все годы службы в ведущих театрах мира Уэнсдей могла по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда она пропускала репетиции из-за травмы. Самая большая неприятность приключилась с ней ещё в академии — в пятнадцать лет она неудачно приземлилась на экзерсисе и сломала большой палец ноги, из-за чего выбыла почти на несколько месяцев. Потом в свой первый сезон в АБТ она совершенно по-глупому подвернула запястье и ещё две недели могла репетировать только сольные вариации. И вот теперь ничем не примечательный ушиб плеча и бока, из-за которого перестраховщик Петрополус отправил её на несколько дней больничного. У Аддамс всегда была репутация феноменально стабильной балерины — трудоголика, кого не берут никакие травмы. Как бы жёстко она ни падала, она никогда ничего не ломала и не отсутствовала больше одного дня. Её работоспособность ставили в пример молодым корифейкам и солисткам. Поэтому сейчас вынужденный отдых кажется… непривычным. Первый день она пытается отоспаться. Выключает будильник и намертво зашторивает окна, пообещав себе проснуться очень поздно — ну или когда её разбудит собака, захотев гулять. И беспардонно проигрывает сама себе, по привычке проснувшись в половине шестого утра. Идёт гулять с Кикутиё, потом делает себе кофе и бестолково сидит в гостиной за учебными материалами по немецкому языку, ожидая, когда на Манхэттене откроются рестораны, чтобы она могла позавтракать. Пёс, раздосадованный отсутствием привычных игрушек, сидит напротив и грустно наблюдает за своей хозяйкой. Под его печальным взглядом Уэнсдей чувствует нехарактерный для неё укол вины, и она на час занимает себя вознёй с собакой в патио. Потом наступает время медицинского обследования. Как раз приезжает Роза в сопровождении многочисленного персонала, и, дав им указание прибраться в квартире и приготовить еды на пару дней, Уэнсдей отправляется на встречу с доктором Пиндершлосс. Ей нравится эта суровая врач, которую Винсент Торп специально для неё выписал из Мюнхена. До того, как переехать в Нью-Йорк, Элизабет Пиндершлосс лечила ведущих спортсменов со всего мира: чемпионов мира по футболу, обладателей Кубка Стэнли, финалистов турниров Большого шлема и золотых призёров Олимпиад по фигурному катанию. Она и сейчас нередко моталась в свою клинику в Баварии, чтобы вправить колено очередному футболисту или собрать позвоночник какой-нибудь не в меру прыткой фигуристке. Но Торпы платили ей достаточно, чтобы время ожидания личного приёма для Уэнсдей Аддамс никогда не превышало двенадцати часов, где бы она ни находилась в этот момент. Даже если Аддамс была на гастролях в последней тасманской дыре, доктор по первому требованию обязана была взять частный самолёт и незамедлительно вылететь для проведения обследования. Не сказать, конечно, что у Уэнсдей была для этого необходимость. За все годы их сотрудничества она вызывала доктора всего однажды, как раз на тот злополучный вывих запястья. Наверняка Элизабет была не в восторге, что её присутствие потребовалось по такому пустяковому поводу, но, опять же, чек и соглашение о неразглашении надёжно затыкали ей рот. На самом деле, доктор Пиндершлосс относилась к тому крайне ограниченному кругу людей, к кому Уэнсдей даже испытывала уважение. Во время регулярных медицинских осмотров та никогда не увиливала, не включала характерную для многих врачей тактичность и говорила, как есть, не пытаясь скрыть страшный диагноз за витиеватыми формулировками. Уэнсдей это ценит. – Выглядит гораздо хуже, чем есть на самом деле, – выносит вердикт врач, когда Аддамс вновь оказывается в её кабинете в личном медицинском центре доктора в Мидтауне. Выглядит и правда не очень. Плечо и бок посинели, налившись гематомами, руку поднять почти невозможно, а каждый вдох отдаётся тупой болью в рёбрах. Балерина перестала принимать обезболивающие ещё вчера вечером, наслаждаясь ощущением собственного тела, и совершенно не переживает, что за обычным синяком может скрываться что-то более серьёзное. – Ни трещин, ни разрывов связок, – продолжает доктор, откладывая свежий рентгеновский снимок. – Несколько дней физиотерапии — и ты сможешь вернуться к репетициям. Если хочешь, я пропишу тебе оксицонтин, но не вижу необходимости в столь сильном препарате. Адвил или азо вполне справятся. – У меня нет необходимости купировать болевой синдром, – угрюмо отвечает Уэнсдей, засовывая под себя руки. – У меня пониженная чувствительность к боли. – Твоя пониженная чувствительность к боли однажды сыграет с тобой злую шутку, – поджимает сухие губы Элизабет. – Так что доктор Петрополус поступил совершенно правильно, направив тебя на обследование. – Я бы заметила, если бы у меня был перелом или трещина. – Ты не заметила вывих запястья. – Пиндершлосс говорит размеренно, чётко, с заметным немецким акцентом, из-за чего её речь звучит резко, грубо и сухо, и у Уэнсдей пропадает всякое желание спорить. – Хорошо, что твой партнёр тогда настоял на проверке. Иначе бы начался воспалительный процесс и ты выбыла не на две недели, а как минимум на месяц. Уэнсдей морщит нос. Ей не нравится признавать правоту других, но врачи — единственные, кого она слушается беспрекословно. Её тело — это её рабочий инструмент, и как любой инструмент оно должно быть в идеальном состоянии. То, что она может проигнорировать травму, при которой другие бы корчились от боли, было её поводом для гордости, и одновременно — для беспокойства, пусть она и не признавалась в этом почти никому. Не вовремя замеченный сбой собственного организма мог поставить крест на карьере, поэтому она проходила медицинские обследования с почти параноидальной регулярностью. – Отдых, физиотерапия и не нагружай руку хотя бы некоторое время, – подводит итог доктор. – Гематома сойдёт в течение пары дней и ты сможешь вернуться к репетициям. Что же касается остального… Она щёлкает глянцевой белой мышкой и бегло просматривает на мониторе заметки, сделанные подконтрольными ей врачами. – Зайди завтра, когда будет готов анализ крови, – говорит она. – Твою анемию и постоянную гипотонию стоит держать под контролем. Посмотрим, может, скорректируем тебе витамины. Слабости, головных болей, нарушения цикла нет? – интересуется она. Уэнсдей отвечает односложным отрицанием. – Хорошо, – кивает Пиндершлосс, что-то отмечая в компьютере. – Ты продолжаешь принимать контрацептивы? – По-твоему, я бы планировала свою карьеру на несколько лет вперёд, если бы была готова размножаться? – парирует Уэнсдей, находя этот вопрос почти оскорбительным. – Я обязана спросить, – отсекает немка, сохраняя документ. Уэнсдей закусывает изнутри щёки и пытается испепелить врача взглядом, прекрасно понимая, откуда возник такой вопрос. Доктор Пиндершлосс, как и любой медик, связана врачебной тайной — но вместе с тем она целиком и полностью принадлежит Торпам. И если Ксавье и дела нет до медицинских показателей Уэнсдей Аддамс, то вот Винсент Торп вполне может интересоваться. И Пиндершлосс, несмотря на все этические и юридические законы, выложит ему всё, вплоть до регулярности месячных своей клиентки. – Это касается только меня, – сухо говорит Уэнсдей, пряча взгляд под длинной чёлкой. – Ты будешь первая, кто узнает, если что-то поменяется. – Хорошо, – не настаивает Пиндершлосс, не отвлекаясь от монитора. – Завтра зайди на процедуры. И обсудим твою гипотонию. – Зачем её обсуждать? Она никуда не денется в ближайшее столетие. – Ты можешь удивиться… – по морщинистому лицу доктора скользит недобрая усмешка. – Приходи не раньше полудня, у меня утром видеоконсультация с Женевой. – Буду в двенадцать, – кивает Уэнсдей и поднимается со своего стула. – Всего хорошего, доктор Пиндершлосс. – Хорошего дня, мисс Аддамс, – так же сухо прощается Элизабет и вновь поворачивается к компьютеру. Уэнсдей выходит из огромного кабинета, походит по стерильным коридорам частной клиники и в холле ждёт, пока портье подаст ей куртку. У Пиндершлосс в Нью-Йорке целая личная практика, оборудованная по последнему слову медицинской техники — при необходимости здесь можно проводить такие операции, какие не снились и Нью-Йоркской пресвитерианской больнице. Винсент Торп не скупился, когда переманивал немецкого врача в Америку. Она спускается на первый этаж, покупает в кофейне в фойе тройной эспрессо со льдом и, натянув на голову капюшон и скрыв глаза за тёмными очками, выходит на улицу. Погода сухая, но пасмурная, и Уэнсдей с нетерпением ждёт, когда же начнутся дожди. Непривычно ничего не делать, и она коротает время за пешими прогулками, оставляя свою «Теслу» на парковке на Семьдесят седьмой. Она неспешно идёт к Центральному парку, когда телефон подаёт признаки жизни. – Да, Энид, слушаю тебя, – отвечает Уэнсдей, узнав контакт по мелодии звонка. – Что достойного моего внимания ты мне хочешь сообщить? – Я переделала твой график до воскресенья, – отзывается Синклер, не тратя времени на приветствия. – Сегодня в восемь вечера у тебя съёмка для «Татлер», я пришлю за тобой машину. Подкаст с Марго Нидлер получилось перенести на завтра в семь утра, запись будет в «Ритц-Карлтон». Надо будет подъехать за час, чтобы тебе сделали макияж и выстроили свет. – Синклер тараторит пулемётной очередью, и балерина не утруждает себя тем, чтобы как-то отреагировать на слова помощницы. – Заодно обсудим, какие отрывки передать ей для ролика, она попросила несколько видео из спектакля и с репетиций. Ещё я сейчас в «Ясуда», возьму суши и приеду к тебе через полчаса. Это не все новости. – Синклер, суши мне привезёт Торп из Японии. – Уэнсдей провожает взглядом двухэтажный экскурсионный автобус и кривится, делая глоток паршивого кофе. – Будь добра, прояви столь редкое для тебя милосердие и не тащи мне этот сублимат, который только по какому-то недоразумению называется японской кухней. – Хорошо, возьму тебе бургер по дороге, – фыркает Энид. – С двойной котлетой и сырным соусом. – С двойной котлетой и сырным соусом, – подтверждает подруга. – Буду в «Стейнвей» через полчаса. И отключается. Уэнсдей со вздохом качает головой, открывает список последних звонков и вызывает своего пресс-агента. – Что? – грубит Синклер. – Энид, я сейчас живу в Вест-сайде, – сообщает Уэнсдей. – Не надо приходить в «Стейнвей». Она даже по телефону замечает замешательство подруги. – А… – наконец отзывается та. – Хорошо. Тогда возьму такси и буду через полчаса у тебя. И опять сбрасывает звонок. Уэнсдей делает ещё один вдох, допивает кофе и выбрасывает стаканчик в ближайшее мусорное ведро. Активность и жизнерадостность Энид Синклер иногда порядочно раздражают, но Уэнсдей признаёт, что в своём деле та показывает себя как специалист ультра-класса. Перекроить фотосессию с премиальным журналом и перенести запись видеоинтервью с топовым театральным блоггером на безбожные для обычных людей семь утра, да ещё и выцарапать под это дело площадку в «Карлтон» — на это способен не каждый пиарщик, и именно за это Уэнсдей её и ценит. Синклер добирается до квартиры Уэнсдей первая. Когда Аддамс, наконец, приходит домой, та сидит за стойкой на кухне и уплетает приготовленное поваром мясо, совершенно забыв про собственные суши. – Почему ты не предупредила, что приезжал Маркус и сделал кёфту? – вместо приветствия говорит она с набитым ртом. Уэнсдей опускается на колени, чтобы поприветствовать Кису. У пса подозрительно довольный вид — видимо, пока хозяйки не было, ему уже перепало несколько кусочков этой самой кёфту, и Аддамс может только надеяться, что у собаки не случится расстройства желудка, из-за которого его придётся тащить к ветеринару вместо собственных фотосессий и физиотерапевтических процедур. – Кто? – переспрашивает она. – Маркус? – брови Энид взлетают вверх, словно она удивлена вопросом. – Ты что, не знаешь, как зовут вашего повара? – Зачем мне это знать? – Уэнсдей кивком головы отбрасывает с лица чёлку и придвигает к себе пакеты с доставкой из ресторана. – Я его видела-то сегодня всего третий раз в жизни. – Как можно не знать, как зовут человека, который готовит тебе еду? – Синклер удивлена настолько, что вилка с гарниром зависает в воздухе. – У меня не настолько скучная жизнь, чтобы я развлекала себя общением с прислугой, – сухо отзывается Аддамс и заглядывает в одну из коробок. Там обнаруживаются суши под нежнейшим лососем, но балерина отодвигает эту пародию на японскую кухню в сторону и продолжает дальше рыться в пакетах. – Я вообще не понимаю, зачем Ксавье столько персонала. У родителей дом в несколько раз больше его квартиры, а всем заправляет один Ларч. Энид всё-таки доносит до рта вилку булгура и, сомкнув губы, усмехается. – Это ты так думаешь, – говорит она, прожевав. – Пагсли говорит, что у Ларча в управлении штат из пятнадцати человек. Уэнсдей удивлённо смотрит на подругу. – Когда это ты успела так задружиться с моим братом, что он рассказывает тебе о количестве прислуги в нашем доме? – Надо же кому-то развлекать его на спектаклях, чтобы он не захрапел на весь театр, – равнодушно пожимает плечами Энид и отламывает вилкой кусок от очередной кёфту. – Ты в курсе, что ты только что наела себе на два часа в спортзале? – иронизирует Уэнсдей, указывая на обилие мяса на тарелке своей подруги. – Стряпня Маркуса того стоит, – замечает Синклер, делая глоток колы прямо из небольшой стеклянной бутылки. – Я вспомню об этом, когда ты будешь жаловаться, что поправилась на полфунта, – фыркает Аддамс. Она наконец-то находит в пакетах коробку с собственным бургером. Тот уже остыл, но ей лень засовывать еду в микроволновку, и она вонзает зубы в холодную булочку. – Давай по расписанию, – произносит она, толком не прожевав. – Что у меня ещё, кроме «Татлера» и Нидлер? – С «Картье» пока обсуждаем, они обещали ответить сегодня, – соглашается с предложенной темой Синклер. – Талли ещё звонил. Говорит, что с ним связались от Арианы Гранде, искали меня. Судя по всему, хотят предложить коллаборацию… Что? – спрашивает она, заметив нечитаемый взгляд Уэнсдей. – Только не говори, что ты не знаешь, кто такая Ариана Гранде... – Я, к сожалению, знаю, кто такая Ариана Гранде, – медленно произносит Уэнсдей. – Но не знаю, почему ты решила, что это может быть мне интересно. – Это же Ариана Гранде, Уэнсдей! – округляет глаза Энид. – Круче неё только… не знаю, Гага и Тейлор Свифт! – И я ни с кем из них не хочу участвовать ни в каких коллаборациях, – отрезает Аддамс. – Будь добра, не предлагай мне больше таких совместных проектов, если только предложение не исходит, не знаю, от Джеймса Хэтфилда как минимум. Она откусывает кусок от бургера, ожидая продолжения спора, но Синклер вдруг меняет тему: – А что ты делаешь в Вест-сайде? – спрашивает она. – Ты тут сколько времени не появлялась. – Моя агорафобия дала о себе знать, – безэмоционально отвечает Уэнсдей. – Не могу находиться в том аквариуме. – Или Галпина не хотела туда тащить? – смеётся блондинка. Уэнсдей откладывает бургер, тянется за салфеткой и с преувеличенной тщательностью стирает с губ соус. – Энид, ты всерьёз собираешься сейчас завалить тест Бехдел? – спрашивает она. – В таком случае я могу спросить, как прошло вчера твоё свидание с Петрополусом. – Он был… очень милым, – розовеет Синклер и втыкает вилку в последнюю мясную котлету на своей тарелке. – Мы отлично провели время. – И сколько раз он довёл тебя до оргазма? – не согласна на компромиссы Аддамс. – А Галпин тебя? – фыркает Энид. Уэнсдей на миг замирает, а потом откидывает голову и хохочет. Пора бы уже привыкнуть, что Синклер поднаторела на работе в театре, никогда не лезет за словом в карман и научилась пошлить не хуже сценотехников. – Один-один, – признаёт она. – Я хочу знать о Петрополусе не больше, чем ты хочешь знать о Галпине. – Она вновь берётся за свой бургер. – Это все новости? Теперь уже Энид тянет время. Прожёвывает еду, вытирает рот салфеткой, делает глоток колы и, положив руки на столешницу, выпрямляется на барном стуле. – «Микимото» выбирают модель для рекламной кампании в Европе и США, – сообщает она. – Твоё имя всплыло в числе прочих, после последнего Мет Гала, когда ты появилась в их эгрете. Уэнсдей поджимает губы. Сотрудничество с ювелирными домами — как раз то, что она не считает зазорным как прима-балерина с мировым именем и наследница одной из старейших фамилий Америки. – Продолжай, – только и произносит она. – Я послала запрос на контракт, но там куча дополнительных условий, – качает головой Энид. – Все съёмки проходят в Японии, обязательно участие в их мероприятиях и, как я поняла, они отдельным пунктом вписывают запрет на сотрудничество с другими ювелирными домами. Так что «Картье» попадёт под раздачу. И «Лонжин», скорее всего, тоже… – «Лонжин» не ювелиры, с ними можно будет извернуться, – замечает Уэнсдей. – И, думаю, я переживу необходимость несколько раз в год ездить в Японию. Ксавье уж точно будет в восторге. – Тест Бехдел, помнишь? – нараспев напоминает Синклер, старательно скрывая свой смех за искрящимися глазами. – Пока я получила от них только общие фразы. Я по своим каналам попытаюсь узнать, кого ещё они рассматривают в качестве основной модели… – Энид, – обрывает её Уэнсдей. – Мне нужен этот контракт. Японский ювелирный дом наверняка предложит ей меньше денег, чем тот же «Картье», но Уэнсдей готова пожертвовать разрекламированным брендом ради компании, что создаёт ювелирные украшения для настоящих императриц. У неё много украшений из жемчуга от этого дома: всякий раз, когда она бывала в Токио вместе с Ксавье, они заходили в их штаб-квартиру на сверкающей Гинзе, где излишне подобострастные менеджеры и дизайнеры создавали для мисс Аддамс уникальные предметы ювелирного искусства — как тот самый эгрет, в котором Уэнсдей щеголяла в мае на шоу уродов в музее Метрополитен. После этого её комментария Анна Винтур внесла Уэнсдей Аддамс в чёрный список и известила, что Мет Гала для неё теперь закрыт. Уэнсдей не сильно переживала по этому поводу. Её приглашали на правительственные вечера в Белом доме, она ходила на ежегодный бал дипкорпуса ООН, ручкалась с королём Великобритании и царила в апофеозах самых знаменитых балетов мира. Ей незачем было светиться в череде сиюминутных актрис и инфлюэнсерш, что желали перещеголять друг друга степенью откровенности своих сисек и ягодиц. – Приложу все усилия, – кивает Синклер, зачёрпывая остатки булгура на вилку. – Слушай, может, можно дать ему хоть кусочек? – спрашивает она, кивая куда-то вниз. Уэнсдей следит за её взглядом и видит Кису, терпеливо сидящего на полу и преданно смотрящего на вилку блондинки. – Можно, если ты сама повезёшь его в клинику вечером, – отзывается она и вновь сосредотачивается на своём бургере. – Он на сухом корме. Из-за жирной котлеты произойдёт расстройство всего Кикутиё, и тебе придётся отмывать половину квартиры. – Ну хотя бы салат? – спрашивает Синклер, жалостливо округлив глаза. – Клиника, Энид, – фыркает Уэнсдей и откусывает кусок. Пёс, словно поняв, что речь идёт о нём, беспокойно чихает, переступает длинными лапами и совершенно по-щенячьи скулит, с надеждой смотря на блондинку. Энид вытаскивает из заднего кармана телефон и делает несколько фотографий. Кикутиё, не привыкший к такому вниманию, при щелчке камеры подскакивает на месте, пытается поставить передние лапы Синклер на колени — но Уэнсдей резкой командой осаживает его обратно. Решив, что он вполне натерпелся позировать, Аддамс протягивает ему кусок огурца из салата в тарелке Энид. – Ну какая же он булочка! – умилённо воркует Синклер, рассматривая получившиеся снимки. – Давай что-нибудь выложим в твой блог? Ты представляешь, сколько лайков соберут его фотки? – Не понимаю, зачем кому-то знать, какая у меня собака. – Мы живём не в девятнадцатом веке, Уэнсдей! Всем поклонникам интересно, какие их кумиры за пределами сцены! – Если бы они знали, какая я за пределами сцены, они бы бежали прочь, роняя обувь, – хмурится Аддамс. – Не говоря уж о том, что выстроенный в социальных сетях публичный образ имеет весьма опосредованное отношение к реальной личности. Соцсети — это такая же роль, как и те, что я исполняю на сцене. – Но у тебя подписчиков меньше, чем у той же Барклай! – Энид со злостью втыкает вилку в помидор на своей тарелке. – Притом что как балерина ты гораздо более раскручена, чем она! – И публике должно быть этого достаточно! У меня нет никакого желания выставлять свою жизнь на потеху малообразованной толпе, которой только дай повод порыться в чьём-то грязном белье! Будь моя воля — я бы и этот блог удалила! – Вот поэтому я и не даю тебе пароль! – отвечает Энид с набитым ртом. – Не понимаю, почему ты так не любишь интернет! – Потому что интернет – это бесполезный способ для тщеславного самоутверждения! – повышает голос Аддамс. Разговор, который они с пресс-агентом ведут далеко не первый раз, начинает её раздражать, поэтому она быстро ищет новую тему. – Киса, пошёл вон! Место! Пёс поднимается на лапы и явно недовольно чешет в сторону лестницы. – А где у него «место» в этой квартире? – интересуется Энид, купившись на дешёвый приём. – У него везде «место» в нашей кровати, – фыркает Уэнсдей, приканчивая бургер. – На прошлой неделе он спрятал в одеялах куриную голову. Кто-то из персонала купился на его несчастный вид, но Роза наотрез отказывается говорить, кто именно, так что я думаю уволить их всех. Синклер прыскает. – Хотела бы я посмотреть на Ксавье, когда он это обнаружил. – Голову нашла я, – пожимает плечами Уэнсдей и вытирает губы и подбородок очередной салфеткой. – Киса здорово опиздюлился, хотя, подозреваю, ничерта не вынес из этого урока. Она берёт ещё одну салфетку, вытирает руки и отбрасывает смятую бумагу в сторону. – Нидлер прислала список вопросов? – спрашивает она. – Только общие тезисы, – отвечает Синклер, тоже доедая свой обед. – Надеюсь, ты предупредила её, что один неправильный вопрос — и я молча встаю и ухожу со съёмки? – Это мы уже давно решили, – кивает Энид. – Пункт о твоём праве прервать интервью в любой момент идёт чуть ли не первым во всех контрактах. Хотя она несколько раз уточняла, нельзя ли задать тебе вопрос о твоей личной жизни. – Имеет право, – сухо отзывается Уэнсдей. – Как и я имею право в этот же момент закончить интервью. – Так я ей и сказала. Но ты же понимаешь, – в голосе Синклер внезапно звучит сочувствие, – что вечно скрывать свою жизнь не получится? – Это будет уже не моя проблема, – хмурится балерина и упирает локти в мраморную столешницу. Она бесконечно благодарна преисподней, что поклонники балета – совсем не та оголтелая фанатская база, что у модных сериалов и раскрученных бездарных певичек с дефектами дикции. По сути, всем капитально плевать, чем она занимается в свободное время и с кем делит свою постель. Её личная жизнь интересна буквально единицам, только самым чокнутым балетоманам, которых привлекает даже не талант, а её смазливая внешность и закрытый имидж нелюдимого интроверта, который Уэнсдей Аддамс старательно создавала себе всю жизнь. Но так не может продолжаться вечно, и, более того, она уже даже знает точную дату, когда плотину порвёт и разрушительное цунами публичной жизни заставит её принять столь ненавистные ей правила игры в мировую знаменитость. – Что? – беспокоится Энид, уловив настроение своей подруги. – Ты знаешь про Вену? – тихо спрашивает балерина. – Что ты переезжаешь в Австрию после нового года? – Синклер кивает. – Это не секрет. Это было понятно ещё весной. Но ты же будешь выступать и в Америке тоже, нет? – Какое-то время, пока не поступит более интересное предложение, – подтверждает Аддамс. – Ты сможешь работать с европейским контентом? – Честно? – Энид пожимает плечами. – Не уверена. У меня нет таких связей в Европе, как в Штатах. Я смогу вести международные контракты, те же твои соцсети, которые ты так ненавидишь, но в Австрии и Италии тебе наверняка понадобится другой человек, знакомый со спецификой масс-медиа в этих странах. – Можешь кого-нибудь посоветовать? – Навскидку — нет. Я поговорю с коллегами. – Синклер делает глоток колы. – Бьянка выступала в Милане. Может, она подскажет. – У тебя есть несколько месяцев, чтобы построить сеть, – произносит Уэнсдей и задумывается. Несмотря на то, что она не любит шумиху вокруг своего имени, даже она признаёт, что публичность — крайне полезный аспект её статуса. Звание этуали, каким бы известным ни было её имя, никогда не приносило таких многомиллионных контрактов, как интервью, фотосессии, съёмки в рекламе и контракты с люксовыми брендами. А для всего этого нужно было обладать штатом высококлассных специалистов. Синклер со своей командой отлично работала с соцсетями, прекрасно ориентировалась в медиа-пространстве Америки, благодаря своим связям из «Невермора» могла получить контакты самых известных журналистов и влиятельнейших критиков, организовала ей контракты с топовыми дизайнерскими марками — но если Аддамс планировала выйти на международный уровень, ей нужны были люди совершенно другого склада ума и с огромным опытом работы. И это не говоря о том, какой ад разверзнется буквально через полгода. – Почему бы тебе не переговорить с Аделаидой? – задумчиво произносит она, неосознанно сжимая прямоугольный камень на цепочке под воротником своей футболки. – С её связями она тебе хоть королеву Испании как журналиста представит. Глаза Синклер вспыхивают. – Уэнсдей, если ты организуешь мне хоть два часа с Аделаидой Торп, я буду год работать на тебя бесплатно! Уэнсдей встаёт и проходит к высокому винному шкафу в углу. Открывает дверцу и вытаскивает одну из бутылок, но после секундного размышления засовывает обратно: она знает, что Синклер не любит крепкие вина, поэтому коллекционный бикавер та либо просто напрочь откажется пить, либо, что хуже, разбавит водой. Вместо этого Аддамс вынимает более традиционное и приятное её подруге пино-нуар и достаёт из ящика штопор. – Я тебе и так ничего не плачу, а для «Невермора» твоя зарплата даже не сотые доли процента их оборота, – замечает она, ловко загоняя штопор в пробку. – Возьми, пожалуйста, бокалы. Энид подскакивает со своего места, огибает стойку и снимает с держателя в углу два изящных винных бокала на тонких, практически незаметных ножках. Уэнсдей думает поправить, что это бокалы для просекко, но решает, что нет никакой разницы. – А когда Аделаида будет в Нью-Йорке? – спрашивает блондинка, с грацией щенка-переростка забираясь обратно на высокий стул. – Она приедет на предпоказы. – Уэнсдей легко выдёргивает пробку из бутылки и разливает вино по бокалам. – А учитывая, что приедут ещё и Андре с девочками, то она будет в более чем благодушном настроении, и из неё можно будет вить верёвки. Блондинка усмехается, и эта усмешка удивительно не вяжется с её обычно жизнерадостным видом. В глазах Энид проскальзывает жёсткость опытного пресс-агента, когда настойчивость и беспринципность являются синонимами успеха. За это Уэнсдей её и держит. – За полезные связи, – произносит Аддамс, поднимая бокал. Энид осторожно цокает краешком своего бокала о её. – За полезные связи, – хитро повторяет она и делает глоток. ~~~~ Без постоянных репетиций её график уже через несколько дней превращается в безотрадную рутину. Уэнсдей честно посещает физиотерапию, ходит на массаж, ещё раз консультируется с доктором Пиндершлосс, отправляет снимки и медицинское заключение Аяксу Петрополусу и, когда боль в плече и рёбрах становится не такой сильной, сама возвращается к занятиям, проводя экзерсисы в одной из переделанных в балетный зал спален своей квартиры. Записывает подкаст с Марго Нидлер, равнодушно смотря на перекроенное пластическими хирургами лицо знаменитой блоггерши, а про себя раздражаясь её вопросам. Да, Уэнсдей Аддамс известна как нелюбитель давать интервью, но, право слово, можно было придумать что-то поинтереснее, чем «а приходилось ли вам прилагать усилия, чтобы держать форму?» и «вам не было одиноко, когда вы учились в Европе?» Когда она примерно в восемьсот семьдесят четвёртый раз за свою карьеру слышит нелепейший вопрос про крайне нереалистичное стекло в пуантах, ей приходится приложить все усилия, чтобы не закончить съёмку в этот же момент. Потом проходят фотосессия для какого-то очередного журнала, Уэнсдей уже не запоминает название, и съёмка рекламного видео для «Картье». Следом её вызывают в «Диор» для примерки на ближайшие выходы — Синклер подсуетилась и добилась, чтобы столь непонравившееся Аддамс платье для новогоднего бала в ратуше поменяли на другое, но Уэнсдей гораздо больше интересует туалет, который она выбрала для спонсорского приёма Мет перед премьерой. Историческое платье из чёрного бархата, с прямой линией декольте и широкой юбкой — о, это был Кристиан Диор в его классическом проявлении, и она только усмехается, когда Энид озвучивает сумму, за которую стоило выкупить этот наряд из коллекции. К роскошному туалету прилагается контракт на сотрудничество с брендом, и Уэнсдей, быстро пролистав его, передаёт папку Энид с поручением отдать договор Оттингеру для проверки. – Ты в курсе, что за это платье ты фактически продалась «Диору» в рабство на несколько лет? – усмехается Синклер, когда они выходят из штаб-квартиры модного дома. – Ни одно платье этого не стоит, но ради конкретно этого я, пожалуй, готова наступить на горло собственным принципам, – усмехается Уэнсдей. – У нас на сегодня ещё что-либо запланировано? – Нет, в твоём графике больше ничего нет, – качает головой Энид. – У меня встреча с Эй-Би-Си. Мы должны посмотреть итоговый вариант твоей встречи с Киммелом. Трансляция уже на следующей неделе. Надеюсь, не придётся вносить очередные правки. Если хочешь, можешь поехать со мной, посмотришь до выхода передачи. – Я и трансляцию-то смотреть не буду, – кривится Аддамс. – Как дела в театре? – Йоко приезжала для заключительных примерок мужских костюмов корды, – пожимает плечами Энид. – Влад гоняет второй и третий составы. Кент репетирует либо сольные номера, либо с Шнайдер. Уимс вчера ругалась на «теней» — мат стоял такой, что слышно было с другого этажа. Уэнсдей усмехается. Сосредоточившись на репетициях «Лебединого озера», кордебалет практически не уделял времени другим постановкам, вот Уимс, видимо, и решила устроить девчонкам встряску, организовав прогон одной из самых сложных массовых сцен в мировом балете, когда тридцать две балерины в белых пачках спускаются по высокому зигзагообразному пандусу в плавных синхронных арабесках. Уэнсдей прекрасно знала, каких поистине нечеловеческих усилий этот номер требует от балерин — она сама выходила в «Тенях» в Москве, и до сих пор с содроганием вспоминала спуск по шатающейся декорации, когда вокруг абсолютная темнота, в глаза бьёт прожектор, не видно ничего, кроме бело-голубого силуэта пачки балерины впереди, и полагаться можно только на собственный опыт и ритм музыки. – Тайлер о тебе спрашивал, – как бы между прочим замечает Энид. – Да, я знаю. Он звонил мне вчера, – отмахивается Уэнсдей. Также, как сегодня она отмахнулась от вопроса, вчера она отмахнулась и от самого Галпина, ограничившись сухим «Я занята, у меня всё хорошо, скоро вернусь к репетициям» — и нажала отбой, не дожидаясь его ответа, хотя на самом деле гуляла с Кисой по Риверсайд-парк на берегу Гудзона, наслаждаясь мрачным небом и кусачим ветром с воды. Разбираться в своих отношениях с Тайлером она будет потом, когда вернётся в театр. Сейчас ей совершенно не хотелось о нём думать. Синклер понимает правильно, и не развивает тему. – На следующей неделе должны привезти декорации и провести пробный монтаж, – говорит она, останавливаясь у своей машины. – Светотехники будут выстраивать партитуру, и потом планируют начать сценические репетиции. Как-то очень рано, если тебе интересно моё мнение. Мнение Синклер Уэнсдей совершенно не интересует, но она не может не озвучить свою точку зрения: – «Баядерку» репетировали тоже долго. – Ну, в «Баядерке» всё же много действия среди обстановки. А тут какие декорации? Задник да несколько стульев. В отличие от своей помощницы, Уэнсдей прекрасно помнит эскизы и модели декораций, и знает, что сценическое пространство не ограничено только «задником и несколькими стульями». И пусть здесь на сцене не так много мебели, как в «Тщетной предосторожности» или «Дон Кихоте», и не предусмотрены столь частые смены задников, как в «Баядерке», но и в «Лебедином озере» танцовщикам придётся выстраивать танец вокруг инженерных конструкций, а финал, когда по сцене пустят дым, обозначая трагическое звершение истории, придётся исполнять практически вслепую. – «Лебединое озеро» ждали в Нью-Йорке слишком давно, – просто говорит она. – Лучше начать репетиции раньше. – Тут могу только согласиться. – Энид открывает дверцу своего непатриотичного «Мини-купера» с британским флагом на крыше и закидывает внутрь сумку. – Тебя подвезти? – Не надо, я хотела прогуляться, – отказывается Аддамс. – Всего хорошего, Энид. Пусть Юджин позвонит мне, когда посмотрит договор с «Диор». Синклер дёргает подбородком, открыто показывая, как ей не хочется общаться со влюблённым в неё Оттингером, но согласно кивает и залезает в машину. Уэнсдей скрывает лицо за тёмными очками и направляется вверх по улице. Ей откровенно скучно. Ксавье до сих пор в Токио, и всё общение с ним сводится к коротким разговорам по видео. Съёмки и фотосессии не могут отвлечь от невыносимого чувства, что она упускает время. Физиотерапия и массаж подействовали, и от ушиба остались уже только воспоминания и едва заметная желтизна сошедшего синяка на плече. Несколько раз звонили брат и родители, звали навестить их в Вестфилде, но внимание семьи тоже вгоняет в уныние. Уэнсдей даже просит Розу привезти в её квартиру печатную машинку, намереваясь продолжить работу над своим дебютным романом о роковой любви молодой актрисы и талантливого композитора в атмосфере мафиозного Нью-Йорка конца тридцатых годов прошлого столетия, но давно уже продуманный сюжет с трудом складывается в текст, и она винит в отсутствии вдохновения вынужденное безделье и унылую обстановку своей квартиры. Несколько дней в одиночестве в Верхнем Вест-сайде доказывают: её дом давно уже в другом месте. Она принимает решение сегодня же вернуться в «Стейнвей». Но перед этим, раз уж она в Вест-сайде и у неё есть свободное время, стоит нанести ещё один визит. Уэнсдей достаёт из кармана пальто телефон, находит нужный контакт и прикладывает аппарат к уху. – Здравствуй, Аддамс, – раздаётся сухое приветствие после третьего гудка. – И тебе доброе утро, – фыркает Аддамс. – Не отвлекаю? – Можно подумать, у меня сейчас много забот, – отзывается собеседница. – Чего тебе? – Ты дома? Хочу зайти в гости. – Заходи, – звучит ответ. – Правда, у меня только что началась уборка, так что… – Так что вот тебе повод закончить её как можно быстрее, – прерывает Уэнсдей. – Буду через десять минут. – Да чтоб тебя… – раздаётся из динамика, но Уэнсдей уже заканчивает звонок, едва заметно ухмыляясь. Она ловит такси и через несколько минут выходит на пересечении Манхэттен-авеню и Сто четвёртой улицы. Это уже даже не богемный Вест-сайд, это самый север Маннхэттен-Вэлли, выше только Гарлем. Уэнсдей нравится этот район: он также, как и её родной Верхний Вест-сайд, заперт между Центральным парком и Гудзоном, но, в отличие от более южных кварталов, здесь нет такого скопления достопримечательностей, а единственным центром общественной жизни является Нью-Йоркская онкологическая больница. Квартал привлекает тихой интеллигентностью, и Аддамс сама бы с удовольствием здесь поселилась, если бы дорога до Линкольн-центра не занимала почти полчаса по перманентным городским пробкам. Погода наконец исправилась: солнце едва выглядывает из-за облаков, приближается ноябрь, а вместе с ним — открытие сезона и долгожданная премьера «Лебединого озера». Но осень радует балерину. Она с детства любила пасмурное небо и голые деревья больше, чем ясное небо и залитые солнцем зелёные поля. Солнце и зелень ассоциируются у неё с Италией, с виллой на озере Комо, где она уже который год подряд проводит хотя бы несколько дней из своего летнего отпуска. Налетает порыв прохладного ветра, и Аддамс поднимает воротник пальто от «Эрдем». Несмотря на её невосприимчивость к холоду, последнее, что ей хочется накануне генеральных репетиций — это отморозить себе шею. Она поднимается по улице и останавливается у узкого трёхэтажного таунхауса в ряду похожих домов из красного кирпича. Сдвигает тёмные очки на голову на манер ободка, взбегает по высокой лестнице и нажимает на кнопку звонка. Дверь быстро открывается, но не главная, а внизу, на цокольном этаже. Уэнсдей перегибается через кованые перила и вздрагивает, когда видит прямо перед собой ярко-розовое пятно. – Надеюсь, ты осознаёшь, насколько безвкусно и китчево это выглядит, – вместо приветствия выпаливает она, спускаясь ко входу в полуподвальное помещение. – Я тоже рада тебя видеть, – усмехается Бьянка Барклай, придерживая тяжёлую входную дверь. – Не понимаю, как я жила без твоего ценного мнения о моей причёске. – Нет, серьёзно, выглядишь кошмарно, – качает головой Аддамс, чувствуя прилив тошноты от того, что ей приходится лицезреть сочетание безупречной шоколадной кожи и кислотно-неонового цвета волос. – Как Лукас позволил тебе такое? – Лукас в этом участвовал, – парирует Бьянка, закрывая за ними дверь. – Мне рожать через полтора месяца. Посмотрю на тебя, когда ты будешь носить в себе паразита весом в пятьдесят фунтов, который при любом движении будет либо бить тебя изнутри, либо пинать твой мочевой пузырь. Уэнсдей окидывает коллегу скептическим взглядом, подмечая все изменения, которые произошли в прославленной балерине за последние месяцы. Авангардная причёска, больше подходящая бунтующей малолетке, а не признанной этуаль американской сцены — далеко не единственное, что обращает на себя внимание. Все элегантно одетая, предельно холёная Бьянка Барклай — Брэнди Джейн Уокер, как её зовут на самом деле — сейчас встречает гостей в растянутых спортивных штанах, явно позаимствованных из гардероба мужа, мятой футболке и простой полосатой рубашке, небрежно накинутой на её сильно выпирающий живот. – Надеюсь, я буду от этого избавлена. – От одной мысли о подобной перспективе Уэнсдей передёргивает. – Это самая пугающая мысль, которая могла прийти тебе в голову. – Ага, ври себе. – Бьянка закатывает рукава рубашки и устало проводит рукой по лбу. – Раздевайся и пойдём во внутренний дворик. У нас уборка, а меня до сих пор мутит от запаха бытовой химии. Уэнсдей нечасто бывала у Барклай в гостях, поэтому с интересом оглядывается. Как у любых артистов балета, в доме Бьянки Барклай и Лукаса Уокера просто обязан был быть балетный зал, и он-то и располагался на нулевом этаже особняка. Гардероб и тесная ванная комната отделяли зал от небольшого закутка с парой спортивных тренажёров и гимнастической лестницей, откуда была дверь в патио. В доме и в самом деле резко пахнет хлоркой с цитрусовой отдушкой, где-то гудит пылесос, и тишине внутреннего двора Уэнсдей даже рада. На стеклянном столике между шезлонгами стоит чайник с чашкой и лежит томик Бальзака. – Присаживайся, – приглашает Барклай, регулируя уличный обогреватель, установленный за шезлонгами. – Сейчас принесу тебе чашку. Уэнсдей смахивает с шезлонга невесть откуда залетевший сюда жёлтый лист и опускается на покрытое подушкой ротанговое сидение, по привычке вытягивая ноги и пытаясь вывернуть ступни. Толстая подошва мягких кед поддаётся с трудом, и Уэнсдей лишь делает несколько круговых движений в импровизированной разминке. – А это что? – с подозрением спрашивает она, кивая на чайник. – Травяной чай. – А покрепче у тебя чего-нибудь нет? – Аддамс, ещё полудня нет, а ты уже спрашиваешь виски? – Когда ещё мне наслаждаться самодеструктивизмом, как не во время своего вынужденного отдыха? Бьянка усмехается и скрывается в недрах дома. Уэнсдей с сомнением смотрит на ярко-оранжевую лампу обогревателя, но Барклай настроила его так, что основной поток тепла идёт только на её шезлонг, и морозолюбивой Аддамс ничего не мешает наслаждаться осенней прохладой. Она окидывает взглядом уже убранные клумбы цветов и поднимает со столика книгу. Раскрывает на закладке и бегло читает первый попавшийся абзац на французском. – Чем обязана визиту? – спрашивает Бьянка, ставя на столик бокал виски со льдом. – Лукас рассказал мне о твоей сорванной поддержке. Как твоя рука? Уэнсдей мысленно проклинает Синклер: Уокера тогда не было в театре, и узнать подробности травмы он мог только у пресс-агента. Она откладывает том, оказавшийся романом «Блеск и нищета куртизанок», и ждёт, когда её старшая коллега устроится на своём шезлонге. – Пустяковый синяк, – дёргает она плечом. – Обычный рабочий момент. Не понимаю причины всеобщего беспокойства. Я возвращаюсь к репетициям уже послезавтра. – Я за тебя рада, – дежурно отзывается Бьянка, хотя по поджатым губам становится заметно, как её укололо замечание Уэнсдей о незначительности своей травмы. – Кто сейчас репетирует первый состав вместо тебя? – Шнайдер. – Мег Шнайдер? – не верит Барклай. – Да из неё Одиллия — как из меня Сильфида! Уимс рехнулась, что поставила её твоим дублёром? – Меня дублирует Джулия Стивенс, – морщится Уэнсдей. – Мег танцует репетиции, потому что у неё мало прогонов, тем более она и так подменяет меня в «Баядерке». – Избалованная самовлюблённая стерва Гамзатти — совсем не Чёрный лебедь, – качает головой Бьянка. – Ты сама понимаешь разницу. – Ей всё равно не доведётся выступить в премьерном блоке. – Рада твоей уверенности… А что скажешь о Ривгрейвах? Лукас отмечает, что они хороши. Что один, что вторая… Уэнсдей слизывает с губ капельку виски и недовольно вспоминает, что оставила пачку сигарет в кармане пальто в доме. – Ничего не могу сказать про Дивину, – говорит она после непродолжительного молчания. – Никия из неё неплохая, и в образ Сванильды она попала, как будто под неё балет и ставился. Думаю, из неё выйдет толк. – А Кент? – Тут сложнее. – Уэнсдей тщательно подбирает слова. – Технически он танцует идеально, у Влада практически нет к нему замечаний, ну разве что мелкая моторика немного хромает, хотя он был отличным Коленом. Я пригласила его выступать в «Зимней сказке» в Бостоне весной, – добавляет она. – И, может быть, попробую привлечь его в Вену, если он оправдает возложенные на него надежды. – Она замолкает и делает ещё один небольшой глоток. – Но? – словно читает её мысли Бьянка. – Посмотрим, как он проявит себя дальше, – выдыхает Аддамс. – Мы с Уимс недавно разговаривали по поводу его карьеры. Если он вытянет одну роль, на которую Ларисса его метит, то Лукасу можно будет сразу подавать в отставку, у нью-йоркской публики будет новый фаворит. – С его-то смазливой внешностью он даже Уайта потеснит, – усмехается Барклай, с присущим ей достоинством проигнорировав выпад в сторону своего мужа. – Что за такую сложную роль Уимс ему определила? – А вот как раз об этом я хотела с тобой поговорить, – произносит Уэнсдей, делая вид, что больше всего заинтересована маслянистыми пятнами, которые оставляет на прозрачном хрустале дорогой виски, перекатываясь в стакане. – У меня на прошлой неделе был любопытный разговор с Уимс. Мы обсуждали грядущие премьеры и составы на новые балеты. И она обронила такую вещь, что ты, возможно, решишь и не возвращаться на сцену… Она замолкает и подносит бокал к губам, предоставляя Барклай возможность самой подтвердить или опровергнуть слова художественного руководителя. Для Аддамс подобное было бы сравни самому страшному обвинению, но Бьянка отнюдь не выглядит так, будто её застукали на месте преступления. Наоборот, она, кажется, даже не удивлена. – Вот как… – тянет она и берёт в руки свою чашку. – И ты, видимо, сделала выводы? – Ты серьёзно? – не верит Уэнсдей. – Хочешь пожертвовать карьерой ради семьи? – Аддамс, я старше тебя больше, чем на десять лет, – качает головой Бьянка. – Мне через пару лет будет сорок. Я в любом случае сойду со сцены скорее раньше, чем позже. Лукас ещё сможет танцевать, а я уже нет. Только современный репертуар. – Она говорит об этом спокойно, без грусти и сожаления, как будто всего лишь обсуждает график репетиций на следующую неделю. – А я всё-таки хочу семью. Нормальную, настоящую семью, с детьми и без этих бесконечных переездов, когда сегодня мы выступаем в Нью-Йорке, на следующей неделе в Риме, а в следующем месяце в Гонконге. – Она делает глоток чая и переводит взгляд на угол внутреннего двора, где рядом с кустами гортензий лежат садовые инструменты. – Я долго думала, прежде чем решиться на беременность. Сколько вечеров мы проговорили с Лукасом… Но в какой-то момент приходится сделать выбор, что для тебя на самом деле важно. – И ты теряешь партию Одетты-Одиллии, – надувает губы Аддамс, чувствуя совершенно иррациональную обиду из-за решения коллеги завести семью и подать в отставку. – Я танцевала её в Сиднее и Сан-Франциско, – по-доброму усмехается Бьянка, вновь переводя взгляд на Уэнсдей. – У меня была отличная карьера. Я ей горжусь. Я больше двадцати лет посвятила сцене. Пора двигаться дальше. – И бросаешь нас? – Уэнсдей, я, серьёзно, не понимаю, чему ты возмущаешься, – мягко произносит признанная этуаль, которой, на взгляд Аддамс, совсем чуть-чуть не хватило до практически недостижимого статуса «прима ассолюта». – Без меня ты займёшь главное место в труппе. Ты и так уже подвинула меня в «Дон Кихоте» и «Коппелии». Что такого я могу привнести на нью-йоркскую сцену, что я так нужна? Аддамс усмехается, но скрывает усмешку за бокалом виски. Она чувствует себя профессиональным шахматистом, который в момент поражения готовится провести рокировку, что полностью поменяет положение дел на чёрно-белой доске. Возможно, у неё всё же есть козырь, который заставит Барклай поменять решение. – «Спартак», – произносит всего одно слово она. Бьянка замолкает. Её губы вытягиваются в букву «О», и она осторожно ставит чашку на столик. – Вот как… – произносит она и на мгновение задерживает дыхание, словно не может поверить. – Уимс будет ставить «Спартак»? – Следующей осенью, – подтверждает Уэнсдей. – Об этом объявят на зимнем сборе труппы. Ларисса ещё никому не говорила, только мне. Я буду танцевать Эгину, Лукас — Спартака. По поводу Красса пока есть сомнения. Но Уимс хочет видеть тебя Фригией. Я хочу видеть тебя Фригией. Ты знаешь этот балет, ты его видела. Там нужны лучшие, а лучше тебя никого нет… – Мне кажется, или я слышу столь редкую лесть из уст Уэнсдей Аддамс? – усмехается Бьянка, вновь поднося чашку к губам. Уэнсдей корит себя за несдержанность и тоже делает глоток. – Тебе послышалось, – морщится она. – Это всё предродовые галлюцинации. – Я буду помнить это до своей смерти. – Барклай возвращает чашку на столик и скидывает ноги с шезлонга, поворачиваясь к молодой балерине. – Так это Красс — та загадочная роль, на которую Уимс рассматривает Кента Ривгрейва? Уэнсдей закусывает изнутри губу. Она, конечно, не хотела рассказывать Бьянке обо всех интригах в театре в её отсутствие, но понимает, что эти обсуждения в любом случае рано или поздно всплывут. У Кента Ривгрейва есть всё, чтобы после премьеры «Лебединого озера» стать одним из ведущих премьеров Американской балетной труппы, и его отсутствие в следующей крупной постановке резонно вызовет вопросы. Только вот на роль Спартака этот молодой южанин подходит ещё меньше, чем на роль порочного римского полководца. – А ты что думаешь? – интересуется Аддамс. Мнению Бьянки в этом вопросе можно верить: именно она десять лет назад, уже будучи знаменитой балериной, заприметила в корифеях молодого перспективного Лукаса Уокера и потребовала дать ему проявить себя в роли благородного рыцаря Жана де Бриена в «Раймонде». Лукас вцепился в предоставленный ему шанс с азартом амбициозного самовлюблённого нарцисса и, к удивлению всех, доказал, что он блестящий танцовщик, годный не только на партии шутов, и очень быстро из корифеев перешёл сначала в солисты, а потом и в премьеры. Уэнсдей знала, что Уимс иногда посмеивалась, будто Бьянка, бывшая старше своего мужа на несколько лет, просто воспитала себе идеального партнёра. Но их партнёрство оказалось удивительно гармоничным и крепким что на сцене, что за её пределами, где Барклай и Уокер были счастливо женаты уже седьмой год и теперь вот готовились к рождению своего первенца. – У него же амплуа романтичного дурня, – хмурится Бьянка, и Уэнсдей вспоминает, что они, вообще-то, обсуждают Кента Ривгрейва. – Он Ромео, Джеймс, Франц… Сама же видела, в «Баядерке» Стивенс его просто затаптывает. Посмотрим, конечно, как он Зигфрида исполнит. Тоже роль… многогранная. – Ты просто с ним не работала. – Уэнсдей чувствует обиду, что её подруга, к которой она всегда относилась с огромным уважением, столь пренебрежительно отзывается о выбранном ею партнёре. – Ему надо дать шанс выйти за рамки привычных амплуа. В конце концов, меня тоже долгое время хотели поставить Никией, хотя я сразу попросила себе партию Гамзатти. – Тем не менее, Никия из тебя была превосходная, – замечает Барклай. – Какими бы трагическими ни были обстоятельства этой роли. – Ну вот, видишь, – цепляется за слова подруги Уэнсдей, совершенно не желая вспоминать сейчас об Аманде Бакман. – Уж на что не мои роли влюблённых дур, но я же оттанцевала блок «Баядерки» в главной партии. Я хочу попробовать прогнать с Кентом адажио Эгины и Красса из первого акта, – возвращается она к первоначальной теме. – У него великолепная физическая подготовка, блестящие поддержки, так что я уверена, что он вытянет эту роль. – «Спартак» требует не только поддержек, но и общей выносливости, – качает головой Бьянка. – Вспомни, какой ужас там подготовлен для исполнителей главных партий в третьем акте. Сколько колец Красс делает в финале? Пять, шесть? Кент выдержит такую адскую вариацию в самом конце спектакля? – Он танцевал Ромео и Базиля, а там тоже есть с чего сойти с ума в финале. – Хореографом этих балетов не был гениальный садист, который захотел проверить пределы человеческого организма, – усмехается Бьянка и выливает в свою чашку остатки чая. – Не уверена, что в мире существует балет сложнее, чем «Спартак». Даже Форсайта танцевать проще. – Ты так переживаешь за Кента, – издевательски улыбается Уэнсдей. – А вот ты не хочешь доказать, что гениальна настолько, что после декрета вытянешь финальный монолог Фригии? – Грязно играешь, Аддамс, – не поддаётся на её уловку Барклай и задумчиво отворачивается. – Хорошо. Я… подумаю. Скажу честно, «Спартак» — балет, от которого не откажется ни одна балерина. Поэтому: да, ты меня заинтересовала. Но сначала мне надо избавиться от этого противовеса. – Она с усмешкой кладёт руку на свой огромный живот. – И уже потом я буду принимать окончательное решение. – По-моему, тут не о чём думать. – Спокойные слова Бьянки почему-то ранят до обидного. – Я не понимаю, почему ты расстроена. – Барклай склоняет голову к плечу и по-доброму смотрит на Уэнсдей своими пугающе прозрачными голубыми глазами. – Без меня у тебя не останется конкурентов в труппе. Королёва и Стивенс тебе не ровня. Зачем тебе я? – Потому что мне нужен кто-то, кто будет меня подстёгивать, – честно признаётся Уэнсдей, открыто глядя ей в глаза. – Я лучшая, и я хочу танцевать с лучшими… – Благородно, – цинично усмехается Бьянка. – Я, пожалуй, даже понимаю тебя. Поэтому я была рада, когда ты вернулась в АБТ. Но и ты меня пойми. Жизнь не ограничена сценой, ты ведь знаешь. Уэнсдей до скрипа сжимает зубы и опять переводит взгляд на унылые осенние клумбы. Её коллега, которую она чуть ли не единственную в труппе может назвать своей подругой, ступает на очень зыбкую почву. Достаточно всего одного имени, чтобы вся её тщательно выстроенная стратегия карьеры полетела в преисподнюю. – Ведь даже Мортиша Фрамп ушла со сцены ради тебя, – замечает Бьянка. – Чем лишила мир великой балерины, – фыркает Уэнсдей. – Или наоборот, подарила миру великую балерину? – улыбается её визави. – Ты ведь лучше своей матери. Ты так боишься сравнений с ней, что и не замечаешь, что уже превзошла её. Про тебя и так уже не говорят, что ты дочь Мортиши Фрамп. Тебе надо совсем немного, чтобы произошло обратное: про неё будут говорить, что она мать Уэнсдей Аддамс. И у тебя всё это есть. Одетта, Гамзатти, Эгина — этого уже достаточно. «Спартак» никогда не ставили в Штатах, поэтому ты уже вписала себя в историю, даже если ты завалишь партию, но ты не завалишь, ты же всё исполняешь идеально. – Бьянка откидывает голову с торжествующей улыбкой. – Поэтому позволь дать тебе совет, а уже потом я буду советоваться с тобой, продолжать ли мне карьеру. – Ну? – бубнит Уэнсдей, недовольная, куда повернул разговор. – Когда придёт время выбирать между семьёй и сценой, думай о том, что ты на самом деле хочешь, а не о своих амбициях. – Мне не надо будет выбирать между семьёй и сценой, – злобится Аддамс. – Да, я помню это твоё «не влюблюсь, не выйду замуж, не заведу семью», – пренебрежительно кривит губы Бьянка, но её глаза смотрят как-то по-доброму. – Только я ведь тебя знаю, Уэнсдей. Торпу достаточно одного слова, чтобы ты бросила балет, сцену, вообще всё. Ты сама не замечаешь, как выглядишь, когда вы вместе. Ты ведь без него жить не можешь. И я говорю не про его деньги, или статус, или связи его отца. Хорошо, пока ты не хочешь детей и не понимаешь меня — но если тебе придётся выбирать между Торпом и сценой, что ты выберешь? Бьянка всё-таки прибегает к самому подлому методу и наносит удар — с размаху, прямо под дых, со всей силы, зная единственное слабое место Уэнсдей Аддамс. За это она Бьянку ненавидит — и вместе с тем восхищается. Уэнсдей залпом допивает виски, со стуком ставит пустой бокал на стол и встаёт на ноги. – Куда ты? – удивляется Барклай. – Возьму сигареты и принесу бутылку, – отзывается Аддамс. – Мне перестал нравиться наш разговор. Без виски я его не вынесу. – Тогда захвати из холодильника сыр и бисквиты, – со смехом просит Бьянка. – Нам с тобой ещё надо обсудить «Спартак» и Ривгрейвов. Лукас говорит, что Дивина очень хороша на репетициях. Против своих изначальных планов, что она заглянет в гости буквально на пятнадцать минут, Уэнсдей проводит у Бьянки несколько часов. Они обсуждают подготовку к «Лебединому озеру», новые назначения в «Баядерке» и грядущее объявление о «Спартаке», гадая, кого поставят в дублирующие составы; Уэнсдей рассказывает о своих запланированных спектаклях в Вене и внутренне злорадствует, когда замечает зависть коллеги, что ей доведётся танцевать Маргариту в «Даме с камелиями»; Барклай рассказывает о том, как она переносит беременность и делится, что они с Лукасом решили назвать дочку — а это будет девочка, они уже знают — Энн, в честь матери Лукаса. Когда приходит время обеда, Бьянка заказывает доставку из «Каса Моно» и, хотя уборка особняка уже закончилась, они обедают в патио, Уэнсдей даже возвращает обратно в бар бутылку виски, вместо этого согласившись на свежевыжатый яблочный сок. Постепенно во внутреннем дворике совсем смеркается — солнце заходит за крыши соседних особняков. Приходит время вернуться к себе домой, и Уэнсдей прощается с начинающей мёрзнуть подругой. Разговор с Бьянкой — не та пустопорожняя болтовня, что они вели за обедом, а выбор между семьёй и карьерой — неприятно свербит мозг. Аддамс прекрасно знает, что её время на сцене ограничено. Ещё лет пятнадцать, ну в лучшем случае двадцать — и ей тоже придётся закончить балетную карьеру, её тело просто не сможет выполнять все те жете и апломбы, которые составляют основу балетного искусства. И она с пугающей ясностью осознаёт, что выбор у неё будет не такой уж и большой: уйти в тень балетных классов, посвятив себя преподаванию, или стать медийной персоной, построить карьеру в кино, на телевидении или в социальных сетях… или, как её мать, сосредоточиться на семье. Стать женой уважаемого человека, матерью талантливых детей, надеясь на парадокс, что следующее поколение не посрамит её имя, но, вместе с тем, не затмит его. Они с Ксавье никогда не говорили о будущем. Весь их горизонт планирования ограничивался буквально парой лет: она будет выступать в Венской государственной опере, он будет работать в штаб-квартире МАГАТЭ. Так и будут мотаться по всему миру, она с гастролями, он по командировкам. Но через десять лет ему станет мало службы в кабинетах ООН, и он наверняка вернётся под управление отца в «Невермор», или примется строить политическую карьеру в Америке. А она? Ещё будет держаться какое-то время за сцену, сменив классический репертуар на современный, а потом? Станет писательницей, но этого будет мало. Она, проживая сказочные жизни на сцене, не сможет довольствоваться жизнью в выдуманных ею же мирах. И тем более она не сможет отказать Ксавье, если он впервые в жизни попросит. Уэнсдей возвращается в свою холостяцкую квартиру на Семьдесят седьмой и улыбается, когда Кикутиё бросается ей под ноги, виляя длинным тонким хвостом. Она сама удивляется, насколько рада собаке — а ведь в прошлом году она ругалась, когда Торп приволок смешного голого щенка после её случайного замечания, что ей бывает скучно во время его командировок и хоть бы он ей собаку купил, что ли… И Уэнсдей с силой прижимает худощавого ксоло к себе, нехотя признаваясь: За эту неделю она чертовски соскучилась.