Запах крови и керосина

Ада Ступени протяжно скрипели под ногами. Каждый звук казался слишком громким, будто подвал слушал меня, запоминал, как я дышу и как переставляю ноги. Я старалась двигаться осторожно, уложив оружие поперёк руки. Фонарь на прицеле едва освещал путь, выхватывая из темноты лишь куски пространства. Остальное оставалось на совести воображения, а оно у меня сейчас работало слишком хорошо. Чем глубже я спускалась, тем сложнее было дышать. Воздух становился тяжёлым, влажным, словно его давно не тревожили живые. Пахло мокрыми чайными листьями и сыростью — запах склада, который застрял между жизнью и разложением. Дверь в подвал оказалась приоткрыта. Над входом даже горела замасленная керосиновая лампа. — Как предусмотрительно, — непонятно кому проговорила я. Скорее себе. Чтобы убедиться, что голос ещё подчиняется мне, что я всё ещё здесь, а не в кошмаре. Я толкнула дверь ногой и взяла пустоту на прицел. Сердце предательски заколотилось, когда подо мной скрипнула половица. И в голову пришла совершенно глупая и неуместная для ситуации мысль: «Откуда в подвале половицы? Это же, блять, подвал! Обычно тупо бетонный пол». «Боги, Ада, не о том ты думаешь. Совсем не о том». Я пошла дальше. Медленно. Прислушиваясь к каждому шороху. — Раз, два, три, четыре, пять, деток мы идём искать. Тех, кто слушался — хранят, а других во тьму манят, — проговорила я, как будто просто играю в прятки. Мой голос звучал странно. Слишком спокойно. Слишком буднично для подвала, в котором может сидеть упырь. — Раз, два, три, четыре, пять, прячу крылья под кровать. Тени будут тебя звать… И вдруг мой голос оборвался. Над головой возникло едва различимое движение. Я вскинула взгляд… и взвизгнула. Надо мной пролетела чёртова летучая мышь. Сердце подскочило к горлу, а затем грохнулось обратно в грудь, как мешок с кирпичами. Нет, я, конечно, ничего не имею против летучих мышей. Но, блять, зачем так пугать?! — Так, Ада, выдыхай, — прошептала я себе. — А то станешь дёрганой и пристрелишь не того. Руки слегка дрожали, но хватка на оружии оставалась крепкой. Страх — это нормально. Паника — нет. Я осмотрелась. Никаких следов крови или чего-то ещё подозрительного не увидела. Подвал выглядел почти… пустым. Слишком пустым. Я уже собиралась вернуться, когда меня остановил чужой хрип. Глухой, надломленный, будто воздух продирался через ржавое горло. В углу что-то зашевелилось. А затем поползло в мою сторону. Все мысли в голове обрубило, как ножом. — Не двигаться. Детектив полиции. Я буду стрелять, — сказала я, целясь в тень. Секунда тишины. — Помогите… помогите… — прокряхтел мужчина с каким-то булькающим звуком. — Твою мать… — выдохнула я. Он был одет в специальную форму. Рабочую. Тянул ко мне руки, задыхался, будто каждый вдох давался через боль. Ноги его были связаны. Это был не упырь. Это была жертва. И в тот момент мне стало страшнее, чем когда я думала, что в подвале сидит монстр. Мужское лицо приобрело странный, неестественный коричневый оттенок. Кожа будто потускнела, как старая бумага, пропитанная кровью. Заражение уже пошло по всему организму. Вот и нашёлся тот самый работник, который «не вышел с больничного», — мелькнула мысль. Неужели его приволокли сюда нарочно, чтобы накормить упыря после перерождения? Эта идея была настолько отвратительной, что разум отказывался в неё верить. Хотелось думать, что это случайность. — Помоги… умоляю… — прохрипел мужчина. — Кхе… кхе… Его голос был уже не человеческим. Булькающий, надломленный, как будто слова проходили сквозь воду и кровь одновременно. Он умирал. Не телом — сознанием. Это было куда страшнее. Глаза мутнели, фокус пропадал, зрачки блуждали, будто он уже наполовину находился по ту сторону реальности. Яд вампира проникал в кровь, ускорял метаболизм, разрушал нервные окончания. У заражённого было около шести часов, чтобы получить переливание крови. Шесть часов, чтобы вернуться к жизни. Шесть часов, чтобы не стать чудовищем. Судя по внешним признакам, у него времени не осталось. Он выплюнул кровь и скрутился калачиком на полу. Его тело трясло, как от лихорадки. Он плакал. Не громко, не истерично — тихо, почти по-детски. Так плачут те, кто уже понял, что помощи не будет. Я сглотнула. Мысли закрутились в бешеном вихре: Уйти? Остаться? Защищаться? Ждать? Убить? Каждый вариант был отвратительным. Каждый неправильным. Каждый оставлял на мне след. И при этом я не могла отвернуться. Я смотрела, заворожённая процессом превращения, как на катастрофу, от которой невозможно отвести взгляд. «Это плата за превосходство, — мелькнула жестокая, почти научная мысль. — Он не станет осознанным вампиром. Но достигнет вершины пищевой цепочки. Смертоносный хищник, которому не будет равных». Да, мысль была жестокой. Но это была правда. И иногда правда звучит страшнее любого выстрела. Я понимала: если он перейдёт грань, это будет уже не человек. Это будет оружие без воли. Без выбора. Без сожаления. И тогда погибнут другие. Я приняла решение. Мужчина умолял помочь. А помощь в таком состоянии и на такой стадии обращения была очевидной, какой бы чудовищной она ни казалась. Я сняла пистолет с предохранителя. Звук был тихим, почти незаметным. Но для меня он прозвучал громче, чем выстрел. Подняла оружие и направила на него. По идее, я должна была испытывать отвращение. Ненависть. Желание закрыть глаза и сбежать. Но вместо этого внутри была только холодная, выверенная решимость. Та самая, за которую детективов либо уважают, либо боятся. Он понял всё без объяснений. По его взгляду я увидела: он благодарен. Не за смерть. За то, что я не позволю ему стать тем, кем он боялся быть больше всего. Я не отвернулась. Смотрела прямо в его глаза, пока в них ещё оставалось что-то человеческое. И спустила курок. Короткий выстрел. Резкий. Окончательный. Его страдания прекратились мгновенно. Я ожидала, что будет сложнее. Что руки задрожат. Что накроет волна тошноты или паники. Но нет. Была только тяжесть в груди. И осознание, что я только что сделала правильный поступок самым неправильным способом. Ощущение было невыносимо неприятным. Но я бы повторила это снова. На верхнем этаже раздался выстрел. Я подорвалась и бросилась на звук. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди: слишком хорошо я знала, что каждый такой выстрел может стать последним для кого-то из нас. Пока я бежала, снова стреляли, несколько раз подряд. Затем раздался вскрик, и всё стихло. Эта тишина была куда страшнее самих выстрелов — вязкая, давящая, предвещающая худшее. Позади остались два лестничных пролёта и череда коридоров, когда я оказалась на втором этаже, в большой комнате, заваленной всяким хламом. Воздух здесь был тяжёлым, пыльным, пах старым деревом и чем-то металлическим. Джошуа распластался на полу, раскинув в стороны руки и ноги. Джошуа… Проклятье! Нет! Только не это… Мысль ударила, как пощёчина. Слишком быстро, слишком жестоко. Я не была готова увидеть его так — без движения, без привычной насмешки во взгляде, без той жизни, которая всегда чувствовалась в каждом его движении. Я боялась подойти ближе, будто расстояние ещё могло спасти меня от правды. Коула видно не было. Я понадеялась, что ему удалось спастись. Иначе это значило бы, что я опоздала сразу к двоим. Эта мысль резанула сильнее любого ножа. Нельзя было позволить себе паниковать. Не сейчас. Я скользила взглядом по старой мебели, шкафам и пыльным стульям. Высматривала цель, уповая на то, что не опоздала. Что тот, кто это сделал, ещё здесь. Что у меня есть шанс. Мой пистолет ещё был заряжен, и это было единственным, что придавало уверенности. Холод металла в ладони напоминал: я всё ещё могу что-то изменить. В комнате было целых два окна, заросших паутиной. В оба проскальзывали последние лучи заходящего солнца. Они ложились на пол багровыми полосами, словно сама комната была залита кровью. Солнце… для вампиров это было почти приговором, но сейчас оно казалось слишком слабым, чтобы защитить хоть кого-то. Я сделала шаг вперёд, прислушиваясь к каждому шороху, к собственному дыханию, которое звучало слишком громко в этой тишине. Если он здесь, он тоже слышит меня. И, возможно, ждёт, когда я подойду ближе. — Давай, гадёныш, покажи себя, — проговорила я. Голос прозвучал тише, чем я ожидала, но в нём было больше злости, чем страха. Если это была ловушка, я была готова в неё войти. Лучше так, чем снова бежать и снова опаздывать.