Часть 12. Птичка у моей двери

Том отпил чаю и наблюдал за ней из другого конца Большого зала. Она сидела по другую сторону стола Слизерина, одна. Гермиона жевала тост, пристально глядя на книгу. Перевернула страницу. Откинула волосы на плечи. По неизвестной причине Гермиона напомнила ему кота, который появился на пороге приюта Вул, когда ему было десять лет. Кот был выцветшего коричневого цвета, маленький, неопрятный, с наполовину оторванным ухом. Другие дети гонялись за ним по саду, кричали и дрались из-за него. Все в конце были покусаны и поцарапаны, и в итоге у них на руках оказывались бинты из туалетной бумаги. Но все равно они хотели этого кота, смотрели на него и мечтали стать тем ребенком, которому кот даст себя погладить. Поэтому Том тоже его хотел. Кот делал то, что ему заблагорассудится, а потом ему будто нашептали что-то на ухо, заговорили. Остальные дети наблюдали, как кот кружил вокруг ног Тома, мурлыча. Это был один из первых случаев, когда он почувствовал себя могущественным. Кот приносил ему в пасти мертвых птиц. Том чесал его потрепанные уши. Иногда тот сворачивался калачиком у него на груди, пока он читал. Том кормил его объедками с чужих тарелок. Вытирал грязь с его тела тряпкой. Он заботился о том, что принадлежало ему. Так всегда было. Через несколько дней Билли Стаббс решил убить кота Тома, чтобы отомстить за кролика, которого Том повесил на стропилах. Он видел, как Билли смотрит на его питомца. Поэтому Том убил своего кота первым, сам. Он сломал ему шею. Кот кричал — он до сих пор отчетливо помнил этот звук. Затем Том прорезал дыру в матрасе Билли столовым ножом и запихнул труп кота в вату. Мальчик жаловался на вонь несколько недель, пока наконец не выбросил матрас совсем и не стал спать на полу. Гермиона не приносила ему мертвых птиц. Никто из его знакомых не проявлял к ней интереса. Так почему же он так о ней думал, если у него не было для этого никаких оснований? Чего он надеялся добиться? Возможно, он хотел причинить ей боль. Свернуть ее лебединую шейку. Сломать ей все пальцы, слушая приятный хруст. Наблюдать, как ее лицо искажается в агонии, а тело обмякает в его руках, податливое. Эти насильственные порывы не были для него чем-то новым. Но с ней они становились острее. Более навязчивыми. И его фантазии не ограничивались насилием, но Том совершенно не желал признавать их чем-то большим. Он не собирался так унижать себя. Гермиона не отвечала ему с тех пор, как он три дня назад, на Рождество, передал ей письмо в шарфе. Но она была очень занята. Расследование ее поимки и появления в Хогвартсе было закрыто. Это была жалкая и ничтожная попытка со стороны авроров. Всего три дня допросов и вялого расследования заставили их отказаться от поисков того, что осталось от темного волшебника. Не имело значения, мертв он или нет. Вероятно, можно было бы найти какие-то следы магии крови. Том очень хотел бы заполучить следы предполагаемой магии, которую использовал этот человек. Он предполагал, что не у всех была мотивация раскрыть ее дело. Никто не нес ответственности за Гермиону, некому было добиваться завершения расследования. Никому не было дела до сирот. Он думал, что наверное он сам был человеком, кто больше всего мог быть ответственен за нее. В конце концов, Диппет поручил ее ему. Том сделал большой глоток охлажденного чая. Часть его хотела, чтобы Гермиона, образно говоря, сама появилась птичкой у его двери. Просто чтобы у него был повод подумать о ней. Чтобы доказать, что она полезна. Чтобы подтвердить свой интерес. Другая часть хотела взять дело в свои руки. Он вышел из Большого зала, не глядя в ее сторону, когда проходил мимо. Том гадал, напишет ли она ему когда-нибудь снова. Прошло уже три дня. Скоро все вернутся в школу. Ему было трудно в это поверить, потому что эти каникулы в изоляции казались целой вечностью; словно адреналиновая дымка, покрытая снегом. — Мистер Риддл! — раздался звонкий женский голос из стены. Он шел один по уединенному коридору в подземелья. Том обернулся и увидел одинокий портрет женщины на качелях: копна из рыжих волос ниспадала на плечи, белое платье щекотало весеннюю траву, ноги босые. Она улыбнулась и поманила его к себе, покачиваясь на искусственном ветру. Он подошел, сложив руки. — Здравствуйте… чем могу помочь? Это было странно. Обычно картины не привлекали внимания студентов, предпочитая более двухмерное окружение. — Мне нужно прочитать вам письмо. От Гермионы, — прошептала она. Ее голос был подобен звону колокольчиков, на лице — кривая улыбка. Она замахала ногами. Том улыбнулся в ответ и внимательно слушал.

***

Одиссей,

Интересно, ищешь ли ты дом так же, как и он? Если не своего рода дом, то что ты видишь в итоге для себя?

Очевидно, ты не греческий герой, поэтому, возможно, твои амбиции более скромны. Странно. Может быть, ты купишь квартиру, устроишься на работу в Министерство и назовешь это эпическим путешествием, если захочешь.

Я знаю, ты спросишь, поэтому я сэкономлю время. Что касается меня, я не могу представить себе конца. Во мне много уродства, Риддл. Я бы хотела сказать, что это только из-за того, что со мной сделали, но эта нить всегда была рядом, тянущая меня в противоположные стороны.

Мой отец однажды заметил, что в детстве я была одержима новыми знаниями, постоянно спрашивая: «Почему? Почему? Почему?» Я даже спала с читательским билетом под подушкой. Я такой родилась, с зубами, которые грызли гранит любых знаний, лишь бы те помогли мне узнать что-то новое и что-то понять. Я хочу знать все. Я всегда хотела быть либо великой, либо вовсе никем, хранить тайны Вселенной. Иногда кажется, что все, кроме меня, понимают одну и ту же шутку.

В общем, я думаю, мой конец тоже будет ужасным. Ну, я полагаю, все может обернуться по-разному, как распад вилочковой косточки.

Я пишу тебе это письмо, оставаясь уязвимой, потому что эти слова — как дым, растворяющийся в небытии в тот же миг, как слетают с губ картины. Обратная сторона этих чар — то, что мои слова невозможно стереть и переписать. Поэтому прошу прощения за мою сумбурность.

К слову, у меня эйдетическая память. Твои исчезающие сообщения могли бы навсегда остаться в моей памяти, если бы я им позволила. И я очень ценю твою креативность. Это же так волнующе, правда? Знать, что твои слова существуют только для меня, а мои — только для тебя. Будем надеяться, что у тебя неплохая память.

Прости меня за серьезное настроение. Расследование только что завершилось, и мне есть над чем подумать.

Отвечая на вопрос, который ты так ловко вставил в свое последнее письмо, скажу, что моя магия не отдает предпочтение ни одной стихии. Мои любимые заклинания — те, с которыми ты, возможно, не знаком. Но я очень люблю хорошие заклинания левитации.

Конечно, ты не сможешь представить себе будущее, в котором домовые эльфы будут свободны делать все, что им заблагорассудится. Они живые существа с разумом и сердцем. Их сердца не должны быть запачканы грязными наволочками, а их разум не должен быть разбит о стену, когда они не угождают своему хозяину. Мое предложение не в том, чтобы все домовые эльфы были независимыми, а лишь в том, чтобы у них был выбор. Ты прав, многие домовые эльфы не хотят перемен, они хотят оставаться там, где они есть. В этом нет ничего плохого. Это один из тех выборов, которые, как мне кажется, и значат для них свободу. Но если они решат служить ведьме или волшебнику, я бы попросила лишь о компенсации, достойной одежде и зарплате. Я не ожидаю, что ты поймешь такие вещи.

Завтра я сдаю экзамены С.О.В. Признаюсь, я нервничаю. Надеюсь, смогу с достоинством принять свой результат.

На бумаге сложнее распознать ложь, и, возможно, именно поэтому я позволила себе так свободно говорить с этой твоей версией.

Человек, разрушивший мою жизнь, преследует меня, в самом физическом смысле. Я вижу его в каждой комнате, куда бы ни зашла. Он улыбается, смеется и показывает мне свою человечность, словно пронзенный вилами глаз. В убийстве чудовища есть простота. Но ужас в осознании того, что настоящих чудовищ не существует, есть лишь люди, способные на радость, и все же совершающие чудовищные поступки, — это кошмарно.

Возможно, это чудовищно, что я хочу снова его убить. Я хочу причинить ему боль. Уничтожить его.

Да, Риддл, именно из-за него я тебя боюсь. И небо над Большим залом действительно выглядит гораздо более впечатляюще вживую.

Прошу прощения за этот трюк. Ничего не могу с собой поделать. Портрет не помнит, как к нему попало это письмо, и я очень надеюсь, что она не рассердится на меня, если вспомнит. У нее чудесный голос.

Спасибо за шарф.

Запыхавшаяся,

Г.Г.

━━━

Том уставился на портрет, на котором женщина беззаботно покачивалась, закрыв глаза и напевая себе под нос песенку. Его охватил головокружительный стазис. Если бы он и считал себя чудовищем, то в том же смысле, в каком его Василиск был чудовищем: одиноким и, казалось бы, созданным для причинения вреда. Том редко сопереживал другим людям и их мелким проблемам, и к тому же не особо им сочувствовал. Гермиона называла чудовищами людей, которые могут испытывать радость, но при этом совершать чудовищные поступки. Это его тревожило. Да, он испытывал радость, иногда. Даже если она всегда была мимолетной и быстротечной. Твои слова существуют только для меня, а мои — только для тебя. Мои любимые заклинания — те, с которыми ты, возможно, не знаком. Во мне много уродства, Риддл. Я хочу снова его убить. Я хочу причинить ему боль. Уничтожить его. Ее слова с грохотом упали на землю, словно окровавленные птицы у его ног. Может быть, подумал Том, у него все-таки была причина желать ее, и его инстинкты при встрече с ней не были ошибочными. Гермиона, безусловно, была интересной, и он не мог отрицать, что ему нравилось в ней кое-что: ее разговоры, ее лицо и, прежде всего, ее сила. Она была убийцей. Чрезвычайно ценным активом. Том продолжил свой путь к подземельям, погруженный в свои мысли.

***

Три дня спустя, ему стукнуло восемнадцать. Том не знал, как к этому относиться. С возрастом приходил опыт, но он также приближал его к какому-то концу. Он не собирался покупать квартиру и работать на бесперспективной работе в Министерстве. Это была бы участь почти хуже смерти. Том не позволил бы себе закончить жизнь и не собирался довольствоваться посредственностью. В Большом зале он ел щедро политые сиропом блины. Торта на день рождения он никогда не пробовал, но его это устраивало. Глазурь была отвратительна. Слабый порыв ветра. Скрип скамейки. Гермиона теперь сидела напротив, пристально глядя на него. Том видел, как она вошла, и проследил за ее приближением. — С днем ​​рождения, — это было первое, что она сказала ему вслух почти за шесть дней. Том откусил кусочек и проглотил. — Спасибо. — Одно нужно обо мне знать: я не люблю быть у кого-то в долгу, — сказала она. Том поднял брови. Гермиона вздохнула. — После того, как ты поешь, я хочу тебе кое-что показать. Его это мгновенно заинтриговало. Том отодвинул блин и быстро отпил чая. — Хорошо. Показывай дорогу. Она с удивлением посмотрела на его рвение, но схватила кусок бекона и, стоя, начала есть, пока Том обходил стол, чтобы встретиться с ней. Вместе они вышли из Большого зала. Куда же она его вела? Гермиона шла быстрым шагом, и между ними повисла напряженная, тяжелая тишина. Она отказывалась смотреть на него, даже когда он бросил на нее несколько любопытных взглядов. Том быстро заметил, что они направляются в библиотеку. — Какие результаты ты получила на экзаменах? — спросил Том. Она сдавала их пару дней назад. Гермиона тихонько промычала, губы ее подрагивали. — А ты как думаешь? Он вздохнул, раздраженный ее постоянной неуловимостью. — Ты, кажется, была довольно уверена, что наберешь высокий балл. Скажи мне. — Ты такой властный. Тому хотелось смотреть, как она корчится на полу в агонии. Хотелось слышать ее крики. Он выдохнул через нос, и его плечи поникли. Когда они подошли к входу в библиотеку, Гермиона наконец подняла на него взгляд и мило улыбнулась. — Пойдем. Тому было скучно смотреть ей в затылок, пока она вела его вслепую по лабиринту книжных полок. Внезапно ему пришло в голову, куда они, возможно, направляются. Гермиона подошла к мадам Селвин, штатной библиотекарше, и улыбнулась ей. Колючая женщина действительно улыбнулась в ответ. Том никогда раньше не видел, чтобы она хоть кому-либо улыбалась. — Мадам Селвин, я привела старосту для того мероприятия, которое мы организовали, — таинственно поприветствовала ее Гермиона. Взгляд библиотекарши стал заговорщическим. — Конечно, сюда. Высокая женщина с короткими светлыми волосами, угрюмым морщинистым лицом и блузкой, застегнутой до самого подбородка. Она плавно удалилась вглубь комнаты. Том переглянулся с Гермионой. Та слегка приподняла брови и последовала за мадам Селвин. Она же не могла… Оказывается, могла. Пройдя немного, они оказались перед той самой пристройкой, где хранилась богато украшенная оригинальная рукопись «Истории Хогвартса». И, к удивлению Тома, мадам Селвин сняла защитные чары, загнала их в небольшую стеклянную кабинку и ушла. — Преимущества быть невыносимой всезнайкой. Библиотекари тебя обожают, — заметила Гермиона, с восхищением глядя на книгу. Это было потрясающе. Золотистая, сияющая неземным светом книга. Между обложкой и рукописью лежал толстый, изготовленный вручную пергамент с гофрированными краями. Том переводил взгляд с девушки на рукопись. Гермиона переступила с ноги на ногу. — Это твой подарок на день рождения… если ты еще не понял. — С этого ракурса она показалась ему совсем юной, ее глаза были широко раскрыты. Том шагнул к книге. — Ну и где мои часы? — спросил он. Она фыркнула. Том пристально смотрел на фолиант и, завороженно, нежно поглаживал его корешок. — Вблизи он еще более впечатляющий. Гермиона осторожно подошла. — Да, — кивнула она, сглотнув. — Это пиздец красиво. Том поднял брови, глядя на нее. Он точно никогда не слышал, чтобы девушка говорила «пиздец». Полагал, это того стоило. Подарок на день рождения. От нее. От ее доброты у него в животе появилось странное чувство тяжести. Почти как от укачивания. Том попытался отогнать это чувство. Он протянул руку и открыл книгу. Гермиона стояла с ним плечом к плечу в этом небольшом пространстве. Том заметил, что слабый аромат лаванды исходил именно от ее волос. Он медленно перелистывал страницы, толстые и сухие на ощупь. Они читали молча, впитывая до боли знакомые слова, каракули почерка Бэгшот, изящные иллюстрации. Он был очарован. Они читали, и им казалось, что прошли и короткие минуты, и долгие часы. Гермиона одновременно с ним потянулась, чтобы обвести восковую печать. Их руки соприкоснулись, впервые коснувшись кожей к коже. Их магия встретилась и вспыхнула. Том вздрогнул, отдернув руку. Гермиона застыла, сделав то же самое. Никто из них не произнес ни слова. Единственными звуками были их тихое дыхание, шорох страниц и биение его сердца в ушах. Том изо всех сил старался игнорировать ее присутствие — щекотку ее волос сквозь рукав его рубашки, ее руки, лежащие в нескольких сантиметрах от его, зуд ее силы в его костях. Вскоре они подошли к концу. Том с глухим стуком захлопнул книгу и провел руками по обложке. — У нас с Батильдой сложные отношения, но это, пожалуй, лучшее, к чему я когда-либо прикасалась. — Гермиона улыбнулась, скрестив руки на груди, и оглянулась через плечо на пустую библиотеку. — Проблема возникает, когда речь заходит об упоминании прав домовых эльфов, полагаю? — Том поймал ее взгляд. — Вернее, об их отсутствии. — Угадал, — сказала она. Спустя мгновение Гермиона протиснулась в дверь и вышла из стеклянной клетки. Том в последний раз взглянул на рукопись, а затем последовал за ней. Каждая страница, каждая секунда были запечатлены в его памяти, и он не думал, что забудет хоть что-то из этого. На стойке регистрации они сообщили мадам Селвин, что закончили, поблагодарили ее, и она поспешила обратно к двери. Том теребил кольцо, пока они возвращались в коридор, засунул руки в карманы, а затем снова вынул их. Ему нужно было держаться от нее на расстоянии. В коридоре показалась развилка, и он воспользовался этим моментом. Том замедлил ход и остановился, а она последовала за ним, с ожиданием глядя на него. Вечерело, и солнце светило сквозь окна по обе стороны от них. Края ее волос сияли золотистым светом, а медовые искорки в ее глазах подсвечивались. Том глубоко вздохнул. — Спасибо, Гермиона, — сказал он с такой искренностью, какую ему никогда прежде не удавалось выразить. — С днем ​​рождения, Риддл. По какой-то причине он все еще хотел, чтобы она называла его Томом. Это было отвратительное желание. Том отвел взгляд, посмотрел себе под ноги, и направился по левому коридору, надеясь, что она пойдет направо. — Проверь карман, — крикнула ему вслед Гермиона. Обернувшись, он увидел, что она удаляется в противоположном направлении. Том нахмурился и полез в карманы брюк. И действительно, в левом кармане он почувствовал холодный укол металла. Он вытащил предмет из брюк. Это был маленький серебряный голубь, простой и похожий на оригами, свисающий на тонкой цепочке. Ожерелье. К птичке была привязана бумажная бирка с фиолетовой лентой. Его взгляд скользнул по словам.

***

Именинник,

Теперь ты должен мне два письма.

Голубь околдован чарами постоянного согревания. Есть во мне непреодолимое желание побеждать всех и во всем, поэтому у меня не было другого выбора, кроме как превзойти твой подарок.

Отсоси.

Победоносная,

Г.Г.