Гермиона сидела напротив Дамблдора, сложив руки на коленях.
Они находились в кабинете заместителя директора. Перед ней в керамической вазе лежали лимонные дольки, на разных столах и полках валялись безделушки, а на письменном столе из темного дерева лежал недоеденный нектарин. Большую часть пола занимал персидский ковер теплых тонов, из-за чего комната казалась меньше. И уютнее. Она сидела в мягком кресле бордового цвета, слева от нее стояло такое же. Его кожаное кресло с высокой спинкой было выше его выцветших каштановых волос, когда он наклонялся вперед.
Фоукса не было. Похоже, феникс еще не появлялся в жизни Дамблдора.
Между ними не осталось больше никаких тайн.
Он знал. Почти все. «Как?» — первое, что она спросила вчера, когда профессор рассказал ей о том, что ему известно о ее ситуации. Дамблдор улыбнулся и сказал, что они с Распределяющей Шляпой давние друзья.
— В ваших руках огромная сила, мисс Грейнджер, — начал он, пристально глядя на нее поверх стола. — Как в магическом, так и в интеллектуальном плане. — Его взгляд, как всегда, был добрым и сочувственным. — Что вы собираетесь с ней делать?
У Гермионы отвисла челюсть.
— Что делать, профессор? — Она покачала головой. — Я думала, вы просто запрете меня в темнице. Может быть, язык мне отрежете, чтобы я не могла разорвать ткань Вселенной, или что-то еще такое.
— Очень изобретательно, — поддразнил Дамблдор. — Но если бы ткань Вселенной могла порваться, думаю, это бы уже произошло, верно? Вы сами сказали, что время, каким мы его знаем, нелинейно, иначе я бы вспомнил вас в вашем будущем. Возможно, появился просто новый уровень существования, — сказал он. — Тот, на котором вы могли бы добиться больших перемен.
Что ж. Это было, конечно, неожиданно.
Дамблдор вызвал ее вчера в свой кабинет после того, как они с Риддлом ходили смотреть на «Историю Хогвартса». Тогда Гермиона подумала, что он, скорее всего, исключит ее — это как минимум. Он лишь задавал вопросы. Когда он вызвал ее сегодня, Гермиона была уверена, что он запрет ее здесь или вышвырнет на улицу. Вместо этого он что-то замышлял.
Содействие великим переменам на самом деле означало одно. Убийство.
— Я… — она прикусила язык, — я не… а что, если… если убрать одно гнилое яблоко, а вырастет целый сад новых?
— А вы собираетесь «убирать кого-то»? — спросил Дамблдор.
— Нет! — «Может быть». — Я лишь хочу сказать, что кто такая я, чтобы решать, что правильно, а что нет, или что перевешивает — хорошее или плохое? Как я могу что-то изменить, если результат, к которому я приду, может оказаться еще хуже, чем альтернатива?
Хуже, чем в будущем, из которого она пришла, уже быть не могло, но кто такая Гермиона, чтобы играть в Бога? Убить Волдеморта в битве — это одно, а убить Тома Риддла — совсем другое. Временная линия будет безвозвратно изменена, к лучшему или к худшему. Сама Гермиона может перестать существовать.
Дамблдор подался вперед.
— Я наблюдал за вами, мисс Грейнджер. Я прекрасно разбираюсь в людях и, хотя мы с вами по большей части чужие друг другу, я верю в ваши ценности, — заявил он. — Любой на вашем месте мог бы использовать эти знания ради собственной выгоды. Тот факт, что вы здесь и беспокоитесь о том, что правильно, а что нет, уже говорит о многом. Я заметил, что вы проводите много времени с мистером Риддлом.
Гермиона вздохнула и моргнула, перебирая пальцами.
— Он, э-э-э, влиятельная личность, представляющая интерес для меня в моем времени.
— Влиятельная в положительном или отрицательном смысле?
— В отрицательном, — ответила она, и Дамблдор мрачно кивнул. — В весьма отрицательном.
Гермиона все еще опасалась говорить слишком много. Одно неверное слово могло все изменить.
Дамблдор знал, что будущее, из которого она прибыла, было ужасным, что произошел геноцид и что мир лежит в руинах. Он не знал, что умрет, не знал ни имени Волдеморт, ни того, что человеком, устроившим весь этот хаос, был сам Том Риддл.
— Это прискорбно, — сказал он. — По правде говоря, он всегда меня беспокоил, но я надеялся, что время, проведенное здесь, поможет ему встать на правильный путь.
Гермиона сглотнула, глядя в его глаза сквозь его очки.
— Он совсем не такой, как я думала. В мое время он был… — Гермиона покачала головой. — Но здесь он просто мальчик. Амбициозный, глубоко тревожащий мальчик, но все же.
— Пару лет назад он спрашивал профессора Слизнорта о крестражах. Можно ли предположить, что ему удалось создать один из них?
Гермиона молча кивнула.
— Значит, он амбициозен, смутен и опасен. Убийца. — Лицо Дамблдора стало серьезным, тонкие черты его лица стали суровыми. Он выглядел грустным, каким Гермиона никогда его не видела. — Том напоминает мне моего старого друга. — Гриндевальд, она знала. — Часто я задаюсь вопросом, мог ли я что-нибудь сделать, чтобы остановить тот выбор, который он сделал, сделать его лучше, исправить его. По моему мнению, мисс Грейнджер, человек никогда не бывает полностью хорошим или полностью плохим. Мне говорили, что это глупое убеждение, но что тогда остается? Я предпочитаю видеть хорошее, держаться за это, пока оно не окрепнет, и добиваться его любой ценой.
— Что вы предлагаете мне сделать? — спросила она, испытующе глядя на него.
— В людях есть что-то хорошее. Что-то светлое. Всегда. Всегда есть черта, которую они предпочитают не пересекать. Но искупить, исправить человека, который не хочет быть исправленным, невозможно. Вы знаете, на что он способен, даже лучше, чем сам мистер Риддл. Как думаете, вы смогли бы спасти его от того, во что он превратится?
Лицо Гермионы помрачнело.
— Не думаю, что я могу быть для него кем-то другим, кроме его убийцы.
— Я понимаю ваши чувства, мисс Грейнджер.
Она не сказала ему, что именно он победит Гриндевальда. Ей и не нужно было этого говорить.
В тот момент Гермиона пожалела Гарри. У Дамблдора была привычка призывать своих учеников менять мир, чего бы это ни стоило. Он практически велел ей действовать.
— Вы хотите, чтобы я его убила? Разве это не нарушение сотни школьных правил? Разве меня не исключат? — И это до того, как она наконец сдаст выпускные экзамены? Ни за что.
— Я бы никогда не предложил ничего подобного, — многозначительно сказал Дамблдор.
Он бы не стал прямо заявлять, что потворствует убийству одного из своих учеников, но Гермиона хорошо его знала и понимала, что, когда речь шла о всеобщем благе, он был готов переступить черту. Гермиона давно переступила все свои границы.
— Чтобы спасти будущее, нужно не просто остановить Риддла, — сказала Гермиона, потому что ей не хотелось отдавать ему столько заслуг.
Дамблдор кивнул, поправляя мантию.
— Конечно. Вы могли бы помочь нужным людям занять руководящие посты и устранить плохих. При моей поддержке и с вашими поистине выдающимися результатами на экзаменах вы могли бы дослужиться до Министра, если бы захотели.
— Сэр, я… ну… — Гермиона провела рукой по лбу. — Все это происходит слишком быстро. Я думала, вы велели мне помалкивать, а теперь предлагаете баллотироваться на пост Министра Магии. — Он посмотрел на нее непонимающим взглядом. — Ладно, да, мне предстоит принять несколько важных решений. Если вы не против…я хочу немного подумать в одиночестве.
Дамблдор решительно кивнул и встал.
— Конечно. — Она тоже встала. — Но, Гермиона, вы должны принять решение.
— Я знаю, — сказала Гермиона, опустив глаза, а затем повернулась к двери.
Попрощавшись, Гермиона скрылась в коридорах. Она убрала волосы с разгоряченной шеи, завязала их и провела руками по лицу.
Она чувствовала себя такой маленькой. Стены казались такими высокими, такими чужими и неприступными. Ей отчаянно хотелось домой. Гермиона скучала по маме, на которую, по всеобщему мнению, она была похожа как две капли воды; по отцовскому небритому подбородку, который царапал ее, когда он брал ее на руки; по их старой кошке ДжоДжо; по необъяснимому запаху дома, когда ее долго не было.
Теперь ее дом был где-то далеко, в какой-то неопределенной точке во времени, до которой она не могла добраться даже за сто лет. Это все ушло навсегда. Они ушли навсегда.
Гермиона нырнула в нишу, скрытую гобеленом, которую она обнаружила на третьем курсе. Она наложила заглушающие чары, прислонилась к каменной стене и закрыла глаза. С каждым учащенным ударом сердца у нее щемило в груди.
Дамблдор хотел, чтобы она убивала, занималась политикой и пыталась спасти всех. Она.
Гермиона изменилась из-за жестокой истории, в которую попала в одиннадцать лет. В следствие которой она оказалась в ловушке. Историю о могущественных мужчинах, которые ненавидели ее только за то, что она обладала магией; которые убили ее друзей и семью, которые вырезали свою ненависть на ее коже. Истории, которая превратила маленькую девочку, любившую книги, всем сердцем верившую в силу любви и дружбы, заботившуюся о каждом живом существе и сражавшуюся за них, какими бы незначительными они ни были, в это. Эта история не оставила Гермионе ничего, кроме вечной ярости.
От нее ждали, что она спаяет эту историю, возьмет раскаленный металл в свои нежные руки и будет тянуть, пока они не обуглятся до неузнаваемости. Неужели для этого она здесь? Гермиона представила, как она кричит в огне, вцепившись в глотки мужчин, которые погубили ее, плоть которых в 1944 году была молода и полна детской округлости. Ее дилемма заключалась в следующем: она верила, что люди могут измениться. Гермиона видела это своими глазами. Она не хотела убивать невинных людей — она никогда не убивала никого, кроме Пожирателей Смерти и их близких, если до этого доходило.
До сих пор Гермиона пребывала в заблуждении, что в Хогвартсе можно жить спокойно. Что она закончит школу через несколько месяцев, забудет о встрече с Томом Риддлом, найдет работу, снимет квартиру и, может быть, заведет кошку. А через пару лет, если Риддл действительно станет проблемой, то просто пристрелит его с крыши или отравит на расстоянии. Ей казалось, что это гуманно. По-человечески. Тогда, возможно, она смогла бы купить дом на побережье или коттедж в лесу и спокойно прожить остаток своих дней.
Действительно ли она оказалась на распутье? С одной стороны, Гермона могла представить себя сторонним наблюдателем, кем-то новым, кто смотрит, как разворачивается и повторяется история. Она могла наблюдать, как мир топчет таких, как она, — блестящие яблоки, которые берут и сжимают слишком сильно, из-за чего на кожуре появляются вмятины, а сердцевина чернеет, после чего их выбрасывают и считают недостойными.
Другой путь, путь назойливой мстительницы из числа магглорожденных, будет зависеть только от нее самой, от того, какой вырастет она — мягкой, испорченной девчонкой, которой стала. Это был неизведанный, непредсказуемый путь, полный великих и ужасных возможностей. Ей придется совершать плохие поступки и молиться, чтобы все закончилось хорошо.
Сидя на перевернутом ведре, которое она нашла в маленькой нише, Гермиона выбрала второе. Вряд ли кто-то мог сделать с ней что-то такое, чего уже не было сделано. Пусть попробуют. Она тоже попробует.
Может быть, она сможет уберечь других от того, кем стала сама. Что бы ни велел ей Дамблдор, она это сделает. И все же перед уходом Гермиона закрыла лицо руками и немного поплакала.
Позже она оказалась в своем любимом уголке библиотеки. Там было большое окно, шаткий стол, и находился он в историческом отделе, который ученики редко посещали. Это было единственное место, которое совершенно не изменилось до самых девяностых годов. Гермиона была немного влюблена в него.
Из окна открывался вид на заснеженные холмы, которые, казалось, тянулись бесконечно, и больше ничего не было видно. Это было похоже на вид из окна в другой мир.
Гермиона слишком много думала на прошлой неделе. У нее почти каждый день случались приступы паники, когда ее допрашивали авроры. Вероятно, ее страх быть пойманной помог им поверить в ее историю. Затем, сразу после того, как ее дело было закрыто из-за отсутствия улик, она сдала С.О.В.
Она сдала одиннадцать предметов, и все безупречно. Преподаватели решили, что она, должно быть, жульничала, и трижды перепроверили результаты, прежде чем утвердить их.
Гермиона наклонилась вперед и прижалась ноющим лбом к холодному стеклу. От ее выдоха стекло запотело. Она закрыла глаза и представила, как волны накатывают на берег, сосредоточившись на своем дыхании.
Что-то обвилось вокруг ее лодыжки.
Она вздрогнула и, опустив взгляд, увидела знакомую бумажную змейку, ползущую вверх по ее чулку. Гермиона схватила ту за голову и развернула, как газету.
***
Цирцея,
Я бы не советовал долго держать эту змею в руках, потому что через полчаса после того, как ты ее откроешь, она вспыхнет.
Я такой же сирота, как и ты. В отличие от тебя, я всегда был сиротой. Это миф, что все сироты ищут дом. Меня эта перспектива душит. Ограничивает. В этом я не похож на Одиссея. На его месте я бы стремился на Олимп, а не на Итаку.
Я не думаю, что во мне есть что-то уродливое. Только сырое мясо, гладкое, аккуратно нарезанное. Я бы и то, что есть в тебе, уродливым не назвал. Если ты родилась дикой, то и я тоже. Больше всего я голоден.
Отвечая на твой вопрос, скажу, что я вообще не вижу для себя конца. Я мечтаю стать уроборосом, состоящим из извивающихся чешуек и зубов. Если я буду вечно пожирать сам себя, что ж, это вполне себя окупит, не так ли?
Думаю, мы оба говорим друг другу больше, чем хотелось бы. Я будто чешусь изнутри с того самого момента, как ты приехала, и это чувство проходит только тогда, когда я пишу эти письма.
У меня идеальная память, так что, пожалуйста, продолжай пользоваться любым способом связи, который тебе нравится. Портрет был прекрасен, я почти слышал, как ты произносишь эти слова. Интересно, как разные версии нас самих переплетаются друг с другом, а наша письменная правдивость не позволяет мне представить, как ты говоришь мне это в лицо. Наша двойственность.
То, что твое расследование было закрыто так рано, — это провал магической правовой системы. Вот тебе и слепая справедливость.
Мне очень любопытно, на что ты способна, Гермиона. Я бы хотел увидеть тебя на дуэли, желательно против меня же. Может быть, я был бы с тобой помягче.
Мысль о том, чтобы платить домашним эльфам зарплату, рассмешила меня. Спасибо тебе за это. Твое доброе сердце очень забавляет, хотя я и ценю страсть твоих взглядов. Хотя эту страсть лучше бы направить в другое русло.
Скажи мне свои баллы за С.О.В, или мне придется опуститься до прямого обращения к Дамблдору.
В своем письме ты упомянула человека, который испортил тебе жизнь. Ты не похожа на человека, который позволит кому-то сделать с собой то, чего ты не хочешь. Если его человечность — это глаз на вилах, то интересно, сколько глаз ты видишь на стенах в темноте и не устаешь ли ты от такого количества.
Чудовищность, о которой ты говоришь, — это уродливые, грубые стороны нашей натуры. Голод. Ты либо пережевываешь его и выплевываешь, либо он поглощает тебя. Человек, который причинил тебе боль, был поглощен. Я верю, что у таких людей, как мы с тобой, зубы крепче. И радости больше.
Мне нравится, что ты меня боишься. Немного страха не повредит отношениям.
Спасибо тебе за голубя. Мне сейчас теплее, чем было за последние месяцы. Рукопись «История Хогвартса» была одной из лучших вещей, к которым я когда-либо прикасался.
Мое следующее письмо придет совсем скоро.
С воодушевляющим страхом,
Т.М.Р.
***
Гермиона сидела и смотрела на его до смешного красивый почерк.
Ей было противно от того, что она знала, какие мысли скрываются за его лицом. Отвратительно и мрачно завораживающе.
Ей было ненавистно, что его слова кажутся ей знакомыми, что они иногда находят отклик в ее душе. Риддл не знал, что человек, о котором она писала, человек, который разрушил ее жизнь, был им.
Гермиона отложила письмо и снова стала смотреть в окно.
Насколько хватало глаз, все было белым.
Чистый лист.
Ученики вернутся с рождественских каникул завтра. Гермиона нервничала, как школьница. В ее комнате в общежитии будет полно девчонок. Это странное чистилище под названием «жизнь» будет нарушено. К счастью.
Она увидит будущих Пожирателей Смерти. У нее скрутило живот. Дамблдор хотел, чтобы она все изменила. Хотел, чтобы на ее руках было больше крови. Их крови. Его крови. Больше жизней, за которые она будет нести ответственность.
Гермиона уставилась на чистый снег.
От стола исходила волна жара, и в ноздри ей ударил запах дыма.
Гермиона резко обернулась и увидела, как письмо вспыхнуло. У Риддла действительно был талант к драматизму. И на этом все не закончилось.
Пепел от первого письма слипся и растекся по деревянной поверхности волшебной вязью. Из пепла сложились слова. Второе письмо, которое она должна была получить. Гермиона встала и уставилась на тлеющий пергамент.
***
Дорогая Тайна,
Я много чего умею, но я не идиот.
В своем первом письме ты дала мне несколько советов по преследованию. Теперь я дам тебе несколько советов о том, как вести себя, как чистокровная девушка из высшего общества, которой ты себя считаешь.
Во-первых, не говори как маггл. К негативным примерам можно отнести: «К слову», упоминание о том, что на Рождество дарят уголь, «эйдетическая память» — о которой я никогда не слышал — и мое любимое «отсоси». А также почти все, что ты говоришь.
Во-вторых, не медли с ответом на вопрос о своем прошлом и не приукрашивай его, чтобы тебя не уличили во лжи.
И наконец, не привлекай к себе внимания. Я бы не советовал левитировать книги с подозрительно затертыми магией названиями, демонстрировать свой талант к невербальным заклинаниям без палочки на каждом углу и так откровенно рассказывать о своей якобы трагической истории.
Я умоляю тебя следовать этим советам, когда замок заполнится людьми. Не все будут так же снисходительны, как я, если узнают, что ты лжешь.
Итак, скажи мне,
Кто ты на самом деле, Гермиона?
С особым безразличием,
Т.М.Р.