Часть 19. Стеклянный Собор

Раньше воспоминания Гермионы были подобны воде. Они то появлялись, то исчезали, вызывая легкую рябь в сознании. Ее воспоминания превратились в терновый венец. Они не смывались. Тернии распяли ее, вонзились в ее мозг. Кровь ручьями стекала по лицу. Все в ней стало жестоким. Злоба и тихая ярость, как у ее матери. Ржавый гвоздь вонзился Гермионе в нос, раздробив тонкую кость. Она помнила, как в мамином кулаке тряслись стаканы с водой, как кривились ее губы, как карие глаза, доставшиеся Гермионе в наследство, цеплялись за каждую деталь, желая большего, большего, большего. Гнев всегда передавался по наследству, ведь это приобретенная эмоция, которая передается так же, как рак и родинки. Ее мама была нежной, упрямой и справедливой. Она хотела весь мир для своей семьи, но он всегда ускользал из ее рук с облупившимся на ногтях лаком. Гермиона стояла в Выручай-комнате. Она почувствовала, что ее разум вот-вот расколется на части, и ей нужно было где-то передохнуть. Она сбежала с ужина, не сняв крестраж Риддла, и направилась прямиком сюда. Когда она вошла, в комнате появился круг из зеркал. Стеклянный шар. Зеркала покрывали каждый сантиметр стен и свисали с потолка. Куда бы Гермиона ни посмотрела, везде она видела себя. Налитые кровью глаза, спутанные волосы, пепельного цвета кожа. Нет. Это было не то, чего она хотела. Комната предала ее. Она уставилась на свое отражение, и в глазах у нее все поплыло. Она крутилась на месте, отчаянно пытаясь найти дверь. Она находила все больше и больше зеркал. Гермиона всхлипывала, с каждым вздохом словно прибивая к полу доску. Она едва держалась на ногах, глядя на свое отражение. Она была в ловушке, стены смыкались вокруг нее, и ей нужно было выбраться из своего тела, выбраться отсюда. Дрожа, она с легкостью сняла с пальца холодное кольцо Риддла из темного золота. Оно с глухим стуком упало на каменный пол, подпрыгнуло, закружилось и наконец остановилось у ее ног, сверкая черным камнем. Этого было недостаточно. Ей нужно было раздеться. Гермиона схватилась за мантию и сбросила ее с плеч. С двумя глухими ударами она сбросила туфли. Стянула с себя зелено-серебристый галстук, и тот скользнул на пол. Серый джемпер полетел через голову, юбка задралась, щекоча бедра и лодыжки, и вот она уже дрожала в одном нижнем белье. Все чары рассеялись. Татуировки просвечивали сквозь кожу тонкими золотистыми линиями. Шрам на ее запястье, грязнокровка, грязнокровка, грязнокровка, просвечивал сквозь дракона, обвиваясь вокруг клейма. Худая, сгорбленная, в синяках и шрамах, с впалыми щеками. Гермионе пришлось увидеть все это. Она уставилась на себя, по телу побежали мурашки. Гермиона покачала головой и опустилась на колени. Она схватилась за виски в слабой попытке защититься. Она наконец обезумела, и тысячи иголок пронзили ее одновременно.

***

Магия представала в самых разных обличьях. Темная магия была чем-то совершенно иным, отдельным. Она чувствовала разницу. Большинство видов магии ощущались как перья или дождь. Темная магия ощущалась как горячее густое масло, которое невозможно смыть. — Это неизбежное зло, — сказала Гермиона. — Зло никогда не бывает неизбежным, — возразил Гарри, положив мозолистые руки на стол, за которым она сидела. Он вглядывался в ее глаза, в пряди волос, прилипшие к лицу, в засохшие пот и кровь на ее коже. — Гермиона, ты просишь разрешения или умоляешь о прощении? Сколько ты использовала? Она провела языком по пересохшим губам. Гермиона сглотнула и посмотрела на него. — Кое-что, — сказала она. Гарри замер. — Гарри, если мы хотим что-то предпринять, нам придется чем-то пожертвовать. — Жертвоприношение — это не использование темной магии, Гермиона! Это легкий путь, полная противоположность жертвоприношению. — Мы не получим награду за то, что играем по правилам, — сказала Гермиона, вставая со стула. Все ее тело болело. — Иногда жертва — это ненависть к себе и к тому, что приходится делать, чтобы победить. Я видела это, Гарри. — Ее голос стал тише. — Я знаю, что будет, если мы проиграем. Это будет не просто смерть. Гарри ссутулился, его кадык заходил вверх-вниз. Он обошел маленький кухонный стол и обнял Гермиону. Она застыла, нерешительно положив руку ему на спину. — Пожалуйста, хватит, Гермиона. Я не могу смотреть, как ты себя губишь. Она уткнулась носом в его воротник, вдыхая запах пота и свежей травы. Гермиона кивнула. — Ладно, — согласилась она, и они оба знали, что это ложь.

***

Гермиона думала, что ее исключат из Ордена за использование темной магии. Но этого не произошло.

***

Когда она убила своего первого невинного — напавшего на нее подростка, просто мальчика со светлыми волосами, детской припухлостью и уродливыми очками, которому с рождения промывали мозги, — Гермиона несколько дней не могла вымолвить ни слова. Она включала душ на полную и заставляла себя стоять под струями воды часами. Следующее задание ей дали утром, и Гермиона пришла на полчаса раньше.

***

Гарри попытался устроить для нее празднование двадцатого дня рождения. Он организовал вечеринку с волшебно воссозданным тортом, который на вкус был как мел, и трансфигурированными лентами, похожими на туалетную бумагу. Гермиона на вечеринку не пришла.

***

Когда Джинни предложила ей контрабандные гримуары из резиденции Кэрроу в обмен на ее кожу, Гермиона, не раздумывая, согласилась.

***

— Привет, — сказала она Гарри, когда проходила мимо него в коридоре его дома. Ее кожа была покрыта бинтами и чернилами. Он оглянулся на нее, придерживая живот через рубашку. — Привет, — сказал он, развернулся и ушел.

***

Она убила человека ножом, сделанным из света. Гермиона слишком устала, чтобы позволять ему преследовать себя.

***

Драко Малфой поцеловал ее. Она почувствовала себя живой впервые за несколько месяцев.

***

— Нарисуй дракона на шраме, — приказала Гермиона, закатывая рукав и сидя в обшарпанном чулане, который они с Джинни превратили в тату-салон. Губы Джинни дрогнули. — Будет сделано, детка.

***

Когда Гермиона возвращалась домой после долгого дня, полного убийств, ее обычно ждали Тео, Луна и Драко. Луна испекла банановые оладьи для себя и мальчиков, а для Гермионы — клубничные вафли. За диваном шепотом начали обсуждать план. Драко расплылся в довольной улыбке и вставил «Назад в будущее» в проигрыватель, нажав на крошечный экран. Гермиона начала работать с Тео над чем-то помимо расследований. Он увлекался сложными концепциями времени, а Гермиона всегда была готова принять вызов. Возможно, существовал другой способ победить.

***

Ей исполнился двадцать один год, и на этот раз никто особо не старался устроить праздник. Гермиона была благодарна. Она неохотно приняла подарки от своих соседей по комнате. Чернильная ручка от Луны позволяла по желанию скрывать и показывать недавно сделанные татуировки Гермионы. Тео рисковал жизнью, чтобы принести ей клубнику в шоколаде из магазина, которым управляли Пожиратели Смерти. А подарок Драко был сделан на коленях в темноте. В тот вечер Луна поставила свечу на вафли Гермионы. Она задула свечу и загадала, чтобы их план сработал и насилие наконец прекратилось.

***

— Я больше не могу этого делать, Грейнджер. Это просто… того не стоит, — прошептал Драко. Они лежали обнаженные в его постели. Она сказала ему, что собирается в одиночку отправиться в прошлое и что велика вероятность, что она погибнет. Гермиона молча оделась и, пошатываясь, пошла в свою комнату. Он снова назвал ее Грейнджер, как будто не он проделал путь, чтобы называть ее Гермионой, касаясь ее плеч и болтая с ней до трех утра. Как будто всех этих месяцев и не было. Она не хотела причинять ему боль. Может, так было даже лучше.

***

День был пасмурный. Влажный. В убежище было душно и грязно. Гермиона была вся в розовых пятнах от ожогов и ссадин после последней миссии. Пожиратель Смерти и его жена, убитые ею, — рыжеволосая женщина умоляла, клялась в своей невиновности, но Гермиона все равно перерезала ей горло. Их кровь еще не высохла под ее ногтями. — Ты меня вообще слушаешь? — Гарри требовательно скрестил руки на груди, стоя в нескольких футах от него рядом с вазой с гнилыми цветами, которые Невилл еще не пришел поменять. Гермиона подняла глаза из пустоты, чтобы встретиться с ним взглядом. Он резко вздохнул, густая бровь дернулась. — Мерлин, Гермиона. Я говорю тебе о Дине, о том, что его взяли в плен, а ты просто стоишь тут, как гребаная тень. — Прости, — машинально сказала она низким и глухим голосом. Долгая пауза. Гарри уставился на нее, сквозь нее. Он всегда видел ее насквозь. Иногда у него тряслись руки, как сейчас: слишком много плохого кофе. — Почему ты никогда не бываешь здесь, Гермиона? Ты… — его голос дрогнул, — ты стала такой холодной. Такой отстраненной, а я… я просто хочу, чтобы ты вернулась. Я хочу, чтобы все… по крайней мере между нами, было как прежде. Гермиона обхватила себя руками, сжала в кулаках длинные потрепанные рукава своего джемпера. — Все уже не будет как прежде, Гарри, — выдохнула она. Он покачал головой, но она не дала ему заговорить. — Ты бы заставил меня рыдать на лестнице или читать «Историю Хогвартса» в сотый раз. — Ее голос звучал тяжело, сдавленно. — Если бы я это сделала, кто бы склонил чашу весов в нашу пользу? Кто бы был вынужден убивать тех, кого убиваю я, пока я здесь утешаю тебя? — Она не обращала внимания на то, как горят ее глаза; казалось, что вены вот-вот лопнут, пока она смотрела на Гарри. — Ты больше не Избранный, — сказала она. — Теперь, когда судьба отвернулась от тебя, ты не можешь убегать и прятаться, ты такой же, как и все мы. Когда Гарри погиб в Запретном лесу, пророчество сбылось. Волдеморт победил во всех смыслах, кроме самого буквального: Гарри был жив. Гарри поджал губы, его руки безвольно опустились. Глаза под заляпанными очками сверкнули. — Ты так обо мне думаешь? Что, раз пророчество сбылось, я все еще Избранный? — Его голос зазвучал громче. — Я избран, чтобы умереть, Гермиона. Я помечен, как гребаная свинья на бойне. И я… — он сделал прерывистый вдох, — я никогда не смогу победить. Я обречен на это навсегда. Из глаз Гермионы покатились слезы. Ее губы дрогнули. — Прости, Гарри, я просто… — Гермиона грубо вытерла лицо, — мы все просто пытаемся как-то справиться. Я знаю, что тебе приходится хуже всех, но я не это имела в виду… — Нет. Это ты и имела ввиду. — Гарри сделал шаг вперед. Он попытался сосредоточить влажные глаза, острая челюсть дрогнула. — Теперь ты думаешь обо мне хуже, потому что я все еще хочу попробовать. Я знаю, что ты имела ввиду, потому что я тоже о тебе плохого мнения. — Гермиона перестала дышать. — Ты не моя лучшая подруга. Я не знаю, куда она ушла и что ты с ней сделала, но с тех пор, как появился он, ты… ты сходишь с ума. У тебя в голове засело, — он указал на пространство между ними, — что плакать или стремиться к счастью — это слабость. Но быть таким же добрым, как мы, ты, никогда не было слабостью. Сохранять это в себе — вот настоящая храбрость. У Гермионы закружилась голова. Ноги стали слишком легкими. — Не впутывай Рона в… — Не смей произносить его имя! — закричал Гарри, тяжело дыша. Она отпрянула. Его очки съехали набок, на лбу вздулась вена. — Ты же знаешь, ему было бы стыдно за то, во что ты превратилась. Ее сердце упало. Лицо Гарри вытянулось. Они смотрели друг на друга в жаркой пустой гостиной, под ногами у них шуршал заляпанный ковер. Она видела, что он сожалеет, но он ничего не мог сделать, чтобы исправить ситуацию. Гермиона не была уверена, что хочет, чтобы он это делал. — Я знаю, — ее голос был едва слышен, слова звучали хрипло. Теперь она плакала по-настоящему, а Гарри неподвижно стоял перед ней. — Прости. Я… я всегда стараюсь. Говорить было трудно. Крупные слезы капали с ее подбородка, стекая по зудящей коже. — Я стараюсь быть хорошей, — наконец выдавила она. Гермиона тоже всегда видела Гарри насквозь. И она увидела, что он решил, когда шмыгнул носом, вытирая влажные щеки. Тогда он понял, что она пыталась. Им ничего не оставалось, кроме как перерезать последнюю нить. — Недостаточно сильно, — заявил он. Гарри развернулся и вышел через открытую дверь. Он не вздрогнул, услышав звук ее падения и рыдания. Звук его аппарации был подобен выстрелу. Рон был мертв. Он исчез в зеленой вспышке света в самом начале, во время битвы за Хогвартс. Рон, который был чистым воспоминанием о прежнем. Гермиона дрожала, свернувшись калачиком, обхватив голову руками и подтянув колени к груди. Все это было правдой. Было трусостью прятаться от собственных чувств, отречься от всего, кроме выживания, забыть себя и превратиться в бездушное существо с оружием. Рон возненавидел бы ее. Он не смог бы на нее смотреть. Она знала это. Она знала. — Гермиона, — раздался над ней мягкий, низкий голос. Теплые руки обхватили ее, поднимая с пола. — Я здесь, — прошептал Тео ей в волосы, прижимая ее к себе. Она зарыдала, уткнувшись в его футболку, и ее душил запах ужасного одеколона с корицей. — Все хорошо, милая. Ничего не было хорошо.

***

Джинни Уизли была мертва. Гермиону не пригласили на похороны.

***

Гермиона не спасалась бегством. Она смотрела, как они хватают ее, связывают, лишают магии и одежды. Она не сопротивлялась. Потому что сопротивление — это то, чему ее учили. Это означало бы, что она сама себя уничтожит. Это означало бы, что чаша весов склонилась в неправильную сторону. Это были ее люди, которые приковали ее наручниками к стене в камере. Ее наставники и старые друзья. Грюм забрал ее с кровати в конспиративной квартире и аппарировал, прежде чем она успела встать. Она открыла глаза и увидела темную комнату, в которой полоска света освещала два лица. Гермиона спокойно изучала их, пока ее усаживали на кресло, пристегивая запястья, живот и лодыжки к грубой кожаной обивке. Над ней стояли Аластор Грюм и Чарли Уизли. Она не понимала, чего они от нее хотят. Она ничего не говорила. В этой комнате пахло грязью, было жарко и душно. — Твоя сердцевина аномально темная, — сказал Чарли. Гермиона сглотнула, ее губы потрескались. — Хорошо. Грюм шагнул ближе и направил палочку на что-то над ее головой. Яркий белый свет ослепил ее, озарив все тело, в то время как двое других остались в холодном полумраке. Ее татуировки обнажились, выглядывая из-под пижамы. — Джинни Уизли умерла, унеся с собой в могилу тайну, пусть и невольно. — Грюм хладнокровно отрезал рукава и штанины ее одежды и бросил их на каменный пол. Затем он проделал то же самое с клетчатой тканью, закрывавшей ее живот, и оставил ее в импровизированной укороченной майке и шортах. — Если хотите, мы можем позвать женщину, — сухо предложил Грюм. — Все в порядке, — тихо сказала она. Гермиона доверяла им, что бы это ни было. Скорее всего, кандидатом на роль женщины были бы Тонкс или Флер, и Гермиона чувствовала бы себя гораздо более неловко в их присутствии. — В чем дело? Мужчины переглянулись. Грюм уставился на нее и начал. — После того как мисс Уизли… — Чарли напрягся, — мы нашли ее записи. Записи, которые вы обе вели о своих успехах. О том, как вы освоили беспалочковую телепортацию и расширили свои способности. К сожалению, там не было инструкций по созданию меток. Мисс Уизли пыталась начать работу над другим предметом, но успела только подготовиться к этому, прежде чем произошел несчастный случай. — Прежде чем ее прокляли, приковали к постели и она умерла. — Вы — единственная, кто может повторить ее работу с другими. Чтобы создать еще больше усовершенствованных солдат. — Джи… — Не произноси ее имя. — Я не знаю, как она делала татуировки. Она была очень сосредоточена и не любила, когда ее отвлекали, поэтому я не задавала много вопросов. Грюм тяжело вздохнул, словно ожидал, что она скажет именно это. — Если вы не хотите говорить, мисс Грейнджер, у нас есть другие способы вытянуть из вас то, что нам нужно. Легилименция, — подумала она. Но в ее голове ничего не было, даже если бы она их впустила. Гермиона ничего не знала о безумном гении Джинни Уизли. Мужчины снова переглянулись, и на этот раз в круг света шагнул Чарли. — Мы не хотим этого делать, — сказал он ей. Его взгляд был суровым, грязные рыжие волосы свисали вокруг массивной челюсти. Они имели в виду совсем не Легилименцию. Чарли коснулся кончиком волшебной палочки руны на ее руке. Дерево было холодным, и ее мышцы напряглись. Татуировка засияла. Он надавил сильнее и что-то пробормотал себе под нос. Чарли вырезал кусок кожи вместе с костями. Гермиона закричала.

***

Татуировки разрастались, как бактерии. Гермиона пряталась за непроницаемым щитом окклюменции, пока Чарли рассматривал тонкие срезы ее кожи на рабочем столе в углу грязной комнаты, накладывал заклинания и делал пометки. Он подходил к ее стулу, чтобы снять еще один слой кожи. Ничто не могло помешать ей испытать всю боль до последней капли. Она описалась. Чарли хватило такта, чтобы убрать за ней с помощью магии. Мародер вернулся. Гермиона не имела представления о времени, здесь не было ни окон, ни распорядка дня. Он приглушенно переговаривался с Чарли. Затем он подошел к ее связанным босым ногам. — Отброс. Вот кем тебя сделали твои злодеяния, — пробормотал он и скрылся за толстой металлической дверью. Злодеяния. Вся эта темная магия. Все эти задания, которые разъедали ее душу. Все эти погибшие люди. Вся эта кровь и масло. Неприкосновенная. Это чувство было ей знакомо. Когда она им не была? Гермиона была отчаянным монстром еще до того, как они стали единым целым. Им нужен был злодей, решение проблемы. И она была прямо у нас под носом.

***

Гермиона была как скорлупа. Звенящая от напряжения, с трещинами и подпалинами. Цикл продолжался: кожу сдирали — та медленно восстанавливалась, ей шептали исцеляющие заклинания, прикладывали ко рту флягу с водой. Она сидела в грязи, пока он не очистил ее. Как же больно. Ждать в темноте следующего извлечения. Должно быть, это ад или что-то близкое к нему. Возмездие за ее проступки. Ее грехи. Тусклый взгляд Гермионы с прожилками на веках следил за тем, как Чарли склонился над куском ее тела. Он был братом Рона, Джинни, Фреда и Джорджа, сыном Молли. Он был хорошим человеком по своей сути. Он должен был делать это не просто так. Гермиона понимала. Правда понимала. Это была его миссия, его жертва. Чарли — вот и весь ее мир. Он был всем, что у нее здесь было. Поэтому она изо всех сил старалась думать о нем как о человеке, достойном ее. Чарли ушел. В комнате было темно, как всегда в его отсутствие. Скрипучая дверь захлопнулась. Гермиона ждала, как акула, почуявшая кровь. Затем дверь открылась. Три щелчка замка. Щелк, щелк, щелк. Скрип. Шаги эхом приближались к ней. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. В темноте стояла тень. Зажегся свет, и над ней появилось отражение ее собственного лица. Гермиона затаила дыхание, ее губы медленно приоткрылись. Она вскрикнула от радости — слабый, жалкий звук. Гарри. Это был Гарри. Он был здесь. Она спасена. Все кончено. Ее руки дернулись в путах. Его очки сверкали в белом свете. Гермиона хотела дотронуться до него. Гарри начал рыдать. Если бы он развязал ее, она могла бы его утешить. Могла бы попытаться. Все кончено. Он спасет ее. Лицо Гарри исказилось, он опустил голову. Гермиона сделала долгий, хриплый вдох. — Гарри. — Ее голос был хриплым, усилие говорить причиняло боль. — Яобещаючтостанулучше, — невнятно пробормотала она. Гарри закрыл лицо руками, очки съехали набок, и он заплакал. Он покачал головой. — Прости. Прости, — пробормотал он. Он не смотрел на нее. — Мне так жаль, Гермиона. О нет. Губы Гермионы зашевелились, но она не издала ни звука, язык не слушался. Гарри не было рядом, чтобы спасти ее. Это никогда не закончится. Гарри, спотыкаясь, сделал шаг назад. Гермиона смотрела, как он отворачивается. Колеблется. Затем выходит за дверь. Глухой стук. Щелчок, щелчок, щелчок. Снова наступила кромешная тьма. Она замкнулась в себе, пытаясь найти в своем сознании тихое местечко. Вскоре после этого вернулся Чарли. И все началось сначала.

***

Гермиона не помнила, как сбежала, помнила только, что все произошло быстро и началось с обещания «душ жалости». Она помнила, как бежала босиком, в лохмотьях, натирая ноги, а боль впивалась в пятки. У Гермионы была волшебная палочка. Она забрала ее у Чарли. Гермиона не помнила, что сделала с ним. Все было как в тумане. Она оказалась в конспиративном доме, аппарировала туда и вошла в дверь. Драко и Тео вскочили из-за стола и принялись кричать на нее, умоляя рассказать, что произошло. В ушах у нее зазвенело, и она ничего не слышала. Нет, Луна. В прошлом месяце она сбежала в Швейцарию вместе с отцом. Гермиона машинально собирала вещи. Ее расшитая бисером сумка была уже готова, и она надела ее. Она схватила с письменного стола Маховик времени. Гермиона отгородила Тео и Драко щитом. Их заклинания разбивались о щит, а в голове у нее звучали их крики и мольбы. Гермиона не разговаривала несколько дней. С тех пор как ушел Гарри. Она снова аппарировала. И оказалась в убежище Аластора Грюма. Она была известна своей мстительностью. Сквозь пелену перед глазами у нее было только одно желание — совершить самоубийственное путешествие во времени. Гермиона выломала дверь. Она нашла Грозного Глаза с выпученными глазами и взъерошенными седыми волосами, который читал, развалившись на диване. Гермиона не стала тратить время на разговоры. Она призвала длинный меч, бросилась вперед и замахнулась. Клинически. На нее брызнула кровь. Удар. Голова Грозного Глаза покатилась по полу. Возможно, этот последний поступок был неприятен, но ей было все равно. Меч исчез, и она размяла затекшие пальцы. Гермиона долго смотрела на его застывшее лицо, на его волшебный глаз, который метался по комнате и смотрел на нее. Она повернулась, ступая босыми ногами по полу и оставляя за собой красные следы. Гермиона стояла на заросшей лужайке на закате, совершенно обессиленная. Она достала палочку из бисерной сумочки. — Инсендио, — сказала она, морщась от боли в руке. Гермиона сожгла его дом дотла. Она позволила огню очистить себя, позволила своим глазам щипать от дыма и жара, выплакала все слезы. Затем она заперла все воспоминания, причинявшие ей боль. Глухой стук. Щелчок, щелчок, щелчок. Ее разум стал белым, пустым и сосредоточенным. Слабые ноги подкосились. Она сняла с груди золотой кулон. Гермиона опустилась на колени на куче пепла и начала вращать кольца Маховика времени, вновь охваченная жаждой мести.

***

(Щелчок, щелчок, щелчок. Скрип.)

Гермиона закричала в зеркальной комнате. Вокруг нее разлетелось вдребезги стекло, осыпав ее с головы до ног. Осколки вонзились в ее кожу и с грохотом упали на пол. Она могла ощутить вкус кислорода, чувствовать каждую его частицу вокруг себя, ожидая указаний. Ее костный мозг вибрировал. Татуировки пульсировали. Тело жаждало насилия. Ножи под кожей скользили к рукам. Гермиона могла бы сравнять Хогвартс с землей, если бы захотела. Ей достаточно было сжать кулак. Боже, она не хотела этого. Она хотела исцелять. А не причинять боль. — Пожалуйста, — взмолилась она. Что-то зашуршало на стеклянных осколках позади нее. Она повернулась, колени ее были в крови, и она поползла по осколкам, чтобы посмотреть, что там. Гермиона нервно рассмеялась. К ней ползла бумажная змея. Она протянула руку, и змея скользнула в ее ладонь, обвилась вокруг предплечья. Что-то вроде спасательного круга. Гермиона дрожащими руками аккуратно развернула змею и разгладила пергамент. Собирая осколки с колен, она прочла его письмо в разрушенном соборе из стекла.

***

Милая Убийца,

Я долго размышлял, что тебе написать, ведь, похоже, у меня нет выбора, кроме как воздержаться от ответа. Ты околдовала меня самым ужасным образом.

Ты говорила, что когда-то была дикаркой. Теперь я это вижу. Я вижу тебя. Когда мой палец дергается, я вспоминаю, как ты стояла в красном сиянии, размахивая заколдованными кинжалами. Знаешь, какой ужасной ты была в ту ночь? Я бы посмотрел, как ты убиваешь тысячу человек. Я бы хотел запереть тебя в Колизее и наблюдать, как ты уничтожаешь тех, кого я бросаю к твоим ногам. Это и есть близость, Гермиона, как ты и говорила. Я хочу разорвать тебя на части.

Настоящие друзья бьют друг друга в спину. Разница между нами в том, что я тебе не лгу. Делает ли это меня морально выше тебя? Думаю, да.

Я рад, что тебе нравится кольцо, моя дорогая. Я с нетерпением жду, когда оно покроется ржавчиной от твоей крови. Оберну его прядью твоих волос. Я хочу отрезать тебе пальцы и использовать их как клавиши пианино.

В последнее время я пытаюсь представить людей, которых ты убила: моих собратьев по несчастью. Каждый раз я вижу только тебя. Я вижу, как твои руки вгрызаются в твое собственное нежное горло, как большие пальцы вонзаются в глаза, как ты распарываешь себя пополам.

Кажется, только вчера мы пили горячее какао и вместе читали «Историю Хогвартса». Как же жестоко, что люди так быстро стареют. Мы знакомы недостаточно долго, чтобы у нас было «лучшее время», но я могу вспомнить каждый час, проведенный с тобой, и дать ему название.

Этот час станет моментом истины.

Плохие люди обычно не осознают, что они плохие. Но я осознаю. Мне все равно. Я не могу. Что-то застряло у меня в груди, с самого рождения пробивает мне грудную кость. Это как фантомная конечность. Кто-то может сказать, что это моя душа.

Возможно, я такой же бессердечный, как ты думаешь.

Безоружный,

Т.М.Р.