Часть 20. Эрл Грей

Том отравил чай Гермионы за завтраком. Быть любимчиком Слизнорта имело свои преимущества: неограниченный доступ к лаборатории зелий — одно из них. Сварить яд и замаскировать его под «Эрл Грей» было проще простого. Сложность заключалась в том, чтобы подсыпать его именно в чашку Гермионы. Она была подозрительной, особенно к нему. Поэтому Том тщательно изучил привычки младших девушек, с которыми она сидела за едой. Он делал это в течение двух дней, когда Гермиона избегала всех и постоянно выставляла его дураком на занятиях. Только две из девушек в окружении Гермионы регулярно пили чай. Одна добавляла огромное количество сахара и меда, а другая пила его со сливками и мятным леденцом. Гермиона, конечно же, добавляла каплю сливок и каплю меда. Тому пришлось бы отравить весь чайник, из которого они пили, а затем положить противоядие в сахар и мяту, чтобы остальные не умерли. Три мертвые девушки подняли бы немалый шум. Чтобы сделать это, Том последовал совету из одного старого письма Гермионы, в котором она угрожала подсыпать ему в еду незаметные кусочки фруктов. Он отправился к домовым эльфам. Был ранний час, на улице еще было темно, когда он отправился на кухню. Том незаметно наложил Империо на маленького эльфа, затащив его в нишу. Он приказал этой твари подлить его колбу с отравленным чаем в чайник, который шел к секции девушек-пятикурсниц Слизерина. А затем проделать то же самое с мятой и сахаром, которые он вымочил в противоядии. Наконец, Том приказал эльфу забыть его и то, что было сделано, после того как задача будет выполнена. Это была увлекательная особенность, которую он обнаружил в Империусе: способность заметать собственные следы, если его создатель достаточно умен. Довольный, Том поднялся в Большой зал и стал ждать начала трапезы. Он мог бы отравить письмо, которое отправил Гермионе несколько ночей назад. Это было бы так просто. Яд просочился бы сквозь ее кончики пальцев и попал в кровоток, и она бы ничего не заподозрила. Но их переписка была той золотой серединой, которую он не хотел терять. Их письма не имели никакого отношения к его желанию убить ее. Это было бы огромным нарушением доверия. Это означало бы, что Гермиона никогда больше не напишет ему, мертвая или отвергнутая. Том когда-то насмехался над самой идеей выставлять свои мысли напоказ, выражать себя посредством письма. У него был дневник, конечно, но он не прикасался к нему с тех пор, как встретил Гермиону Грейнджер. И он никогда не писал сам себе так, как писал ей. Его дневник содержал планы, расчеты, часть его души лишь в буквальном смысле. Его письма к Гермионе были другими. В них были его самые сокровенные мысли, вещи из темных углов, которые она вытаскивала из него. Убить ее таким способом было бы почти святотатством. Сидя за своей секцией слизеринского стола, пока его Рыцари потихоньку подтягивались, Том сделал себе чашку кофе — чай был бы ненужным риском. Кофе действовал ему на нервы, но придется довольствоваться им. Прошло десять минут, в течение которых он вяло обсуждал политику с парнями вокруг себя. Его интриги начали казаться рутиной. Захват волшебного мира становился все более обыденным занятием. Легким. Он все уже рассчитал. Оставалось только ждать выпуска, чтобы привести свои планы в действие. Он пойдет в ученики к отцу Абраксаса в Отдел Международного Магического Сотрудничества, чтобы получить опыт после окончания школы, затем получит должность в Министерстве или подаст заявку на место профессора ЗоТИ в Хогвартсе, где сможет проникать в умы юных впечатлительных учеников. Том создаст больше крестражей, обретет влияние и будет подниматься, пока не станет самым могущественным волшебником из всех существовавших. Он будет возвышаться до тех пор, пока никто не сможет отрицать его превосходство. Все это было довольно искусственно. Гермиона была бомбой, тысячей осколков, звуком разбитого стекла. Во многих смыслах Том чувствовал, будто она разбудила его. И все же она была грязнокровкой; частью его самого, которую он презирал, хотел вырезать, как темный мясистый комок, и дать ему шлепнуться на пол. У него не было той страсти ненавидеть всех грязнокровок, как у его товарищей, он не видел в этом смысла. Они были средством для достижения цели, чем-то, что можно использовать как ступеньку, чтобы добраться туда, куда он хотел. Если люди, продвигающие его к власти, нуждаются в общем враге, в идее, то он легко мог пообещать очистить их мир от отбросов. Была ли Гермиона грязной? «А ты тоже грязнокровка, Риддл?» — написала она. Какое это имело значение? Что значила кровь, когда они оба могли ее проливать? Только близорукие дураки заботятся о чем-то настолько субъективном и инфантильном. Том хотел быть чистокровным, это было правдой, но только потому, что он не выносил мысли о том, чтобы быть нечистым — ему хотелось выскрести свои внутренности грубой щеткой, пока он не истечет кровью из того места, откуда родом. Уродливые, глупые, никчемные Гонты. Равнодушный отец-маггл. Слабая мать. Все слабые. Том хотел, чтобы его перемололи и выплюнули, чтобы он родился заново. В нем текла кровь Салазара Слизерина, и он хотел, чтобы она была единственным, из чего он состоял. Внутри он был уродлив и равнодушен. Но не беспомощен. Не слаб. Он мог стать достаточно могущественным, чтобы забыть обо всем остальном. Гермиона была могущественнее всего, что он когда-либо видел, не считая себя самого. Она была потрясающе опасна. И Том должен был убить ее. — Когда Гриндевальд падет, он оставит возможность для кого-то нового прийти к власти. Его идеи не все дерьмовые, но призыв отменить Статут о секретности — это слишком экстремально для нынешней обстановки, — сказал Данте Розье, намазывая маслом английский маффин и откидывая прядь белокурых волос до скул с глаз. — Более приемлемо было бы забирать детей-грязнокровок из их семей при первых признаках магии, а затем воспитывать их в нашем мире как установленный низший класс. Лестрейндж фыркнул. — Или, может, нам стоит просто тихо их прикончить. Честно говоря, какой от них прок? Даже в качестве слуг домовые эльфы полезнее. — Из этого правила бывали исключения, — несколько бесстрастно возразил Абраксас, опираясь щекой на руку, другой лениво помешивая кашу. — Я не думаю, что кровь делает их грязными, я думаю, это среда, в которой они растут. Ну знаешь, воспитание против природы? Розье согласился. Лестрейндж — нет. — Грязнокровки — это сплошь природа. Можешь вытащить их из мира магглов, но маггла из них не вытащишь. Эйвери драматично застонал. — Да, да, грязнокровок нужно истребить в геноциде массового масштаба, или что там вы, творческие личности, придумаете. Мне так надоел этот разговор, — простонал рыжий, откидываясь на скамейке. — Может, поговорим о чем-то другом хоть раз? О, как насчет того слуха, что Дамблдор засовывает свою палочку в задние порталы парней? За столом закипели разговоры. Он снова отключился. Большую часть времени Том находился где-то совершенно в другом месте. Он мыслил абстрактными вспышками и каракулями, как кляксами чернил и тяжестью грома, его разум был плоскостью, которую он редко покидал. Когда он говорил, улыбался или работал, он не существовал по-настоящему. Он не мог быть человеком, если только все остальные тоже не притворялись. Когда он причинял боль, то чувствовал себя реальным. В боли было что-то заземляющее, в такой связи с другим человеком. Он становился всем, о чем они могли думать, видеть, слышать и чувствовать. И он питался их энергией, их болью. Когда он писал, смотрел на Гермиону и открывал ради нее рот, он чувствовал себя реальным. Может быть, потому что она излучала боль, как никто другой, и причиняла ее так же уникально. Может быть, поэтому один только вид ее питал его так, как он не мог объяснить. Гермиона вошла, и взгляды всех его приспешников устремились на нее. Том почесал челюсть. Когда она умрет, он наконец сможет думать о чем-то другом. Он надеялся, что яд обеспечит мучительную смерть, для чего он и был предназначен. Он отвел взгляд, и в конце концов те, кто был рядом, расслабились, когда она села. Это становилось рутиной. Гермиона заходила в Большой зал или в классную комнату, и его Рыцари замирали — хотя бы на секунду — а затем настороженно возвращались к своим делам. Никто не выпускал ее из виду. Умный ход. Том позволил своим глазам снова скользнуть к Гермионе, ожидая, ноги напряжены под столом. До нее он никогда не знал, что его сердце может биться так быстро. Она проделала привычный ритуал приготовления чашки чая, дружелюбно болтая с девушкой напротив. Чайник заварен, ее ловкие пальцы размешивают мед, капля сливок. Все, как он выяснил. Если она сделает глоток, хороший глоток, то умрет к ужину. Гермиона размешала чай крошечной серебряной ложкой, положила столовое серебро обратно на салфетку, затем поднесла край фарфоровой чашки к губам. Том не дышал, не моргал. Ее грудь поднялась со вдохом, и она остановилась. Все, что он слышал, — это биение своего сердца, вены горели. Ее темные глаза метнулись к его. Кровь застыла в жилах. Когда ее губы коснулись чашки, они изогнулись в едва заметной улыбке. Взгляд Тома метнулся от ее губ к чашке, к ее глазам сирены. Гермиона улыбнулась шире, зубы скользнули по синему краю, когда ее взгляд вонзился в его. Том втянул воздух, который застрял в его слишком сжатой груди. В мгновение ока ее чашка снова оказалась на изящном блюдце. Он смотрел, как Гермиона добавляет в свой чай целую горсть сахара и две палочки мяты, заставляя окружающих обменяться любопытными взглядами, и делает хороший, долгий глоток. Она продолжила свой разговор, обжигающий взгляд был устремлен на девушку напротив, пока она облизывала губы, покрытые ядом и противоядием.

***

Первая попытка Тома убить ее провалилась. Впечатляюще. Ужасно. Великолепно. Как ему это сделать? Если его предположения верны, она могла учуять яд или иным образом почувствовать его. Он мог бы попытаться убить ее магией, но это спровоцировало бы долгую, кровавую дуэль, которую он, скорее всего, выиграл бы, но которую также было бы невозможно провести незаметно. Том мог бы попытаться заколоть ее, но Гермиона выглядела обученной боевым искусствам, в отличие от него. Хотя он все равно был крупнее. Полагаться на грубую силу было бы неразумно, решил он; нож может соскользнуть, и он сам истечет кровью. Том мог скормить ее василиску, ее кости были бы осквернены в Тайной Комнате, где никто не смог бы ее найти, и тогда его руки останутся чистыми. Но тогда не его руки прикончат ее. Том был слишком эгоистичен. Он хотел убить ее и нести на себе эту отметину. Его ожерелье-голубка могло бы стать крестражем. Был вечер, к которому Гермиона уже была бы синей и безжизненной, если бы впустила яд. Том последовал за ней на расстоянии. Он смотрел на ее затылок, когда они спустились в подземелья, одни, и не мог остановить свой шаг от ускорения, свою руку от того, чтобы потянуться, пока не стало слишком поздно. Он схватил ее за руку, и они замерли в темном, узком коридоре. Гермиона развернулась к нему лицом. Том шагнул вперед и прижал ее к каменной стене. Он слышал взлеты и падения ее дыхания, как если бы они были его собственными, настороженная резкость искажала ее черты. Она прищурилась и выдернула руку. — Чего тебе надо, тупица? — вздохнула она. — Если ты здесь, чтобы снова не суметь меня убить, валяй. — Отдай мне мое кольцо, — потребовал Том. Гермиона тонко улыбнулась. — Если не хочешь, чтобы люди брали твои вещи, не оставляй их где попало. — Оно было на моем пальце. — Какие мы педантичные. — Она закатила глаза, и Том схватил ее за руки, движение было небрежным, но костяшки пальцев контрастно побелели. Гермиона замерла. Ее свитер был теплым, согревал его ноющие суставы. — Что ты готов мне за него дать? — спросила она. — Ничего. Оно и так мое, идиотка. — Тогда почему ты не сказал Диппету? Я уверена, он смог бы вернуть украденные вещи любого из своих учеников, — подначивала Гермиона, откидываясь на каменную стену. Том попытался разгадать выражение ее глаз в темноте. Она знала, что он не может пойти к Диппету. — Ладно, скажу, — проверил он. — Уверен? — Гермиона подняла бровь, холодный свет фонаря отбрасывал контуры на ее лицо. — Я бы не хотела, чтобы они слишком внимательно рассматривали наше кольцо. «Наше кольцо»? Том скрипнул зубами. Ее дыхание оставляло мимолетный отпечаток на его шее. — Что ты знаешь? — Кое-что да знаю, — ответила Гермиона. Она наклонилась вперед, а Том отклонился назад, все еще удерживая ее за руки. — Я спрошу снова, — сказала она. — Что ты готов отдать, если я подарю его тебе? Тому хотелось бить ее голову о камень, пока она не станет неузнаваемой. Он мог бы попробовать. Он был сильнее ее. Его пальцы дернулись. Гермиона, казалось, заметила перемену в его поведении. — Давай, попробуй и снова провались. Я волнуюсь за твое эго. — Я волнуюсь о том, какой переполох устроит твой большой мозг, когда размажется по полу, — пригрозил Том. Его руки переместились на ее плечи, обхватив их. — Где мое кольцо, Гермиона? — Он подавил желание затрясти ее как куклу. — В доме твоей мамочки. Его сердце упало. Как она узнала, откуда он его взял? Гермиона, похоже, поняла значение только что сказанного и попыталась оттолкнуть его. Том грубо толкнул ее обратно к стене. — Откуда ты знаешь, кем была моя мать? — прошипел он. — Это была шутка! Ну знаешь, подколка про твою мать, просто детские штучки, — затараторила Гермиона. Брови Тома нахмурились, и он медленно покачал головой. — Ты слишком много знаешь. Как? Как она всегда была на шаг впереди? Ему хотелось прямо сейчас вскрыть ей череп и перебрать кусочки. — Или, может, ты параноик, — пробормотала она. — Не пытайся манипулировать мной, Гермиона. Она засмеялась. Действительно засмеялась. Позвоночник Тома дернулся. Каждый обнаженный зуб, каждую мелкую дрожь ее плеч он запечатлел в памяти. Звенящий звук эхом разнесся по нему, раздражая его кости. Гермиона вздохнула, улыбаясь ему сверху вниз, как будто он был особенно забавным питомцем. Том не совсем знал, что с этим делать, так как вообще-то стремился запугать ее. Глаза его непроизвольно скользнули к ее изогнутым губам. Когда он снова встретился с ее карими глазами, в них не было меда, не было света, проникающего сквозь, чтобы осветить мягкие крапинки цвета. Они были темными, обжигающими каждую пору его тела, которой касались. Ее рот открылся, полные губы разомкнулись. — Я думаю, ты хочешь, чтобы я манипулировала тобой, Риддл. Знаешь, что я думаю? — задумчиво произнесла она, а он не двигался. — Я думаю, ты позволил бы мне делать с тобой все, что я захочу. Сейчас она определенно манипулировала им. Том сглотнул, пальцы ослабили хватку на костях ее плеч. — Все, чего я хочу, — чтобы ты умерла, — солгал он. — Как предсказуемо с твоей стороны. Манипуляция. Она манипулировала им. Глаза Тома двинулись, по собственной воле, к нежной, пульсирующей коже ее шеи. Такой податливой под ним. Ему хотелось вонзить зубы в ее горло и запутаться руками в ее волосах. Услышать, какие звуки она издаст. Вот какой Гермиона была по-настоящему злобной. Это была иная форма колдовства, иная форма ведения войны. Его собственные желания были обращены против него. Том отпустил ее, потому что, если бы он держался слишком долго, то обязательно сделал бы неверный шаг в их танце. Его руки мгновенно похолодели, когда он отступил назад, наблюдая, как Гермиона откидывает голову и делает глубокий вдох. Злая девчонка, подумал он, пока различные ее образы, безостановочно, проносились в его сознании. Том развернулся и оставил ее стоять в коридоре, резкий стук его туфель был медленнее его учащенного сердцебиения. Когда он добрался до своей комнаты, на его подушке трепыхалась маленькая голубка.

***

Мой занимательнейший Немезис,

Неспособность чувствовать — это серьезный недостаток. Мне искренне жаль, что ты от этого страдаешь. У людей всегда должен быть выбор — любить, если они хотят, а у тебя его отняли. Интересно, как бы выглядели твои глаза, полные света.

Я околдовала тебя, да? Поэтому ты только что попытался отравить мой чай? Это было довольно умно с твоей стороны, признаю. Я восхищаюсь тем, как ты использовал противоядие с ингредиентами, которые я не употребляю. Возвращаешься к своим корням сталкера, значит — выслеживаешь, как я пью. Как тебе это удалось?

Я вслух рассмеялась, когда ты назвал себя морально превосходным за то, что «не бьешь меня в спину». Я всегда испытываю целую гамму эмоций, когда читаю тебя на бумаге. Ты забавный. Наверное, я единственный человек в истории мира, который так считает.

Ты пишешь о насилии с таким жаром, что твое перо нажимает чуть сильнее, и слова изгибаются острее. Насилие — единственное, что ты понимаешь? Его я тоже могу понять. Тебе не нужно чувствовать, чтобы постичь его тяжесть — его причину и следствие. Можно быть онемевшим и все равно чувствовать трепет от причинения боли и от того, что боль причиняют тебе. Это то, что делает нас людьми. Наш вид построен на этом обмене болью. Это гораздо проще, чем любовь. Иногда я понимаю, что предпочитаю насилие. Может быть, это просто то, к чему я привыкла.

Ты играешь на пианино? (Ты сказал, что хочешь отрубить мне пальцы и использовать их как клавиши). Я играю. Играю с самого детства. Было бы печально, если бы мы оба лишились пальцев. Возможно, нам пришлось бы научиться играть ногами. Музыка во многом похожа на насилие, она превращает нас во что-то осязаемое.

Наше «лучшее время» было до нашей встречи. До того, как я встретила тебя. Мы только состарились, потому что ты нанес первый удар. Думаю, мы могли бы стать отличными друзьями, если бы ты не пытался убить меня дважды.

Прими мои соболезнования по поводу той метафорической пробки в твоей груди. Есть ли способ заставить тебя чувствовать себя еще хуже?

Ты написал, что мы с тобой одинаковы. Какая ужасная фраза. Ты становишься лучше в оскорблениях, Риддл.

Наполовину отравленная,

Грейнджер

***

В ту ночь он сидел в библиотеке, пользуясь привилегиями старосты, чтобы оставаться после закрытия. Том перечитывал заметки, нацарапанные в своем дневнике (он взял его в руки впервые за несколько недель), и книги, разбросанные по столу. На одной странице черными чернилами было написано следующее: Владеет чужеродной, темной магией. Лгунья. Мучима. Массовый убийца — но тем не менее как-то попала в Хогвартс. Использует странные фразы и слова, очень разговорный диалект и ругательства. Знает контрпроклятие к заклинанию, которое только что было создано. По-видимому, знает, что такое крестраж. Использовала термин «эйдетическая память», которого нет ни в одном словаре, ни в маггловском, ни в каком-либо еще. Ничто не имело смысла, особенно если собрать все вместе. Том делал новые заметки и анализировал письма, которые все еще были у него. Он писал и обдумывал каждое их взаимодействие, от странного шквара загадочных книг, ее всезнающих взглядов, каждой странной реакции. Том думал и думал. Он пришел к разным выводам о том, кем она могла быть. Шпионка из другой страны, собирающая разведданные, была единственным правдоподобным вариантом. Но она, казалось, не была ничем мотивирована, а скорее стремилась быть всезнающей занозой в заднице. Тусклый свет библиотеки привел к головной боли, и он провел запачканными пальцами по своим растрепанным волосам. Гермиона появилась так внезапно, так тревожно и случайно. Она смотрела на него, как на дементора, когда впервые узнала его имя. «Я думаю, если бы я была честна, ты не хотел бы убить меня так сильно, а этого мы не можем допустить, не так ли?» Был один вариант, который мог бы объяснить эту фразу. Сделать ее ценной каким-то жизненно важным, невообразимым образом. Возможно ли это? Том провел рукой по рту. Его голова закружилась, металл скрежетал и визжал в черепе. Все это можно было объяснить одним выводом. Но могло ли это быть правдой? Должно быть. Может быть. Том чувствовал себя глупо от того, что думал об этом, но как только он это сделал, уже не мог остановиться. Гермиона Грейнджер была из будущего.