Часть 21. Лунная Соната

Гермиона уставилась на часы. Они определенно таяли. Не от жары или слетевшего заклинания. Они просто таяли. Блестящие потоки золотого, черного и белого медленно стекали по стене, как лава. Этого не должно было происходить. Она оглянулась, но в коридоре никого не было. Странно. И так ужасно неправильно. Возможно, она сходит с ума, и часы перестанут таять, как только трещина в ее сознании закроется. — Мерлин, эти часы тают? — кто-то выдохнул у нее за спиной. Гермиона обернулась и увидела девушку с Рейвенкло, которая едва удостоила ее взглядом, убегая за помощью. Значит, не галлюцинация. Через пару минут вокруг нее собралась толпа. Гермиона не двигалась, не сводя глаз с оплывшей, жидкой массы часов, прилипшей к стене. Когда собралось еще больше студентов, Гермиона наконец отвела взгляд и поспешила уйти. Ее туфли цокали по полу, пока она торопилась на Зелья. Как же, как же странно, что часы самопроизвольно начали таять. Почему? Почему у Гермионы возникло чувство, что это каким-то образом ее вина? Этого не может быть. Она не плавила часы без причины и не произносила заклинаний. Но тогда почему у нее так скрутило желудок и разум? Почему волосы на затылке встали дыбом? Ее сердце забилось где-то в горле. Она нахмурилась. А потом разгладила лоб. Время. Время, которое было живым, которое наблюдало и отправило ее сюда. Гермиона скривилась в подобии улыбки, стоя в центре оживленного коридора. Блядь, блядь, блядь. Не могло же быть совпадением, что из всех возможных вещей именно часы начали таять прямо у нее на глазах, правда? Не могло быть совпадением, что ее отправили в 1944 год, а теперь, технически, в 1945. Чужие плечи задевали ее, пока она стояла в безмолвном раздумье. Гермиона так увлеклась всеми своими призраками, включая своего дурацкого друга по переписке, что забыла, как вообще сюда попала. И это было напоминанием. Тушé, Время. Ты неуловимая мразь. Что это значило? Гермиона продолжила путь к Зельям, мысли ее блуждали где-то далеко. — Мисс Грейнджер, — раздался у нее за спиной голос Дамблдора. Она обернулась, придав лицу выражение приятного безразличия. Гермиона подошла к тому месту, где он ждал в нише, подальше от потока детей, спешащих на урок. — Да, профессор? Его лицо было странно мрачным, зарождающиеся морщины сильнее выделялись на бледной коже, губы сжались в тонкую линию. Он уже слышал о часах? Гермиона переступила с ноги на ногу, поправляя лямку сумки на плече. Дамблдор сложил руки. — Мисс Грейнджер, вы думали о том, что я сказал во время нашей последней встречи? — О том, — начала она, взглянув в сторону, — чтобы я сделала кое-что? Сделать кое-что. Убить кое-кого. Замарать душу. Спасти будущее. — Да, именно. Гермиона провела языком по губам. — Честно говоря, не особо, — сказала она, с трудом удерживая взгляд на нем. Дамблдор открыл рот, затем быстро закрыл его. Странно, она никогда не видела, чтобы он так делал. — Как насчет того, чтобы зайти в мой кабинет после занятий? Мы сможем обсудить пару идей о том, как использовать ваше положение, — сказал он своим мудрым, глубоким голосом. Она кивнула. Между решимостью Риддла убить ее, тающими часами и теперь уже настойчивостью Дамблдора насчет того, чего бы именно он от нее ни хотел, Гермиона чувствовала себя более уставшей, чем за долгое время. Это было единственное, что она чувствовала в полной мере: истощение. Даже ее гнев был укутан в колючее шерстяное одеяло. Но Время и Том Риддл намеревались разорвать все ее одеяла в клочья. Они разрывали на части ее Окклюменцию, ее прошлое, настоящее и, несомненно, будущее. Гермиона задавалась вопросом, не разорвет ли Риддл ее конечности, не изуродует ли до неузнаваемости. Мальчик с пробкой в груди. Бесчувственный, не любящий, недостойный любви мальчик, который писал об убийствах и блинчиках. Она могла быть только его убийцей, сказала Гермиона Дамблдору на той самой встрече. А он, похоже, мог быть только ее. Она подняла глаза и увидела, что Дамблдор исчез, а на его месте стояли напольные часы с маятником, тикающие.

***

Когда Гермиона добралась до класса Зельеварения, все уже сидели по местам. Дверь открылась со скрипом. Слизнорт широко улыбнулся ей и небрежно махнул рукой, поэтому она направилась к своему месту за столом с Риддлом, Абраксасом и Долоховым. Завтра вечером у Гермионы было первое в 1945 году собрание Клуба Слизней. Она надеялась, что это не будет полным цирком. Рука Долохова так полностью и не зажила. Ей было приятно видеть розовые ожоги, выглядывающие из-под его рукава. Он взглянул на нее, затем натянул манжету, чтобы прикрыть запястье. Она спрятала улыбку и опустилась на табурет. Гермиона встретилась взглядом с Риддлом через стол, ставя сумку на пол. Его черные глаза горели, и она не могла не поерзать на месте, не в силах отвести от него взгляд. — Привет, Гермиона, — сказал Абраксас прямо напротив, в голосе слышалась какая-то странная нотка. Гермиона не ответила ему, слишком занятая тем, что смотрела на Риддла. Почему он так на нее смотрит? С таким откровенным интересом. За столом воцарилась тишина, и Гермиона повернулась к мальчишке Малфою, но глаза Риддла не отрывались от нее. Она чувствовала их повсюду. — Привет, Абраксас. Наконец набрался смелости заговорить со мной снова? Абраксас напрямую не обращался к ней после засады в Запретном Лесу. Он почесал шею. — Наверное… — Он выглядел так, будто у него вырывали ногти, или у нее, судя по тому, как он поморщился. — Гермиона, я просто хотел сказать, что сожалею… Риддл положил руку на стол. И словно по команде, Абраксас сжал губы, его серые глаза заметались между мальчиком рядом с ним и Гермионой напротив. Гермиона подняла бровь. — Ты прощен, — сказала она, к явному удивлению Абраксаса. — Я никогда не стану винить суку за то, что она кусается по команде хозяина. Он поперхнулся собственной слюной как раз в тот момент, когда Слизнорт начал лекцию. Один Малфой уже нанес ей достаточно вреда. Разбил ей сердце без злого умысла. Абраксас мог бы стать здесь другом, если бы такое вообще существовало. Но Гермиона не станет рисковать. Она не позволит этому случиться снова. Риддл не переставал смотреть на нее. У него была эта впечатляющая способность прятать свои глаза. Он мог смотреть прямо на нее, не привлекая к этому внимания. Теперь же он смотрел так, будто мог извлечь какое-то тайное знание из ее лица. Будто его собирались спросить о изгибе ее носа или количестве веснушек. Гермиона занялась конспектами, но конспекты уже стали мышечной памятью, а урок был посвящен тому, что она и так знала. Поэтому она подняла взгляд. Волосы Риддла были более растрепанными, чем обычно. Его кадык дернулся, плечи расправились под ее взглядом. Он не пытался запугать ее, или что он там обычно делал, когда так смотрел. Он просто смотрел. Смотрел так, будто они встретились впервые, и она казалась ему знакомой. Будто он не знал, куда ее отнести. Гермиона сделала маленький, глубокий вдох. И она действительно посмотрела на него. Началась безмолвная, едва заметная битва взглядов. Может быть, это было что-то в воздухе. Неужели она забыла, насколько он прекрасен? Это казалось невозможным, потому что он был по-настоящему, честно прекрасен. Даже тот, кто его ненавидел, мог это признать. Он был ожившей мраморной статуей, чем-то из греческого мифа, высеченным на стене какой-нибудь пещеры в свете костра. Ее бы не удивило, если бы его черты можно было найти в любой красивой вещи на планете. От его молочной кожи до глубоких водянистых глаз, каждой тонкой линии и изящного изгиба. Что-то определенно было другим в нем, в том, как он смотрел на нее. Это был мельчайший сдвиг. Что изменилось? С каких пор было что изменять? Риддл глубоко вдохнул, мягко раздувая ноздри. Его перо тоже двигалось, создавая видимость записей, но все его внимание было приковано к ней. Гермиона выпрямилась и уставилась на Слизнорта. Она не могла больше смотреть на Риддла ни секунды, так как в ней боролись первобытный страх и девичье волнение. Им с Риддлом не нужны были голоса, чтобы говорить. Один взгляд, одно движение пера — и ее грудь распахивалась для его созерцания. Гермиона делилась с ним важными вещами. С Волдемортом. Но он же не был им, правда? Так же, как Гермиона не была собой прежней несколько долгих лет. Как можно требовать ответ со Времени, когда зверства, совершенные в нем, еще не были совершены? Она была хуже него во многих отношениях. Когда это случилось? Когда она привыкла к этим размытым дням, к посещению занятий, трапез, к жизни в тени прошлого? С каких пор ее сердце билось быстрее рядом с ним? С каких пор у нее потели ладони в его присутствии? Почему она не пыталась убить его в ответ? Почему она не перестала писать ему? Катастрофа. Весь этот день до сих пор был катастрофой. Гермиона не поднимала головы, пока урок не закончился, комок в животе рос и рос, а затем она рванула к черту отсюда. Грудь сдавило, голова закружилась. Почему она чувствовала себя так? Почему часы и Риддл так сильно на нее повлияли? Устроили засаду. Это все у нее в голове? Она сходит с ума? Что это за чувство — эта клаустрофобия? Что-то было очень не так. Гермиона подавила рыдание. В животе горело. Ей не следовало пропускать завтрак, надо было есть в Большом Зале, а не стоять в том коридоре с тающими часами. Она оказалась у кабинета Дамблдора, подальше от толпы студентов, в мгновение ока. Гермиона постучала. Скрестила руки. Дверь открылась, явив рыжеватого мужчину в бордовой мантии. Он отступил в сторону, впуская ее. Она вытерла руки о складки юбки и подошла к креслу напротив его стола. Он закрыл дверь. Гермиона смотрела прямо перед собой, пока он не опустился в поле ее зрения, его мягкое кресло скрипнуло под его весом. Дамблдор изучал ее. — Вы в порядке, мисс Грейнджер? — тихо спросил он. Неужели ее необъяснимое смятение было таким очевидным? — Конечно, — ответила она, скрещивая ноги. — О чем вы хотели поговорить, профессор? — Я знаю, что вы можете сделать, мисс Грейнджер. Я знаю о вашей силе, — сказал Дамблдор, положив руки в мантиях на стол. Он заметил ее неподвижность и мягко, ободряюще улыбнулся. — Нет ничего на этих землях, чего бы я не видел. Боже, он знал. О том, что она сделала с Риддлом и остальными. О ее магии, о метках. Ее сердце бешено забилось, и она ничего не слышала из-за его грохота. Что он собирался с ней сделать? Нет, нет, нет. Она поняла, что начала трястись. Он поступит так, как Орден? Рыжие волосы над виноватыми глазами, нож, скребущий по ее плоти, пот, кровь и… Гермиона перевела взгляд на дверь кабинета, затем обратно на мужчину. Она вцепилась в невидимые татуировки на руках, окружавшие тонкие шрамы в неправильных кругах. Он собирался причинить ей боль? Беспокойство отразилось на лбу Дамблдора. — Нет, все в порядке, Гермиона. Ты здесь в безопасности, — сказал он, осторожно протягивая руку и кладя ладонь на стол. — Никто здесь не причинит тебе вреда за твои дары. Дары. Гермиона полагала, что убийцы тоже могут быть одаренными. — Чего вы хотите? — слабо спросила она. Гермиона закусила губу, стиснула зубы и моргнула, прогоняя жар из глаз, отказываясь плакать. Она разваливалась на части. Как рваное одеяло в водовороте ветвей. Она разваливалась с тех самых пор, как увидела эти часы утром. Эти дурацкие часы. Они что-то задели внутри нее, напомнили о том, как она сюда попала, обо всем. О смертельной опасности, в которой она находилась. Они вызвали неотвратимый ужас, скопившийся в кислоте ее желудка. Гермиона так устала. Дамблдор позволил ей прийти в себя на мгновение, тишина приглушила бешеный стук ее сердца. Он не причинит ей вреда. — Ты слишком опасна, чтобы оставаться среди детей, но слишком ценна и слишком большая ответственность, чтобы отпустить, — сказал мужчина. — Ты понимаешь мою дилемму? Гермиона кивнула. И ждала: приказов или смертельного удара, она не была уверена. Он смотрел на нее долгий миг. Затем что-то блестящее и золотое скользнуло из нагрудного кармана Дамблдора. Цепочка обвилась вокруг его руки, и у нее отвисла челюсть. Маховик Времени. Гермиона уставилась на него, скованная оцепенением. Ее маховик времени. Тот, который не был на ее груди, когда она очнулась в лазарете. Он все это время хранил его у себя. — Я… почему? — Гермиона покачала головой. Дамблдор посмотрел на золотое ожерелье и пропустил его цепочку сквозь пальцы. — Надеюсь, вы простите мне мою ложь во благо, мисс Грейнджер. Было необходимо подождать, прежде чем показывать вам это, пока я не изучил его, — сказал он. — И тщательно не обдумал, что собираюсь делать с этой поистине чарующей моделью Маховика. Гермиона закрыла рот. Она была абсолютной идиоткой. В ее любимой книге на странице сто девять говорилось, что Распределяющая Шляпа хранит тайны без исключений. Она не могла бы выдать ее. Дамблдор не узнал от Шляпы, что она прыгнула во времени. Он знал, что она беглянка во времени, из первых рук — потому что забрал Маховик Времени с ее бессознательного тела. — Почему? — снова спросила она, не в силах придумать, что еще сказать. Что он планировал с ним делать? — Я даю вам одну неделю, мисс Грейнджер. Чтобы подготовиться, — объяснил он. Он поднял руку, Маховик Времени, созданный ею и Тео, свисал на его колено. — Затем вы отправитесь в Австрию. Я сохраню этот Маховик Времени для вас, и когда вы вернетесь, его сохранность будет обеспечена. Гермиона моргнула, глядя на него. Австрию? Нурменгард был в Австрии. Он отправлял ее в тюрьму? Она отогнала беспокойство, прежде чем позволила ему укорениться. Нет, Нурменгард не был тюрьмой в 1945 году. Это была база. Гриндевальда. И это был год, когда Дамблдор должен был победить его. Гермиона уставилась на мужчину, близкая к недоверию. Он заметил ее растущее замешательство. — У меня нет привычки рисковать понапрасну, мисс Грейнджер. Я знаю, что силен, но я не стал бы ставить будущее нашего мира на один этот факт. Я уверен, вы знаете, кто сейчас находится в Австрии? — Гермиона кивнула, ее разум кружился. — Я хочу, чтобы вы остановили его любой ценой. Она откинулась на спинку стула. Она. Должна была победить Гриндевальда. Вместо него. Почему? Разумеется, Гермиона не была сильнее Дамблдора, даже со своими татуировками. Он должен был понимать это. Она не была уверена даже, что Риддл не смог бы одолеть ее, если бы задался целью. И все же Дамблдор хотел, чтобы она убила его соперника, его противоположность. Гермиона не хотела бы, чтобы кто-либо убил Риддла, кроме нее. Но Дамблдор отличался от нее. У него не было вкуса к мести. К симметрии. Кроме того, он все еще любил Гриндевальда, как она предполагала, а душа Дамблдора была безупречно чиста. Если она поедет в Австрию, то не сможет сдать Ж.А.Б.А. Это была такая мелкая мысль, что она чуть не рассмеялась, или не заплакала. Во второй раз она была так близка к экзаменам, которые были целью ее жизни с одиннадцати лет, только чтобы их снова отняли. — Зачем вы показываете мне Маховик Времени? — спросила Гермиона онемевшим голосом. — Я изучил его за эти несколько недель и считаю, что… возвращение в ваше время может быть возможным, — заявил он. Статический шум заполнил ее голову, тлеющий свет и жар плавили заднюю стенку глазниц, трещали в ушах. Губы Дамблдора все еще двигались, но она не слышала его. Возвращение. Что бы это значило для нее? Для мира? Что-нибудь изменится? Гермиона не настолько заблуждалась, чтобы думать, что она как-то значимо повлияла на Риддла, но мог ли он действительно стать тем же Волдемортом? Мог ли он разрушить себя? Потерять свой завораживающий разум? Был ли он так же плох, как она знала? Если она вернется в будущее, будет ли Волдеморт ждать ее? Повторится ли все точь-в-точь? Мысль вызвала у нее тошноту. Что эта аномалия могла быть вовсе ни за чем. Дурацкой ошибкой, которая все равно приведет обратно к ужасу ее жизни. Крыло бабочки, сломанное в одной ужасной точке. Или все будет по-другому? Может ли все измениться? Новый путь. Замысловатый узор, ведущий куда-то, куда угодно, только светлее. — Гермиона? — Она услышала свое имя, пробивающееся сквозь шум. Гермиона подняла глаза и увидела, что Дамблдор смотрит на нее. Он выдавил сочувственную гримасу. — Одна неделя, затем я дам вам порт-ключ, чтобы вы встретились с моим контактом в Европе, который сообщит вам о местонахождении Гриндевальда. Если вы успешно справитесь с задачей, в чем я совершенно не сомневаюсь, мой контакт предоставит порт-ключ обратно сюда, где я вручу вам ваш Маховик Времени. Точно. Шантаж. Она кивнула, сильно прикусив щеку изнутри. Одна неделя. Затем все изменится. Гриндевальд может убить ее. Это опасное дело, у которого нет легкого конца. Если она успешно убьет его и получит свой Маховик Времени, воспользуется ли она им? Сможет ли вернуться в будущее, если юный Волдеморт будет жив и здоров? Сможет ли она отказаться от задания, ради которого сюда изначально попала? Должна ли она убить его? Гермиона вгляделась в теплые голубые глаза Дамблдора. Поэтому он давал ей эту неделю? Чтобы она убила его до своего отъезда? Гермиона встала, кровь отлила от ее пульсирующей головы. — Увидимся в следующую пятницу, сэр, — сказала она. Дамблдор торжественно кивнул, затем убрал Маховик Времени обратно в карман. Она развернулась и вышла из кабинета, волосы были заплетены в косу на затылке ее вспотевшей шеи. Сделав глубокий вдох, она прислонилась к стене пустого коридора. Гермиона покачала головой, уставившись в потолок. Она беззвучно усмехнулась. Не жизнь, а пиздец. Что бы она только ни отдала за кусочек брауни и объятия. Объятия Тео, если уж загадывать. Или от мамы. От мамы, которая умерла медленно, мучительно, только потому, что родила Нежелательную Ведьму, которую даже не помнила. Может быть, это могло измениться. Может быть, все могло. Гермиона проглотила свои эмоции, как сопли, как научилась делать мастерски, и побрела по коридору, размахивая руками. Все, что она знала наверняка, — это то, что Гриндевальд должен умереть, и она должна убить его. Остальными смертями она займется позже. Музыка просочилась в ее уши. Рояль, играющий где-то рядом. «Лунная Соната», узнала Гермиона через мгновение. Она огляделась, взглянув через плечо, затем пошла на звук. Закрытые деревянные двери выстроились по бокам, мраморный коридор был освещен в теплых тонах свечами сумерек. Гермиона любила это произведение. Это было первое произведение Бетховена, которое она научилась играть. Ее папа всегда говорил, что Гермиона стала бы пианисткой, если бы не открыла в себе магию. Ноты становились все громче и громче, ни единой ошибки или сбоя в мелодии. Впереди тонкая черная щель приоткрытой двери манила, все ближе и ближе. Она заглянула внутрь, одной рукой опираясь на дверной косяк, другой медленно толкая дверь. Это была комната Лягушачьего хора, поняла она. Старые инструменты и небольшие пюпитры из ели мерцали в свете свечей. Гермиона со скрипом открыла дверь шире, открывая вид на большой рояль, занимавший центр комнаты. Пустой рояль. Гермиона шагнула внутрь, прищурившись. Зачарованный рояль. Она обошла блестящую черную изогнутую спинку. Скамья перед клавиатурой была пуста, и все же — ее пальцы нежно скользнули по краю рояля — клавиши двигались сами по себе. Словно невидимые, искусные пальцы танцевали по ним. Ее губы дернулись, и она взглянула на ноты, усаживаясь на скамью. — Идиотка, — пробормотала она. Разумеется, на нотном листе над знакомыми нотами «Лунной Сонаты» поток текста явил ей письмо.

***

Мое Космическое Наказание,

Сравнить ли тебя с летним днем? Нет, летний день — не сука. Бетховен и Шекспир, мое любовное письмо к твоему маггловскому наследию.

Ты хотела узнать, как я отравил твой чай, но сначала поблагодари меня, потому что идею я почерпнул у тебя. Я подчинил домашнего эльфа Империусом, чтобы он заменил ингредиенты, а затем приказал ему забыть, что это когда-либо случилось. Я ни капли не испачкал руки и едва не убил тебя. Ты гордишься мной?

Я тоже думаю, что ты забавна. Временами. Я надеялся, что ты станешь более умной и дипломатичной со времени нашего первого письма, но, видимо, нет.

Жестокость есть во всем, если присмотреться. Но она есть в тебе так же, как и во мне. Я думаю, именно это привлекло меня: наша магия, наш разум и наша жестокость — пульсирующие отражения друг друга. Этот обмен болью делает краски более яркими. Он разрушает монотонность. Но и ты тоже. Это то, чем мы занимаемся? Обмениваемся нашей болью на бумаге? Делаем себя осязаемыми — человечными? Если так, то боюсь, что ты — единственное, что привязывает меня.

Возможно, ты единственный человек, который знает обо мне хоть что-то правдивое. И все же все, что я знаю о тебе, — ложь. Не так ли? Я спросил тебя, кто ты на самом деле, и думал, что ты показываешь мне. Теперь я уже не так уверен.

Я знаю, что ты — мое зеркало или невероятно хорошо притворяешься им. Я знаю, что ты заразила меня, как ржавчина под ногтями. Я знаю, что ты — мое возмездие.

И все же. Кто ты?

Неспособность чувствовать — может быть, и инвалидность, но я обнаружил, что чувствовать — гораздо более изнурительно. Это величайший недостаток, который ты во мне задеваешь.

Чтобы ответить на твой вопрос: нет никакой возможности заставить меня чувствовать себя хуже. Если только не выяснится, что ты бессмертна, в этом случае я буду в пучине отчаяния.

Путешественники во времени технически бессмертны — так как они могут, предположительно, прожить тысячу лет за одну жизнь. Тебе придется ввести меня в курс всех деталей.

Твой тайный вопрошатель,

Т.М.Р.

***

Дверь с глухим стуком захлопнулась, и ее глаза распахнулись, спину пронзила дрожь. Блядь. Перед закрытой дверью комнаты Лягушачьего хора стоял мальчик, лаская дверную ручку, к ней полубоком. Она узнала бы эту спину, эти черные волосы где угодно. Риддл. Он знал. Она должна сохранять спокойствие. Гермиона скрестила руки, поерзала на скамье, взглянула на клавиши, которые все еще отбивали «Лунную Сонату». Риддл отвернулся от двери, и Гермиона встретила его взгляд не моргнув. Он мог бы услышать, как грохочет ее сердце через всю комнату, если бы не музыка. У нее была доля секунды на размышление, которую она потратила впустую, гадая, как долго Риддлу пришлось стоять и ждать, пока она дочитает, прежде чем он сказал: — Привет, Гермиона. Не против, если я присоединюсь к тебе?