Часть 22. Величайший

Том прождал в коридоре дольше, чем ожидал. Он все думал, что Гермиона заметит его краем глаза, когда он заглянет проверить, дочитала ли она письмо. Не так уж странно стремиться к точности. В конце концов, он планировал противостоять ей, и для этого ему нужна была удобная позиция. Когда она наконец закончила, щурясь на последние витиеватые строки, он вошел, закрыл дверь с щелчком, а затем повернулся к ней лицом. — Привет, Гермиона. Не против, если я присоединюсь к тебе? — спросил он, направляясь к роялю, который зачаровал ранее. Гермиона пожала плечами и скрестила руки, одарив его безучастным взглядом. — А если я скажу, что возражаю? — Я предпочту не слышать, — сказал Том, опираясь рукой на гладкую крышку рояля. — И, кажется, мы уже выяснили, что ты патологическая лгунья. Она выдержала его взгляд, ее густые каштановые волосы были заколоты назад, открывая шею. — Думаю, ты тоже лжец, — сказала Гермиона, проводя пальцами по уходящим вниз клавишам. — Не думаю, что ты вообще что-то чувствуешь. Это застало его врасплох. Том планировал забросать ее своими откровениями, как только войдет в дверь, но, похоже, Гермиона была не совсем готова обратиться к слону размером со вселенную в комнате. Он приподнял подбородок. — Почему ты так думаешь? — спросил Том. Глаза Гермионы при этом свете были насыщенного красно-коричневого оттенка. И еще они были ввалившимися, изучали его. — Почему бы и нет? — Потому что я написал тебе правду. Я хороший актер, Гермиона, но когда я притворяюсь, у меня обычно есть причина. Если бы я ничего не чувствовал, я оставил бы тебя в покое еще тогда, когда ты этого хотела. — Он прислушался к затихающим нотам «Лунной Сонаты» и провел пальцем по изгибу рояля, чтобы занять руки. — Никто не стал бы мучить себя твоим обществом, если бы мог этого избежать. Ее руки упали на колени. — Ты не можешь этого избежать? Не мог бы перестать писать мне, даже если бы захотел? — спросила она, ее голос был гладким и легким, бесстрастным. — Я мог бы тебя убить, — ответил он. Но он не мог знать, что она жива, и не желать прочесть ее мысли. Не мог знать, что она жива, и не хотеть быть рядом с ней. Это было отвратительной слабостью, но ее смягчало знание того, что Том мог бы убить ее, если бы захотел, в любой момент. Он мог покончить с этим. — Это мне следует убить тебя, — заявила Гермиона, мерцающий свет свечей ловил капельки пота на ее коже. Да, ей следовало бы попытаться. Том сделал шаг ближе, его кончики пальцев скользили по лакированному покрытию. Ее взгляд проследил за ним, шея вытягивалась все сильнее. — Я чувствую не так, как, полагаю, чувствуют все остальные, — признал он. — Я не помню, когда в последний раз был по-настоящему расстроен. Я никогда не плачу. Даже моя злость притуплена сильнее, чем должна быть. — Внимание Гермионы, устремленное на него без помех, вытащило что-то на поверхность. Его сердце заколотилось о ребра. — Но я жаждал некоторых вещей с такой интенсивностью, какая, я верю, не снилась никому. Он слишком хорошо знал, что такое жажда. Том жаждал определенных вещей с самой секунды своего рождения. Он редко их получал, и, возможно, именно оттуда произрастала его зависть. Том ненавидел, когда ему отказывали. — Ты одержимый, — выдохнула Гермиона. — Разве одержимость — это чувство? Возможно, он и был одержим. Властью. И отрицанием своего отрицания. И ею. Он, черт возьми, терпеть не мог саму мысль об одержимости другим человеком, но, полагал, так оно и было. Том хотел знать о ней все, и даже тогда у него оставались бы вопросы. Возможно, Гермиона действительно была его кармическим наказанием. Больным, извращенным, неприметным наказанием. Его ноги отделял от скамьи, на которой она сидела, всего один шаг. Он навис над ней и глубоко вздохнул. — Ты вызываешь во мне физическое недомогание. Я хочу, чтобы это прекратилось, больше всего на свете. — Горло Гермионы дернулось от глотка. Он скользнул взглядом по ее чертам, оценивая. — И все же, — продолжил он, — никто не делал для меня больше добра, чем ты, а ты мой заклятый враг. Никто другой не делал простых вещей, например, не покупал ему лишний горячий шоколад или подарок, который он действительно хотел. — Да, это так, — сказала Гермиона. — Я ненавижу тебя. И я не знаю, чего ты пытаешься достичь этой маленькой интрижкой, но уверяю тебя, Риддл, я не лекарство от твоей бесчувственности. Все, что я когда-либо могла, — это быть рядом с тобой. Что она несет? Конечно, она не была его лекарством; она была болезнью. Комната звенела от тишины, когда соната закончилась. Гермиона посмотрела на рояль, выпрямила спину и положила руки на клавиши. Она покосилась на него. — Какие будут пожелания? — Ноктюрн. Шопен. Гермиона улыбнулась едва заметной, злой улыбкой. — Все еще чествуешь мое маггловское наследие или просто демонстрируешь свой хороший вкус? — Думаешь, у меня хороший вкус? Она приподняла бровь. Том наклонился к роялю, наблюдая, как ее пальцы с изысканной грацией танцуют по клавишам. Он был впечатлен, что ей не нужны ноты и что она запомнила выбранную им пьесу. Он беззвучно вдохнул, слушая, наблюдая. Ее тело склонялось в движениях, руки тянулись, спина выгибалась. — Я слышал, сегодня спонтанно расплавились часы, — задумчиво произнес Том. — Это как-то связано с тобой? Гермиона продолжала играть. — Нет, мне не довелось их увидеть. Звучит довольно занятно. Настала его очередь поднять бровь, но она не смотрела на него. Путешественница во времени. Она была путешественницей во времени. Ему нужно было как-то заставить ее признаться в этом, ради собственного хрупкого душевного спокойствия. Том должен был узнать правду. — Гермиона, — начал он с ее имени, самой правдивой частью из всего, что он знал, — откуда ты взялась? Гермиона продолжала играть, но теперь приподняла подбородок, чтобы взглянуть на него на мгновение. — Я бы сказала, из дома твоей мамашки, но не хотела бы рисковать показаться недипломатичной, — вздохнула она и сыграла каскад высоких отрывистых нот. — Что ты здесь делаешь? — настаивал Том, полностью игнорируя ее ответ. — Заканчиваю композицию, которую ты заказал, — ответила она. Он собирался придушить ее. Его пальцы дернулись на темном дереве крышки рояля. — Ты из будущего, — наконец выпалил Том. Гермиона улыбнулась. Рассмеялась. Его руки сжались в кулаки как раз в тот момент, когда она начала играть пьесу, которую он не мог определить, ее темп был медленным и мрачным. — Думаешь, я из будущего? — насмехалась она, сосредоточившись на движущихся руках. — Если бы я была из будущего, ты правда думаешь, что я тратила бы свое драгоценное время, сочиняя тебе любовные письма? — Их глаза встретились на краткий миг. — Я передумала, с твоим эго все в полном порядке. Том наклонился ближе, рука согнулась, пока он смотрел на нее сверху вниз. Она продолжала играть, ноты становились все быстрее и резче. Они почти резали слух. — Ты адекватная лгунья, моя дорогая, но я лгу лучше. Тебе не удастся дразнилками заставить меня передумать. Музыка и ее пальцы остановились, когда она встретила его взгляд в полную силу. Том напрягся от внезапной близости их лиц. Гермиона выпрямилась, разворачиваясь, и пододвинулась ближе. Он удержался от того, чтобы отпрянуть. — Не удастся? — Ее кожа мерцала, как песок на закате, губы расцветали, когда она говорила. Лепестки трепетали от призрачного ветерка, когда она улыбалась. Том вскинул глаза на ее горящие карие. — Ты хочешь меня поцеловать, Риддл? Его кости содрогнулись. В ее глазах был темный блеск. В какую игру она играла? Он никогда никого не целовал. Мысль об этом всегда была отвратительна. — Я вызываю у тебя недомогание? — тихо спросила Гермиона. Почему же он не чувствовал отвращения сейчас? Том резко вдохнул носом, вглядываясь в ее глаза, пока почти нависал над ней. Умная девочка. Он медленно улыбнулся. — Поцелуй меня, Гермиона, — приказал он, потому что она не стала бы. Потому что она лишь пыталась отвлечь его от правды, которая становилась все яснее с каждой секундой. Он оказался прав: ее глаза чуть расширились, и она отвернулась, ее пальцы скользнули обратно к клавишам. Том вернул себе власть и намеревался удержать ее. Но почему на мгновение ему захотелось, чтобы она отбросила их уловки? Почему ему захотелось почувствовать ее рот на своем? Да, она вызывала в нем недомогание. — Ты хочешь стать бессмертным, — прокомментировала Гермиона, продолжая с того места, где остановилась, с завораживающей мелодией. Очередное отвлечение было на подходе. Том отступил от ее личного пространства, проводя ногтем по шраму на пальце. — Разумеется. Глубокие аккорды разнеслись по густому воздуху между ними. Было странно трудно дышать. — Зачем? — спросила она. — Кем ты будешь через тысячу лет? — Я буду величайшим волшебником из когда-либо живших, — ответил он. Гермиона не начала смеяться, как он думал. Она не стала насмехаться. Вместо этого она придала своему лицу, обращенному к роялю, смиренное выражение. — О? И что ты будешь делать, когда станешь величайшим? — Все, что захочу. Она посмотрела на него, нажимая на педаль, чтобы удержать ноты. — Чего же ты хочешь? Он наклонил голову. — Все. Гермиона хмыкнула. — Звучит трудозатратно. Трудозатратно — это было точное описание его амбиций. — А ты… не хочешь жить вечно? — спросил он, прослеживая взглядом изгиб ее шеи. — Честно говоря, я слишком вымотана для мирового господства, — вздохнула она. — Хорошо, что тебе так нравится жизнь, но если бы мне пришлось наблюдать, как солнце взрывается в небе после тысяч лет на земле, только чтобы пережить даже это, меня бы это так достало. У Гермионы был взгляд на жизнь, полностью отличный от его собственного, и Том начинал видеть ценность в общении с другими, в том, чтобы по-настоящему принимать во внимание то, что они говорят. Она была очень интересна ему. — К чему стремятся люди, если не к победе над смертью? Разве это не наша единственная цель? — Том наблюдал за ней, за каждым размеренным вдохом, за каждой прядкой мягких волос, выпадающих из пучка, за каждым покачиванием плеч. — Большинство людей живут, чтобы любить других, — объяснила Гермиона, музыка звучала хором вокруг ее голоса. — Мне жаль, что ты не можешь. Что ты думаешь, будто выживание — это все, что есть. Том не хотел, чтобы она жалела его. Он не хотел ее жалости. Не было в нем ничего жалкого. — Ради чего живешь ты? — парировал он вместо того, чтобы зацикливаться на ее словах. Гермиона помолчала долгий миг, ее изящные пальцы чесали по клавишам. Не глядя на него, она сказала: — Я тоже не живу, чтобы любить. Уже нет. В основном, думаю, я остаюсь в живых из чувства противоречия. Из противоречия чему? Или кому? Тома встревожило, что он, возможно, живет по той же причине, что и она: просто потому, что может. Чтобы доказать что-то. Но ведь в нем было нечто большее, не так ли? Да и в них обоих? — Как думаешь, чем я отличаюсь от тебя? — Том убрал руки с рояля, позволяя им висеть вдоль тела. Гермиона ответила не сразу. Он привык вести эти разговоры на пергаменте, но не возражал против перемен. Ему нравилось смотреть, как она думает, как подбирает слова и отдает их ему. Даже если они исчезали секунду спустя. — Тебе не важны люди, а мне важны. Я слишком переживаю, — сказала она. Он достаточно заботился, не так ли? Он заботился о вещах, которые имели значение, таких как магия, интеллект и власть. Правда, люди ему были не важны, не за то, кто они есть. Население земли было вращающимся хаосом слегка измененных личностей, втиснутых в разнообразие легко уничтожаемых оболочек. Но Гермиона не была оболочкой, не была пустой, не была похожа ни на кого из тех, кого он встречал. Она была чем-то новым. Том всегда питал слабость к блестящим вещицам. Даже потрескавшимся, поношенным. — Я мог бы заботиться о тебе, — сказал он под мелодию. Как его просили в самом начале. Потому что больше никого не было рядом, чтобы заботиться о ней, и никогда не будет. Он был ее единственным шансом на убежище здесь. Это нравилось Тому гораздо больше, чем следовало. Идея о том, что если она умрет, он будет единственным, кто будет по ней скучать. Кто вообще узнает ее в ее истинном обличье. Гермиона закончила композицию. Раскат низких клавиш снова затих в тишине. На этот раз тишина должна была сохраниться. Она повернулась к нему, ее ноги медленно скользнули по скамье. — Что ж, это грязная, неблагодарная работа. — Под определенным углом казалось, что она хочет поверить ему. Тому, что он может заботиться о ней. Чувство противоречия и изнеможение молили, чтобы их сняли, чьей бы рукой это ни было. Том приблизился, пока его голени не коснулись края деревянной скамьи. Ее шея напряглась, чтобы продолжать смотреть на него, когда их колени соприкоснулись. — Думаю, я давно уже перешел ту грань, где можно оставаться чистым и здравомыслящим. Когда Гермиона смотрела на него так, как сейчас, от этого его желудок становился тяжелым. Неужели когда-то они действительно были чужими? — Ты прав, — прошептала она, ее горло дернулось. — Ты самый великолепный лжец. — Только для тебя. — Его язык двигался сам собой, и его руки тоже, когда они потянулись к ее лицу. Все казалось слишком легким. Слишком тошнотворным. Гермиона вздрогнула, когда он провел кончиками пальцев по ее скулам. Она содрогнулась, будто не могла вынести его прикосновения. Но она позволила ему. Прикоснуться к ней. Ее кожа была невероятно теплой и гладкой. Он провел руками вверх по ее щекам, пока пальцы не достигли волос, ладони обхватили изгибы ее челюсти. Гермиона выглядела более испуганной, чем когда-либо, даже больше, чем тогда, когда ее кровь кипела. Том понял, что ее страх был не от того, что он мог убить ее, а от того, что он прикасался к ней, держал ее. Его нежность пугала ее. Это делало ее уязвимой. Том впечатал это зрелище в свою память — ощущение ее маленького черепа в своих руках и знание того, что она боится только того, что он может пробудить в ней. И все же она не отстранилась, только смотрела на него немигающими глазами олененка. Гермиона сказала, что он позволит ей делать с ним все, что она захочет, и, возможно, это работало в обе стороны. Том наклонился, не сводя с нее взгляда, приближаясь все ближе и ближе, пока его нос не коснулся ее. Мурашки побежали вниз по его спине. Он никогда раньше этого не делал, никогда даже не думал, что может. Он колебался, потому что в тот момент он не хотел ничего больше, чем поцеловать ее. И он поцеловал. Его губы накрыли ее самым легким касанием. Том вдохнул, пальцы сжались в ее волосах, когда они начали распускаться из тугой косы. Он не знал, как целоваться. Все, что он знал, — что хочет поглотить ее. Ее рот был таким мягким, таким горячим, так идеально лежал на его собственном. Спустя удар сердца Гермиона поцеловала его в ответ, и лед прошелся по его рукам, пульс грохнул в выемке горла. Она тоже хотела его. Том отстранился, боясь, что может вылезти из собственной кожи, если они продолжат еще хоть секунду. Он уставился в ее глаза, полные страха и золота. Его рот снова скреб по ее губам, когда он прошептал: — Легилименс. Ее предательство, ее ментальные стены обрушились на его ребра, как кирпичи, но Том оттолкнул их, сжав ее голову и проваливаясь в ее разум, когда она судорожно вдохнула от боли. Его швырнуло в темную, пещероподобную библиотеку, страницы книг пролетали мимо, разрезая воздух, полки грохотали и рушились вокруг него. Воля Гермионы сопротивлялась, невидимая сила пыталась вытолкнуть его, но он не позволил ей. Том нырнул в раскрытую книгу на полу. Стол Гриффиндора, красный и золотой, двое смеющихся мальчиков по обе стороны от нее. Ощущение тепла в груди, похожее на удовлетворение. (Гриффиндор?) Том силой пробился дальше в ее разум, ее сила воли была сильнее, чем у любого, с кем он когда-либо сражался. Он нашел другое воспоминание и разорвал его. Вереница залитых солнцем образов пронеслась сквозь него, обжигая, как дорожка ликера. Мужчина и женщина качают маленькую Гермиону между собой в парке, полевые цветы щекочут ее лодыжки. (Щелчок.) Фиалка, распускающаяся из крошечных сложенных чашечкой ладоней. Магия. (Щелчок.) Полет по воздуху, перепончатые мышцы Гиппогрифа сжимаются под ней, когда она смеется во весь голос, ветер хлещет по ее волосам. (Щелчок.) Грязное поле битвы, на котором она стоит одна. Запах гниющей плоти и темной магии застилает солнце, палящее на ее плечи. Потеря. Ненависть, обращенная внутрь. (Щелчок.) Заснеженные тропинки, надгробие и ее рука в варежке, держащая мальчика за руку. Ее лучшего друга. Мальчику грустно, одиноко, и это заставляет ее печалиться в ответ. «Я всегда буду твоей семьей, Гарри». Он улыбнулся и сжал ее замерзшие пальцы. (Щелчок.) Ножи. Разрывание плоти, будто зубы раздирают ее на части. (Щелчок.) Том пролистывал бесконечную ленту, его пальцы смазывали кадры, выискивая. Затем, наконец, он остановился. Чернильная дата, написанная поверх отчета о положении дел, который она держала дрожащими руками. 14 января 2000 года. 2000. 2000. 2000. Гермиона вырвала его из своего разума когтями, выплюнув обратно в его тело. Том судорожно вдохнул и отшатнулся, его виски пульсировали, когда он моргнул в неверии. Атомы между ними натянулись, жгуты напряжения хлестанули в живот. Слезы блестели на лице Гермионы, но ее выражение ничего не выдавало, когда она поднялась на ноги. Том приготовился к дуэли, обнажив палочку из кармана. Но она не прокляла его. Гермиона ничего не сказала. Она просто отвела взгляд и вышла из комнаты. Дверь закрылась за ней, и тихий стук пронзил его онемевшее тело. Его губы пульсировали, разум бешено мчался, пока он смотрел на пустое место на рояльной скамье. 2000, напомнил себе Том. Он был прав. Прав.