8

— Алло? — я ответила на звонок, пока Антон мучил меня машинкой, подправляя контуры. Он не переставал жужжать, выводя идеальные линии то тут, то там, а вибрация отдавалась в костях. — Привет, Саш… — голос на том конце был тихим, сдавленным, будто его владелец только что перестал плакать. — Кто это? — спросила я, глянув на экран. Номер не был сохранён. — Это твоя сестра. Катя. Я замерла и чуть привстала. Антон бросил на меня встревоженный взгляд, но я махнула рукой, давая понять, чтобы не обращал внимания. Хотя в горле уже стоял холодный ком. — Привет, Котёнок. Давно не слышала тебя. Как ты там? — я попыталась вложить в голос улыбку, хотя внутри всё сжалось. Мы с сестрой не созванивались очень давно. После всего того, что произошло, мы неосознанно избегали друг друга, боясь наткнуться на больные темы. — Мама умерла, — выпалила она и снова разрыдалась. Звук машинки куда-то исчез, растворился, и его место занял оглушительный, леденящий белый шум в ушах. — Как умерла? — мой собственный голос прозвучал чужим, плоским. Антон наконец отложил машинку. Мы переглянулись, и даже в отражении его тёмных глаз я увидела, что с моим лицом что-то не так. — Папа снова напился… — всхлипнула она. — Приехал и убил её. Потом… и себя. Я слышала, как она рыдает в трубку, а сама не могла в это поверить. Я никогда не думала, что меня это затронет. Точнее, я знала, что мама рано или поздно умрёт, но даже не могла представить, что после всех этих лет отчуждения, после того, как она от меня отреклась, во мне что-то сломается от этой новости. Но оно сломалось. Острым, глухим щелчком. Я почувствовала, как Антон взял меня за руку. Повернув голову, я увидела, как он отложил инструмент и принялся растирать мои похолодевшие, дрожащие пальцы. — Я приеду завтра, — сказала я ровным, безжизненным тоном и сбросила звонок. Отшвырнула телефон на кушетку, будто он был заразным. Антон молча встал и собрал меня в объятия. Меня трясло так, будто я стояла голой на морозе в минус двадцать. А по факту я просто сидела, прижатая к его дорогой рубашке, и пачкала её беззвучными слезами и соплями. Не было ни сил, ни времени удивляться его жесту. Тому, как он осторожно гладил меня по спине, стараясь избегать участки, заклеенные свежей плёнкой. Потом он позвонил Максу, и тот вскоре забрал меня на такси. Мотоцикл пришлось оставить у салона. В квартире Макса пахло кофе и старой древесиной. — С тобой съездить? — вдруг спросил он, уже стоя в дверях, с ключами в руке. С каких пор я позволяю всем себя обнимать? С каких пор я вообще позволяю себе быть такой… коммуникабельной, доступной? А ведь таким был он. До знакомства с мужем я была тихоней, уже тогда со своими припизднутыми наклонностями. Но прожив с ним годы, я стала другой. Более живой. Более открытой. А потом его забрали. Его и нашего ребёнка. Слёз больше не было. Хотелось бы, но, кажется, я просто устала плакать. Теперь всё, что у меня осталось из кровного родства — это сестра и её сын. — Нет, — крутанула я головой, вставая с дивана и разрывая физический контакт. — Мне надо домой, за вещами. Надо к Катьке ехать. Я забрала телефон со стола, потёрла лицо ладонями, пытаясь собрать расползающиеся мысли. Кивнув что-то на прощание, я вылетела из квартиры Макса и побежала к своей. Всего пару километров. По сравнению с адскими кроссами, которые он мне устраивал, это была ерунда. Рюкзак уже был собран и стоял на зелёном столике у окна. Проверив ещё раз документы и деньги, я закинула его за спину, закрыла дверь комнаты на ключ и бросила его в почтовый ящик хозяйке. Ещё одна пробежка — обратно к салону. Антон курил на крыльце, прислонившись к стене. — Уезжаешь? — видимо, он решил удостовериться в очевидном. — Да, — кивнула я и, подумав секунду, подошла и обняла его. — Спасибо за всё. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по моим волосам, обнимая одной рукой и стараясь не задеть меня сигаретой. — Отзвонись, как приедешь, — похлопал он меня по спине. Я кивнула в ответ, отошла к мотоциклу, прикрепила рюкзак на место пассажира, надела шлем. Двигатель завёлся с тихим, ровным гулом. Развернувшись, я выехала на пустынную ночную улицу и направилась к объездной дороге — туда, на трассу, и уже по прямой. Впереди было несколько часов дороги и достаточно времени, чтобы переварить всё это. Свои странные, почти отсутствующие чувства. Подготовиться к тому, что сестра будет долго винить себя. За что? Да ни за что. Она просто такой человек — всегда видит свои недостатки, которые на фоне её доброты и силы были просто пылью. Родной город. Тот самый. Где я родилась, ходила в школу, впервые влюбилась и так же быстро разочаровалась. Где работала на самых разных работах, пока новая любовь не вырвала меня отсюда и не увезла за тысячу километров. Сколько лет ни пройдёт, этот город я не забуду никогда. Дом сестры я нашла быстро, но, созвонившись, узнала, что она переехала. Новый адрес привёл меня к кварталу высоких, новеньких домов с яркими фасадами. Город сильно изменился. Вырос, похорошел, стал чужим. — Привет, — она открыла дверь. Красные, заплаканные глаза, опухшее лицо. — Иди сюда, — я обняла её прямо с порога, и она снова разрыдалась, вжавшись в моё плечо. К нам подбежал маленький Серёжа, её сын. Он спрятался за мамину ногу, поглядывая на меня изучающим, недоверчивым взглядом. — И тебе привет. Я Саша, — постаралась улыбнуться я, помахав ему ладошкой. Последний раз я видела его, когда его только принесли из роддома. Потом — только пиксельные образы по видеосвязи. Катька кое-как утёрла слёзы, и мы прошли на кухню. Запахло вчерашним супом и детским печеньем. — Мама оставила завещание. Теперь обе квартиры принадлежат мне, — она сказала это так, будто ей было стыдно. А я и не удивилась. Мама давно и чётко дала понять, что я — ничтожество, ничего не заслуживающее. — Будешь сдавать и сможешь не работать, — попыталась я её приободрить, но она будто не слышала. Она была старше меня на десять лет, но из-за всех перипетий судьбы наши дети могли бы быть ровесниками. — Я думала… может, ты переедешь в одну из них? — спросила она, и в её глазах читалась та самая, детская надежда и страх остаться одной. Она только-только развелась с мужем, который, как и наш отец, пил и бил её. — Я в Москве сейчас, но по первому же свисту могу приехать, — взяла я её дрожащие руки в свои и постаралась улыбнуться твёрже. Давая понять, что не собираюсь её бросать. — Ты мотоцикл купила, что ли? — она наконец заметила, в чём я приехала. — Можно сказать, подарили, — усмехнулась я. — Как это — подарили? За что? — в этом была вся Катька. Ей надо было докопаться до сути. Я убрала одну руку, достала телефон и нашла тот самый рекламный баннер. — Что это? — она щурилась, пытаясь разобрать изображение. — Это я, — улыбнулась я в ответ. — Чего? Ты же голая там! Ты чего? И в полоску тебя… исцарапали, словно ты тигр какой! — она задохнулась от возмущения. Ну хоть так — удалось отвлечь её от мыслей о маме и предстоящих похоронах. — Это тату, — пояснила я и, оставляя телефон на столе, начала расстёгивать комбез. — Татуировка? Саш, ты с ума сошла? Зачем? — она не унималась, пока я снимала верх комбинезона и облегающую чёрную водолазку. Она долго, молча смотрела на моё тело, покрытое сложным узором из линий, точек и штриховки. В какой-то момент даже решилась прикоснуться кончиками пальцев. Под тёмными полосами и орнаментами угадывались неровности — те самые шрамы, которые теперь прятались под краской. — Поняла, — наконец кивнула она. — Но мне не нравится. Хотя тебе… идёт. Я рассмеялась, начиная одеваться. Любила она так — выложить всё как есть. Она была воплощением честности, иногда слишком прямолинейной. Потом мы ещё болтали. Она рассказывала, сколько слов знает Серёжа, а я — о тех безумных съёмках и о мотоцикле. Она ругалась на меня, говорила, что это опасно, и чтобы я была осторожнее. Потом дошла очередь до покупки квартир в Москве. Одобрительно кивала, сказала, что в старости будет на что жить, и что я молодец. Я осталась у неё ночевать. Проснувшись утром, увидела дату на телефоне — уже 4 марта. И кучу пропущенных от Лёши и Миши. Улыбнулась и отписала, что задержусь на день. Катька повела меня в квартиру мамы. Тот самый дом, где мы выросли. Внутри царил тот же бардак и уйма хлама, но пахло по-другому — резко, химически, средствами для уборки. Никакого намёка на тот тёплый, пыльный запах детства. — Тут всё отмывали, после… — не договорила Катя, и её голос снова дрогнул. Мы бродили по комнатам, и в итоге залезли в кладовку, куда скидывалось всё ненужное. Среди хлама нашли коробки с нашими детскими вещами, игрушками, фотоальбомами. Она снова заплакала, а я обняла её, и мы сидели на полу в нашей бывшей общей комнате, листая пожелтевшие страницы. И я с холодной ясностью поняла: я не чувствую здесь дома. Вообще. Не понимаю, где оно, то место, где мне было бы по-настоящему уютно и безопасно. Где меня бы любили без условий. Будет ли оно вообще? Катька нашла мой выпускной альбом. Тут уж я переключилась на него. Мы смеялись над ужасными причёсками и дурацкими подписями. Я поразила её своей памятью — помнила от силы человек пять из класса, хотя нас было под тридцать. Из одного разворота выскользнула пожелтевшая бумажка. — Что это? — Катька подняла её и начала читать. — Покажь, — потянулась я и медленно, сквозь туман воспоминаний, начала понимать. — А, это… купон. — Какой купон? — На «День ученика». Выпускникам давали. Типа, могу прийти в свою же школу на один день, посидеть на уроках, поностальгировать. Или, как они писали, «вспомнить лучшие годы», — объяснила я, кривя губу. — Это же очень круто! Ты же вроде говорила, что живёшь как раз недалеко от неё? — Да ну… — отмахнулась я, но тут же вспомнила. Близнецы. Они же как раз сейчас учатся у нашей бывшей классной. — Хотя… почему бы и нет, — неожиданно для себя улыбнулась я. Вечерело быстро. Катька уговаривала остаться ещё, но я сказала, что меня ждут. Перевела ей приличную сумму на похороны — хоть какое-то дело для своих нервов. Она снова расплакалась, твердя, что мама сильно заблуждалась на мой счёт. Я лишь пожала плечами и обняла её на прощание. Обратная дорога. Вечерние пробки, мигающие огни. Я ехала и думала, что жизнь в очередной раз попыталась прополоскать меня в дерьме. И, кажется, я к этому привыкла. Не то чтобы мне было плевать. Всё так же больно, всё так же обидно чувствовать эту зияющую пустоту. Но по сравнению с той, прошлой потерей… это было другое. Более притуплённое, более далёкое. Завернув в круглосуточный магазин уже на подъезде к своему району, я купила бутылку рома. Понимала, что нажрусь в сопли, и чёрт с ним. Мне нужно было выплакать это. Выпустить всё наружу здесь и сейчас, перед тем как вернуться к близнецам, к Диме, ко всей этой новой, хрупкой жизни. Надо было пережить эти эмоции в одиночку. Закинув бутылку в рюкзак, я села на мотоцикл. Мимо с рёвом пронёсся другой байк, пилот кивнул мне в знак приветствия. Я улыбнулась в ответ под забралом шлема. Скоро откроется сезон. Надо будет погуглить, когда именно. Знакомые улицы. Проезжаю мимо школы, сворачиваю в сторону заброшки. Всё-таки есть плюсы в электричке — можно подъехать почти вплотную, не привлекая внимания ночным рёвом. Оставляю байк в тёмном дворе напротив и иду к развалинам пешком, с рюкзаком за плечом. Сижу на крыше. Вокруг — всё та же гробовая тишина. Вижу бутылку, свою старую, знакомую. Подхожу, открываю. Внутри — свёрнутый листок. «Жду…» Одинокое слово. Бутылка покрылась слоем пыли и паутины, к ней прилип мокрый лист — явно лежит тут с самой осени. Протираю горлышко об штаны, достаю блокнот и пишу ответ: «Я вернулась. То же время, то же место. 5 марта.» Скручиваю, засовываю обратно, ставлю на привычное место. Затем откупориваю ром и делаю несколько длинных, жгучих глотков. Сознание начинает медленно плыть, но слёзы всё не идут. Вместо облегчения — тошнота от алкоголя и сжатый комок злости где-то под рёбрами. С криком швыряю полупустую бутылку в заросли бурьяна внизу. Кричу снова — дико, бессильно. Но эффекта ноль. Есть злость, обида на весь мир, на судьбу, на родителей… но нет той очищающей жалости, которую я ждала от себя. Чувствую себя дерьмом. Бесчувственным, чёрствым куском дерьма. — Кто там буянит? — мужской голос снизу заставил вздрогнуть. Грубый, недовольный. Испуг заставляет сердце застучать в висках. Подхожу к краю, чтобы посмотреть. В темноте вижу расплывчатый силуэт. Хочу отступить, но нога попадает на рыхлый край плиты. Она с хрустом подламывается. — Бляяяять! — вырывается у меня полный чистого, животного страха вопль, пока я падаю вниз, снося по пути сухие ветки. Но падение обрывается раньше, чем ожидалось. Кто-то ловит меня — крепко, почти грубо. — Ты как? Ты пьяна, что ли? — мужчина помогает мне встать на ноги, но колени подкашиваются от дикого выброса адреналина. Сердце колотится, стуча в уши. Поднимаю глаза, пытаясь разглядеть лицо в темноте, но вижу только тёмный силуэт. Слишком поздно соображаю, что это не просто испуг. Знакомое, давящее чувство в висках, подкатывающая тошнота. Давление. Хватаюсь за бедро, впиваюсь пальцами в мышцу. Не помогает. — Чёрт… — ругается мужчина, и его рука тоже хватается за моё бедро, будто он знает, что делать. Но мир уже уплывает, окрашиваясь в чёрный цвет с шумом в ушах.

***

В сознание возвращаюсь, судя по всему, уже утром. Во рту — вкус кошачьего дерьма, солёной пыли и дешёвого рома. Голова раскалывается. Похмелье во всей красе. Кто я? Где я? Осматриваюсь. Комната. Старая, но чистая. Мебель простая. Кажется… знакомо? Смутно, из глубин памяти. Это не дом Димы, не моя квартира в Москве, не комната в Питере. Что-то ещё более старое. Хмурюсь, держась за голову, пытаясь собрать пазл. Нужен туалет. И вода. Поднимаюсь с дивана, иду на звук льющейся воды. За дверью явно кто-то есть. Открываю её, не соображая. — Опа! — вырывается у меня, когда я застаю в ванной… очень знакомое лицо в самый пикантный момент. — Совельева, ты совсем охренела?! — рявкает на меня мужчина, и вот теперь я узнаю и голос. — Соловьёв? — щурюсь, пытаясь рассмотреть лицо, но взгляд невольно соскальзывает ниже пояса… — Дверь закрой, озабоченная! — орёт он и швыряет в меня мокрой мочалкой. Я послушно захлопываю дверь. Стою в коридоре, смотрю на мочалку у своих ног. Вспоминаю, где она только что была. Становится противно. Вытираю ею лицо от брызг — чего уж там — и начинаю искать свой рюкзак. Нигде. Прошлась по всей маленькой квартире — нет. Слышу щелчок входной двери. Понимаю — надо сваливать. Нахожу свои ботинки у порога, натягиваю их на босую ногу. Распахиваю дверь. На пороге — девушка. Моего роста, что, впрочем, неудивительно — я каждый раз поражаюсь, когда не надо задирать голову, чтобы с кем-то поговорить. На её лице — шок, быстро сменяющийся злостью. — Ты ещё кто? — шипит она, окидывая меня взглядом с ног до головы. — Пока что — сонная слизь, — отвечаю на полном серьёзе и, огибая её по широкой дуге, срываюсь вниз по лестнице. Лестница кажется бесконечной. Наконец вываливаюсь на первый этаж. Сука. Ну вот и встреча одноклассников, блять. Оказатся в гостях у человека, которого старательно избегала всю старшую школу из-за его размеров и вечно злого выражения лица. Нахожу в кармане куртки смятые сигареты и зажигалку. Закуриваю с трясущимися руками. И тут вижу во дворе свой байк. Стоит аккуратно прислонённый к забору. Значит, это действительно был Соловьёв. И он меня не только спас с крыши, но и, видимо, притащил к себе. — Пиздец, — сплевываю, пытаясь избавиться от утренней горечи во рту. Понимаю, что рюкзак, скорее всего, остался на заброшке. Сажусь на мотоцикл и коротко, на малой скорости, переезжаю через дорогу. Забираюсь на крышу — там, где упала. Рюкзак валяется рядом с местом падения. Невольно смотрю вниз, откуда свалилась. Поломанные ветки, содранная кора на дереве. Вздрагиваю и нахрен отхожу от края. Спускаюсь, креплю рюкзак, завожу мотор и еду прямиком в ближайший магазин. Покупаю бутылку минералки, аспирин и крепчайший кофе. Этот день должен был быть другим. Весёлым. Полным предвкушения встречи. По крайней мере, я так его планировала. А он начался с похмелья, обморока и встречи с бывшим одноклассником в его ванной. Жизнь, блять, как всегда, вносит свои коррективы.