Глава 17. Допустимая дистанция

«Они измерили расстояние с прагматичной точностью.

Один шаг для дела, два — для безопасности,

три — для приличия. Но оба позабыли, что страсть и ненависть

рождает одно тяготение, и против него

не устоит ни один здравый рассудок».

Вернувшись в покои, они еще некоторое время не могли уснуть. Ходили по комнате, каждый погруженный в свои мысли, но каждый думающий об одном и том же. Когда их ноги приводили их друг к другу, они стояли напротив, как два заговорщика после проваленной вылазки. Возбуждение от погони сменилось тяжёлой, давящей реальностью. — Мы не можем молчать вечно, — нарушила тишину Висенья, её голос звучал надтреснуто. Она сжимала и разжимала руки, словно всё ещё пыталась ухватить убежавшую Джейхейру. — Не вечно. Достаточно долго, чтобы решить, что делать, — Рикон подошёл к столу с кувшином воды и залпом выпил целый бокал, вытирая рот тыльной стороной руки. — Нам нужны факты. Не подслушанные в борделе признания, а то, что можно положить перед королём. — Какие факты? Письмо с планом вторжения? — в голосе Висеньи зазвучала горькая ирония. — Начнём с малого. Кто из слуг Мартелла здесь, в замке? С кем он встречается помимо официальных приёмов? Что еще успел наделать за это время? — Рикон перечислял это спокойно, методично, как если бы составлял план охоты на зверя в лесу. — А за кузиной просто понаблюдайте, но осторожно. Не дайте понять, что вы что-то знаете. Висенья кивнула, её ум уже начал работать в новом, непривычном для неё режиме — не яростных всплесков, а холодного расчёта. — А ты? — Я еду на охоту, — сказал Рикон, и в его глазах вспыхнула жёсткая искра. — Слушать. Смотреть. Король Джейсейрис умный человек. Возможно, я смогу осторожно направить разговор на Дорн, на его планы и намерения. Посмотреть на реакцию Мартелла. Висенья кивнула и уже хотела начать готовиться ко сну, когда он вновь заговорил. — И, пожалуйста, не совершайте ничего опрометчивого, пока меня не будет. Мы ввязались в это дело вместе, значит, решать все будем вместе. А пока мы вдали друг от друга, ничего не предпринимать. В его тоне не было сомнений. Только решимость мужчины, принявшего на себя часть ответственности за безопасность королевства, семьи, в которую он вошёл по браку. Висенья смотрела на него, и впервые это внимание не было окрашено презрением. Она оценивала его, наблюдала с почти уважением. Рикон был её единственным союзником в этой трясине. — Да, — ответила она.

***

Рикон ехал немного позади короля Джейсейриса и принца Моргана, его взгляд был прикован к прямой спине дорнийца. Охота, утром прошлого дня так его взбудоражившая, больше не имела для него значения. Рикон слушал, как Мартелл непринуждённо шутит о повадках оленей, восхищается красотой леса, ловко отвечает на вопросы короля о торговле пряностями. Ни тени нервозности, ни намёка на человека, который прошлой ночью в грязном борделе предлагал устроить гражданскую войну. Змей, подумал Рикон с холодной яростью. Настоящий змей. Недаром он не понравился ему при первой встрече. У Рикона всегда была некая чуйка на людей. Хороших он едва ли замечал, но если попадался плохой человек, его интуиция начинала выть, словно волк на луну. Интуиция выла и при встрече с Морганом Мартеллом. Когда они остановились у ручья, Рикон, наливая воду в кожаную флягу, негромко заметил, обращаясь скорее к королю: — Удивительно, как по-разному видят порядок наследования в разных уголках мира. На Севере всё ясно: старший сын. А в Дорне, слышал, права дочери равны правам сына, как и в Валирии, я прав? Джейсейрис кивнул, задумчиво глядя на воду. — Да. Хотя я бы не сказал, что многие придерживались этой традиции в прямом смысле. Рикон вопросительно посмотрел на него. Мартелл пока молчал. — Если первым ребенком рождалась дочь, отец был вправе выдать ее замуж за своего сына. Тогда во главе становилась не только дочь, но и сын. — Справедливо, — хмыкнул Мартелл. — Но у кого тогда реальная власть? У дочери или у сына? Король пожал плечами. — Если дочь оказывалась достаточно сильна, чтобы отстоять свои права, то она. Если же нет, то сын забирал у нее всю власть. По мнению Рикона, это трудно было назвать справедливостью. Сам он считал, что во главе дома или государства должен стоять мужчина. Все-таки, именно у мужчин достаточно было сил, чтобы выстоять против всех проблем и войн, что приносила власть. Однако в семье его жены так не считали. Покойный король Визерис назначил своей наследницей старшего ребенка — дочь, и не менял свое мнение до конца своих дней, несмотря на трех здоровых и сильных сыновей, что родились после дочери. Его старший сын, принц Эйгон, видно, считал также, как и Рикон, что первенство должно отдаваться именно сыну. Но он проиграл, и пошатнулась и уверенность Рикона. Если женщина, достаточно сильная и волевая, наследует власть, должны ли отступить ее братья? Королева Рейнира запомнилась Рикону хорошей, мягкой женщиной. Он никогда бы не подумал, что она может быть королевой. Но она была ею. Целых десять лет. Да, ее восшествие на престол было омрачено междоусобной войной, после которой государство долго восстанавливалось, но, будь так, что королева надела корону безо всяких преград, прожила бы она дольше и расцвело бы государство под ее нежной рукой? Король Джейсейрис, очевидно, так и считает, раз назначил своей наследницей дочь, принцессу Джэйллу, и делает все, чтобы начало ее правления не обагрилось кровью родных. Может, и Рикону в таком случае стоит поменять свое мнение? Тем более, что оно давно уже шатается в сторону королевы. — А вы не думали поженить своих детей, Ваше Величество? — спросил Мартелл. — Моя дочь уже помолвлена с младшим сыном лорда Люцериса, и я не намерен разрушать этот договор, — мягко, но твердо произнес король. Он понял, к чему намекал Мартелл, и мысль эта совершенно не понравилась королю. Принц Мартелл лишь вежливо улыбнулся, подняв свою изящную флягу. — За принцессу Джэйллу и маленького лорда Монтериса! — За принцессу, — гулко отозвался Рикон, отпивая из своей фляги. Король Джейсейрис слегка улыбнулся, в его глазах вспыхнула отеческая гордость. — Джейлла — свет моих очей и надежда Семи Королевств. Сила нашей династии — в её крови и уме. Любой, кто посмеет поставить под сомнение её права, познает гнев дракона. Это было предупреждение. Рикон кивнул, всем видом показывая согласие, но его взгляд скользнул к принцу Моргану. Дорниец, поправляя перчатку, вновь заговорил с лёгкой, почти философской улыбкой: — В Дорне мы веками живём по закону первородства. Это спасает от многих смут. Все знают правила игры, — он поднял взгляд, его тёмные глаза встретились со карими глазами короля. — Но в остальных Шести Королевствах по-другому, и оттого порой случаются неприятные вещи. Намек, укол в сторону правящего дома ощутил не только Рикон. Понял всем телом и король. Внешне он оставался совершенно спокойным, но, Рикон мог поклясться по почерневшим вдруг глазам, что, если Мартелл в скором времени не закроет свой рот, ему несдобровать. — Порой старые обиды ищут новые щели, чтобы прорасти, — а Мартелл всё болтал. — Особенно в умах тех, кто считает, что их ветвь семейного древа была незаслуженно отсечена. Порой достаточно лишь намёка на альтернативную легитимность, чтобы дать таким мыслям силу. Слова повисли в воздухе, подобно ядовитому плющу. Речь шла уже не о маленькой принцессе, Мартелл завел дорожку в сторону таящейся в тени опасности. О праве «отсечённых» ветвей. И о ком могла идти речь, как не о Джейхейре, дочери «истинного короля» Эйгона? — Наше древо сильно своими корнями и плодами, принц Морган. А слабые, отсечённые ветви гниют и падают, не оставляя следа. Король вскочил на своего коня и громко провозгласил. — Продолжим охоту. Я не намерен уезжать отсюда, покуда не доберусь до самого крупного оленя. Рикон понял главное: Мартелл не атакует прямо. Он сеет идеи, такие опасные, что маленькая искра от них могла сжечь дотла государство. И его действия, слова, возможно, опаснее прямого вызова.

***

Висенья искала встречи с Джейхейрой. Подгоняемая интересом и страхом, возбуждением охоты, она вышла из покоев племянницы, оставив ее раньше времени. И совершенно не удивилась, найдя кузину в септе. Где еще она могла быть? Не говоря ни слова, не выдавая пока себя, она спокойно подошла к скамье, на которой стояла на коленях Джейхейра, и зажгла свечу. Кузина вздрогнула и почти отшатнулась, раскрывая веки и поворачивая голову в ее сторону. В глазах кузины Висенья читала… неужели, ужас? — Я помешала тебе, кузина? — почти натурально разволновалась Висенья. Кто не знал бы ее достаточно долго, мог бы сказать, что ей искренне было жаль за то, что нарушила молитву родственницы. Джейхейра покачала головой. Она всегда отвечала ей, но в этот раз решила промолчать. Искусанные губы до крови потрескались, а сомкнутые в замок бледные ладони дрожали. — Кузина, — Висенья накрыла ладонью ее руки, заставив Джейхейру вскочить со своего места. — Ты выглядишь… встревоженной. Что-то случилось? Джейхейра побледнела ещё сильнее. Её пальцы вцепились в складки платья. Она озиралась по сторонам, но только заметила, что в молельной не было никого, кроме нее и Висеньи. — Нет. Ничего. Я просто… просто плохо спала, — пролепетала она тихо-тихо. Веларион уселась на скамью и посмотрела на кузину. — Разумеется. Сна не хватило, такое бывает. — Да, — Джейхейра тревожно кивнула. — И все же странно. Ты всегда ложишься в одно и то же время. Что могло согнать твой сон? — Висенья, словно тигрица, захватившая лань в свои цепкие лапы, смотрела на кузину. В ее фиалковых глазах Джейхейра видела отблески огней со свеч, но ей казалось, что в родственнице плещется настоящий адовый огонь. — Может, городской шум? Глаза Джейхейры наполнились животным страхом. Тем самым, о котором говорил Рикон. Но для Висеньи это было знаком разоблачения. — Ты… ты следила за мной? — Я беспокоилась о чести нашей семьи, — парировала Висенья. — С кем ты была, Джейхейра? Таргариен поспешила к выходу. Давно нужно было уйти. Висенья вскочила со своего места и схватила Джейхейру за рукав, разворачивая к себе лицом. — Оставь меня в покое! Это не твоё дело! Ничего не было! — закричала Джейхейра. — С кем ты была, кузина? — удерживая девушку на месте, не давая ей разомкнуть свои пальцы на ее локте, злобно прошипела Висенья. Чувство сладкого наслаждения от загнанного дыхания кузины, от ее панического страха разлилось в теле. Наслаждение то было едва ли не слаще экстаза, полученного в постели. — Кому отдалась в том грязном борделе? Принцу Мартеллу? Думаешь, он возьмет тебя в жены? Тебя? Прокаженную? Пленницу! Джейхейра вырывалась изо всех сил. Колени ее болели от кровоточащих ссадин, руки неистово дрожали от сковывающего страха, к горлу подступала тошнота, а с глаз текли слезы. — Оставь меня, пожалуйста, — взмолилась она. — Ничего не было, клянусь. Это была ловушка. Я не знала,. не знала. Я подумала… — Что понравилась ему? — засмеялась громко Висенья. — Откуда в тебе взялась эта мысль? Что толкнуло тебя в его объятия? Неужели ты настолько отчаялась, дорогая кузина? — Хватит! — закричала Таргариен. Она больше не пыталась вырваться. Повернувшись лицом к кузине, она смотрела прямо ей в глаза. — И что с того, а? Какое тебе дело до моих грехов? Хочешь поиздеваться надо мной? Того, что ты делала мне все эти годы, тебе мало? Висенья опешила. Но шок ее недолго держался. Она вновь рассмеялась. — Мало? Ты даже не представляешь, что я еще могу сделать с тобой. Если считаешь, что нынешняя твоя жизнь, это ад, то я могу тебя уверить. Я могу сделать так, чтобы твоя жизнь по-настоящему стала невыносимой. — Только и можешь, что угрожать, — усмехнулась Джейхейра. Шагнув к кузине, оказавшись с ней лицом к лицу вплотную, она прошептала без тени страха. — Мне плевать, что ты себе там надумала. Между мной и принцем Морганом ничего не было, а раз тебя так злит мысль о моих отношениях с ним, я могу только посочувствовать тебе. Тебя, великую Висенью Веларион, принцессу всего мира, отверг мужчина! Теперь пришла очередь Джейхейры смеяться. От довольного лица кузины у Висеньи в груди закипела ярость не меньшая ночной. Подняв руку, она с размаху влепила кузине пощечину, так сильно, что та упала к ее ногам, держась за раненую щеку. Но даже это не остановило ее смех. Желая заткнуть ее, Веларион еще раз ударила ее, только уже сильнее и кулаком. Когда Джейхейра распласталась на полу, все еще продолжая смеяться, Висенья продолжала со всей своей яростью и злостью наносить удары по бледному лицу кузины. Обе ее ладони, сомкнутые в кулак, били Джейхейру. По лицу, по шее, по груди, по голове. По всему, что Висенья считала нужным пометить. И, наконец, после десятка ударов, смех стих. Были слышны только булькающие звуки от уже слабых ударов Веларион, но и они скоро затихли. Занесенная рука замерла в воздухе на пару секунд, а потом медленно, кощунственно нежно опустилась на щеку Джейхейры. Таргариен уже давно потеряла сознание. Висенья наклонилась к кузине, вгляделась в ее лицо, повернула его и так и сяк, желая удостовериться, что кузина правда без сознания. — Бедная Джейхейра, кто же тебе поможет в этот раз? — прошептала Висенья и оставила на лбу кузины невесомый поцелуй. Она уже шла к выходу, когда дверь та отворилась и просунулась голова. Мужская. От вида Висеньи — полностью в крови, с перепачканными руками и безумным взглядом, мужчина замер с округлившимися глазами. Замерла и Висенья. Ее поймали с поличным. Но шок мужчины длился недолго. Быстро закрыв за собой дверь, он подбежал к Висенье. — Что же вы наделали, миледи? — он схватил ее руки и приблизил к своему лицу, оценивая ущерб. — Я тебе не миледи, обращайся ко мне как подобает. Я принцесса. А кто ты такой? — вырвав свои руки из его больших и, наверняка, грязных, спросила она. — Меня приставил к вам лорд Рикон. — Чтобы следить за мной? — возмутилась она. — Чтобы защитить вас. Мужчина подбежал к Джейхейре, проверил ее дыхание, пульс и выдохнул, поняв, что девчонка еще жива. — Она так просто не помрет, — с желчью кинула ему Висенья. Глядя на жену своего друга, соратника, с которым он вырос, мужчина думал. До принцессы, кажется, еще не дошло, что она натворила. Или дошло, но ей было совершенно наплевать на последствия. Что было хуже, он пока еще не знал. — Пойдемте отсюда. Вас никто не должен здесь увидеть, — и он увел свою леди.

***

Мысли Висеньи метались, словно птицы, пойманные в клетку. На какой путь ее завела ярость? До какого дна она опустилась? Хорошо, что не убила, уверяла она себя. Но, если не убила, то, придя в себя, Джейхейра всё расскажет брату-королю и тогда несдобровать Висенье. Брат навсегда отвернется от нее, а ведь у них только-только всё начало налаживаться. И ведь она может потерять не только его расположение и любовь, но и Люка, и Джоффри. Как на нее посмотрят тогда Рейна и Бейла? Что скажет тетя Лейна? А что сделает Визерис? Упав на колени посреди своей спальни, сцепив окровавленные ладони в замок, Висенья начала молиться. И Старым богам, и новым. И Четырнадцати огням, и звездам, что видела на небе. — Прошу, помогите. Уберегите меня от того, что грядет. Уберегите от опасности, что я сама на себя навлекла, — шептала она. — Вы бы лучше молились, чтобы ваша кузина пришла в себя, — раздался голос. Висенья вскрикнула и обернулась. У двери стоял Рикон. — Я… — Или боитесь, что, очнувшись, она покажет на вас, когда король спросит, кто с ней это сделал? — с каждым словом он делал шаг к ней и на последнем нависал над ней, словно бог, спустившийся, чтобы свершить над ней суд. — Или молитесь, чтобы она умерла, и тайна сгинула вместе с ней? Висенья закачала головой. В этот момент она как никогда боялась за свою жизнь. И боялась Рикона. — Что в словах «ничего не предпринимать» было вам не понятно? — сказал он, опустившись на ее уровень. Он стоял на кортах и смотрел, как она дрожит от страха. Забавно, но ему даже нравилось. Не то, что она боялась, а что боялась не его. Может быть, в поисках помощи она примет его руку? — Я не виновата. Она сама начала это. Она сказала… — Неважно, что она сказала. Вы и пальцем не должны были ее трогать, а, тем более, избивать до полусмерти. Теперь король ни за что не поверит, что за его спиной готовили восстание. Висенья приблизилась к Рикону, взяла его за руку и спросила: — А что… что будет со мной? — тихо так, словно мышка за шкафом. Ни тени грозной, холодной принцессы, что могла побить его. — Только королю решать, — пожал плечами Рикон. Висенья схватилась за голову, глаза ее бешено забегали по полу, ища в нем спасение. Придумывая, как бы выпутаться из этой ситуации. — Он не убьет меня, — шептала она. — Я его сестра, его кровь, частица его сердца. Он не может… — Не убьет, — твердо произнес Рикон. Он взял ее за руку и заставил посмотреть на себя. — Ваш брат ни за что не поднимет на вас руку, не то что лишит вас жизни. Тем более, прежде чем выносить вам приговор, он должен выйти на вас. Висенья нахмурилась. — Никто не скажет, что Джейхейра Таргариен пострадала от рук Висеньи Веларион. Никто не посмеет даже подумать об этом. Это была служанка. Уставшая от своей леди и ее вечных молитв, от ее слез и тяжкого бремени. Всегда старавшаяся ее приободрить и всегда терпевшая неудачу. Отталкиваемая своей хозяйкой из раза в раз, затаившая в душе обиду. Она слушала, словно завороженная. История, так ловко выдуманная, и кем? Не ею, а ее мужем. Риконом, которого она так рьяно от себя отталкивала. Буря в голове утихала с каждым словом Старка, с каждым его мягким поглаживанием по красным от крови ладоням. — Бедняжка совсем обезумела и не смогла сдержать себя при очередной ссоре с леди. Вот такие истории ходят по замку. Вы услышали, принцесса? Висенья кивнула. Рикону недостаточно было просто кивка. — Вы всё услышали? — настойчиво еще раз спросил он. — Да, — поняла Висенья, что ждут от нее ответа. — Да, все. Ужасная история. Рикон довольно кивнул. Он помог подняться ей на ноги, помог смыть с рук и лица всю кровь, помог снять грязное платье и запихал его в самый дальний сундук на самое его дно. Помог надеть новое и успокоить дыхание. И, вот, сидя на софе в паре сантиметров друг от друга, он взял ее за подбородок и повернул ее лицо к себе. — Кто напал на вашу кузину? — Ее служанка. Скверная девчонка, никогда мне не нравилась. — Хорошо. А где были вы, когда все случилось? — В богороще. — Одни? Висенья покачала головой. — Леди Марисса любезно составила мне компанию. Нас сопровождал Корин Норри. Рикон кивнул. — Вас не заподозрят, принцесса. Никто не скажет, что ваша кузина была побита моей женой. Никто. К тому времени, как пришел слуга короля, Висенья и сама уверовала в непоколебимость истории, преподнесенной и распространенной Риконом. Его уверенность и спокойствие, его молниеносность, с какой он взял ситуацию в руки, передалась и Висенье. И, когда в покои зашел слуга, она, как ни в чем не бывало, ответила спокойным голосом: — Хорошо. Идем.

***

Зал Малого совета сегодня наполнял только король и два Королевских Гвардейца у дверей. Войдя в зал, Висенья вдруг почувствовала, как к голу подступает еда, съеденная днем. Сглотнув, она подошла к брату. Он сидел во главе стола, уперев локти в гладкую поверхность, и массажировал подушечками пальцев виски. Он поднял голову, только когда она подошла к нему на расстояние трех шагов. — Сестра, — кивнул он ей. Она поклонилась, учтиво опуская голову. — Ты, наверняка, уже в курсе, что случилось с нашей кузиной. — Да, ужасный случай. Виновного уже нашли? Джейс задумчиво кивнул, поджав губы. Он смотрел на нее из-под своих длинных черных ресниц и оценивающе разглядывал, откинувшись на спинку стула. — Как ты? — внезапно спросил он, от вопроса Висенья растерялась. — Всем ли ты довольна в своей жизни? Муж твой тебя не обижает? Как тебе Винтерфелл? — Всё хорошо, — полуутвердительно, полувопросительно произнесла она. — Отлично. Присядь, не стой. От его пристального взгляда Висенье становилось не по себе. Так обычно смотрел на нее их отец, когда она проказничала. В этот раз все было куда серьезнее. — Не хочешь спросить, кто сотворил подобное с Джейхейрой? — Кто же? — тихо спросила Висенья. Если не своими словами, то хотя бы своим поведением, она давно выдала себя. Джейс же все понял, едва она вошла. Висенья держалась не так уверенно, не так горделиво, как входила обычно в этот зал. Страх ее он учуял еще у двери. — Ты. Висенья удивленно подняла взгляд на брата. — Я? — выдохнула она. — Я, наверное, должен радоваться, что вы с мужем нашли общий язык, но хотелось бы мне, чтобы обстоятельства, сблизившие вас, были другие. — Я не понимаю, о чем ты… — Хватит отнекиваться, Висенья! — закричал он, вскакивая со своего места. Громкий хлопок от его припечатанных к столу ладоней, грохот упавшего стула — всё это было тихим щебетом по сравнению с оглушительным ударом ее сердца. Висенья вздрогнула, вся съеживаясь под взглядом и криками брата. — Ты с ума сошла? — кричал он. — Что на тебя нашло? Кем ты себя считаешь? Богиней? Даже боги в ответе за свои действия! Джейс ходил из стороны в сторону, то смотря на нее, то тут же отворачиваясь, словно смотреть на нее было физически трудно. Словно ему было отвратительно. От этой мысли ей стало так горько, что слезы, с трудом державшиеся внутри, вырвались наружу вместе с громкими всхлипами. — Неужели в тебе столько ненависти, Висенья? Что тебе такого сделала Джейхейра? Ее жизни не позавидует и мальчишка с Блошиного конца. Без матери, без отца, без братьев. Одна в этом мире, заточенная в замке под вечным наблюдением. Все относятся к ней с подозрением, если не с презрением. Все шугаются ее, предпочитая не замечать. А тут еще и ты! Совершенно другая история. — Родители везде и во всем тебе потакали, исполняли все твои капризы и желания, стирали с истории все твои ошибки и проказы. И к чему это привело? Ты стала убийцей, Висенья. — Нет! — закричала она, закрывая лицо ладонями. Слезы полились еще сильнее, всхлипы стали только громче. Плач превратился в рыдания. — Нет, нет, нет! Я не убийца! Я никого не убивала! Она жива, Джейхейра жива. — Пока что, — спокойно произнес Джейс. — Пока что. Будем молиться, чтобы она проснулась. Ты молись. Он тяжело вздохнул, прошелся еще пару раз из стороны в сторону, поднял упавший стул и, наконец, остановился на одном месте. У большого окна, сцепив руки за спиной. А Висенья все рыдала. Едва она успокаивалась, как новая волна вновь захлестывала ее, и все начиналось по новой. Прошла, наверное, целая вечность, пока король смог найти в себе силы посмотреть на сестру. — Ну, все, успокойся, — произнес спустя долгое время Джейс. Он обернулся и увидел, как сгорбилась сестра, как плечи сотрясались в такт рыданиям, и возненавидел себя, ее и всю эту ситуацию. Отец был бы недоволен им, наверняка, но он был бы недоволен и Висеньей. Да, кивнул Джейс. В том, что произошло с Джейхейрой, виновата не только Висенья, но и он. Слишком мало уделял внимания их распрям, их ссорам, стычкам. Слишком мало говорил с сестрой о кузине. Он должен был предвидеть подобный исход, должен был. Подойдя к сестре, он обнял ее за плечи и поцеловал в макушку. — Все, спокойно, спокойно, — шептал он, поглаживая ее по голове. — Довольно слез. И слезы правда ушли под лаской брата. Висенья вскоре успокоилась и, когда глаза больше не застилала прозрачная пелена, подняла взгляд на брата. — Джейс? — М? — отозвался он, машинально продолжая поглаживать ее по голове и даже не глядя на нее. Только спустя пару мгновений он опустил на нее взгляд и дернул головой, спрашивая: что? — Что со мной будет? Джейс тяжело и громко вздохнул. Он и сам, кажется, не знал, что будет с его сестрой. Такой непослушной и проблемной сестрой. — Даже не знаю. За того, кого ты не хочешь, мы уже выдали тебя замуж, а что еще можно сделать? Висенья усмехнулась, и Джейс усмехнулся ей в ответ. — Выслать тоже не вариант. Ты ведь на Севере живешь. Считай, и так в ссылке. — То есть, сейчас ты признаешь, что я все-таки в ссылке? — По-моему, самые суровые наказания, которые могла дать тебе корона, уже упали на твои плечи, сестренка, — сказал он и снова поцеловал ее в голову. А, повернувшись к стоявшим у дверей гвардейцам, приказал. — Позовите Рикона Старка и моего десницу. Висенья стерла с лица слезы, поправила волосы и ровно села. Джейс вновь занял свое почетное место короля, и они оба принялись ждать. Мыслей в голове более не осталось, все смыли слезы. Только благодарность и покой от осознания, что даже после этого брат любит ее. — Рикон, я вижу, смышленный парень, — развеял молчание Джейс. — Не знай я вашей истории с Джейхейрой, поверил бы, что это сделала ее служанка. Висенья удивленно посмотрела на него. — Ты бы поверил? Он кивнул. — Как он отреагировал на то, что ты сделала? Судя по тому, что он не прибежал ко мне с повинным и на тебе нет следов ударов, Рикон отнесся к этому… — Он, кажется, не удивился. Джейс усмехнулся. — Не удивился, не отругал и даже не ударил, — то ли с восхищением, то ли с удивлением перечислял он. Висенья покачала головой. — Похоже, он принимает тебя вместе со всеми твоими чертями, сестра, — он выждал паузу, прежде чем сказать следующие слова. — Так, почему ты не можешь принять его? Висенья нахмурила брови, не найдя что ответить. Она задумалась, но времени ей много не дали. В зал вошел Рикон. Джейс указал на Висенью и сказал ему: — Бери свою жену и после прибытия твоего отца возвращайтесь в Винтерфелл. Ты будешь наместником вместо своего него на время его отсутствия. — Ваше Величество, простите, не понимаю… — Твоего отца я назначаю своим десницей, так что Винтерфелл в вашей власти. Рикон удивился, но ничего не сказал. Только поклонился и уже протянул руку Висенье, когда король вновь заговорил. — Рикон, защищай свою жену. Моя сестра дорога мне, и если с ней что-то случится, если она окажется замешана в чем-то, в чем представительнице нашего дома не подобает быть, ответишь ты вместо нее. Висенья удивленно повернулась к брату. Нечестно! Так нельзя, хотелось закричать ей. Делала она, а платить придется Рикону? — Я вас понял, Ваше Величество, — спокойно ответил Рикон и вновь подал Висенье руку. — Идите, — произнес Джейс. — Брат, так ведь… — Иди спать, Висенья. Ты устала, а завтра нас ждет тяжелый день. Рикон. Рикон, не дожидаясь, пока она встанет, сам подошел к ней и, взяв за локоть, заставил подняться на ноги. Висенья смотрела то на брата, то на мужа. Как они пришли к такому соглашению? Как вообще брат может такое говорить? Наказание за Джейхейру тоже последует? И, если да, то как расплатится за это Рикон? — Брат, что будет теперь? Мы просто вернемся в Винтерфелл? — не вытерпев, она обернулась к Джейсу почти у выхода, сбросив с себя руку Рикона. — Да. Вы слишком далеко и надолго отлучились от дома. Пора возвращаться.

***

Двор для тренировок Красного Замка был заполнен придворными. Солнце играло на стальных клинках, а в воздухе висело оживлённое ожидание зрелища. Принц Морган Мартелл, облачённый в лёгкие, искусно сделанные доспехи цвета песка и крови, изящно фехтовал с оруженосцем. Его движения были стремительны, грациозны, почти театральны. Каждый выпад сопровождался лёгкой улыбкой, каждый парированный удар — шутливым замечанием для зрителей. Он был воплощением дорнийского изящества — опасного, отточенного, рассчитанного на восхищение. Напротив, Рикон Старк молча разминался с северным двуручником. Никаких излишеств. Только функциональная кольчуга, простой шлем и меч, который выглядел не оружием для поединка, а инструментом для рубки леса и врагов. И он, в отличие от своего соперника, не улыбался. Не кланялся дамам. Рикон смотрел прямо и без наигранной легкости. В его поведении считывалась настоящая опасность. Висенья стояла на балконе, отведённом для знатных дам. Рядом, бледная как полотно, застыла Джейхейра. Она пришла в себя пару дней назад, а встала на ноги только сегодня. Взгляд ее был напуган, иногда совсем стекленел. Узнав о казни своей служанки, она, говорят, кричала, словно обезумевшая. Что-то говорила, но слов разобрать не мог никто. Насколько Висенья слышала, принц Морган ее ни разу не навестил. И вправду бедняжка, даже он отвернулся от нее. — Как ты себя чувствуешь, кузина? — наклонившись к ней, шепнула Висенья. Джейхейра не вздрогнула, не отшатнулась и даже не посмотрела на нее. — Я в порядке. Спасибо, что спросили, принцесса, — ответила она тоном ровным, но голосом холодным и до того мертвым, что по спине Висеньи побежали мурашки. Больше с ней заговорить Веларион не пыталась. В паре шагов от них Визерис кинул на нее выразительный взгляд. По приказу их старшего брата, он был приставлен к Висенье на время до ее отъезда. Он ходил за ней, словно тень, и был всегда рядом, когда рядом с ней не оказывалось Рикона или Джейса. Ему приказано было следить, чтобы она еще чего-нибудь не вытворила. А в пару ему Рикон приставил к ней своего стражника, с которым у Визериса, кажется, не заладилось. Плюнув на своих теней, Висенья вернула свой взгляд на площадь, перед этим мимоходом зацепив Джейхейру. Ее взгляд был прикован к принцу Моргану со смесью страха и чего-то ещё, что Висенья не могла разобрать. Но её собственные глаза неотрывно следили за мужем. Король Джейсейрис, тоже разминавшийся на площади, предложил показательный поединок. Мартелл, с лёгким, самоуверенным поклоном, вызвался сам. Рикон просто кивнул, выйдя на песчаный круг. И началось. Мартелл атаковал первым — вихрем изящных выпадов, быстрых, как змеиный язык. Его клинок свистел в воздухе, выписывая сложные восьмёрки, стремясь не столько попасть, сколько продемонстрировать мастерство. Он говорил, шутил, ловил восхищённые вздохи зрителей. Настоящий артист. Рикон работал молча и с публикой не работал вовсе. Его движения были быстрыми, но более точными и неотвратимыми. От одного удара он уклонился, другой парировал, а третий принял на свой массивный клинок. С какой бы силой ни пытался ударить Мартелл, казалось, будто Рикону все нипочем, казалось, будто этого было мало, чтобы хотя бы пошатнуть его, не то что сокрушить. Каждый шаг Рикона вперёд был тяжёлым и уверенным, каждый ответный удар — мощным, сокрушающим взмахом, от которого у принца дрожали руки даже при успешном блоке. Холодное спокойствие Рикона выводило Мартелла из себя. Состояние Рикона давило на него. Мартелл проигрывал, и Висенья чувствовала это, его разочарование и усиливающуюся ярость с каждым отраженным ударом. Висенья видела, как меняется атмосфера. Сначала восхищение грацией дорнийца. Потом лёгкое недоумение от непробиваемости северянина. А затем тихий, растущий восторг от этой ледяной, несокрушимой силы. Рикон не побеждал техникой. Он побеждал волей. Он загонял изящного фехтовальщика в угол не хитростью, а простым, неумолимым превосходством в силе и выносливости. И вот, после особенно красивого, но бесплодного финта Мартелла, Рикон сильно и коротко ударил своим мечом по клинку принца. Раздался высокий, чистый звук ломающегося металла. Кончик изящного дорнийского клинка, описав в воздухе блестящую дугу, воткнулся в песок. Тишина. А за ним взрыв аплодисментов. Принц Морган замер, глядя на обломок оружия в своей руке, его улыбка на мгновение превратилась в гримасу чистого шока и унижения, прежде чем вернуться в привычную маску учтивости. Рикон опустил свой меч, слегка кивнул побеждённому противнику и королю, и отошёл в сторону, чтобы дать оруженосцу вытереть пот с лица. Ни тени триумфа. Только выполненная работа. С виду так и казалось, но Веларион знала, какое удовлетворение чувствует сейчас Рикон. Его чувствовала и она. И в этот момент в Висенье что-то вспыхнуло. Не просто гордость за мужа (хотя и она была, острая и сладкая). Это было возбуждение. То самое, что вдруг настигло ее в борделе в ту ночь. Вернулось снова и с большей силой. Жар разлился по жилам, сердце заколотилось чаще. Она видела его — сильного, побеждающего, опасного. Видела и не могла поверить. Рикон больше не был мальчиком в ее глазах, все произошедшее переменило ее восприятие. Он мужчина. Сильный, воинственный, готовый взять ответственность в нужный момент, который взял ее за руку и встал за спину, когда ей понадобилась помощь. И это все сделал Рикон. Старый, измученный голосок в её голове попытался протестовать. Визерис, — подумала она отчаянно, пытаясь вызвать в памяти образ брата: его длинные серебряные волосы, изящные черты, знакомую, безопасную страсть. Даже обернулась за спину и попыталась пробудить в себе прежние чувства, но все без толку. Голова сама повернула в сторону Рикона. Вместо Визериса она видела перед собой Рикона — с взъерошенными тёмными волосами, с серьёзным, сосредоточенным лицом, с широкими ладонями, сжимавшими рукоять меча. И тело её отвечало не воспоминаниям о Визерисе, а мужчине внизу, чья победа так ее взбудоражила. Влечение к Рикону стало сильнее. Оно было грубее, проще, страшнее. В нём не было сладости запретного плода. Она увидела, как он поднял взгляд, встретился с её глазами через всё расстояние двора. Не улыбнулся. Не поклонился. Просто посмотрел. И в этом взгляде было что-то новое. Он глядел с интересом, и Висенье казалось, он знает. Знает о творившемся в ее теле безумии, о ее реакции на него. О том, что в ней изменилось. Сердце Висеньи ёкнуло. Гордость, ярость, страх и это новое, всепоглощающее желание смешались в ней в один клубок. Она отвернулась первой, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Решится ли она? Хватит ли у нее силы запихнуть гордость подальше, в закоулки души, и отдаться новым чувствам? Мысль пронеслась, обжигая. Ночь в борделе была взрывом, вызванным адреналином и яростью. Это… это было бы осознанным решением. Признанием. Капитуляцией перед тем, что её тело уже признало. Висенья ещё не была уверена, но знала одно: когда сегодня вечером она увидит его в их покоях, снявшего одежду, пахнущего победой и силой, сопротивляться будет в тысячу раз труднее. И, возможно, она уже и не захочет.

***

Тёплая вода с ароматом жасмина и мирры должна была успокаивать. Но сегодня она лишь разогревала кожу, напоминая о жгучем возбуждении, которое Висенья унесла с тренировочного двора. Она закрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться на тишине, на плеске воды, на чём угодно, кроме навязчивого образа широкой спины Рикона, играющего мускулами под давлением его меча. Закрыв лицо ладонями, она погрузилась в воду с головой, заглушая свои мысли и отвратное желание. Она должна была выстоять, она должна сопротивляться. Забыть о своих громких словах, об обещаниях, что дала Рикону. Что никогда не возляжет с ним в постель вновь, что не прикоснется к нему и ему не позволит. Переступить через них, значило переступить через саму себя. Предать свои слова и гордость. Тогда он перестанет воспринимать ее всерьез, она перестанет себя уважать. Неужели она так легко падет, лишь потому что треклятому телу вдруг захотелось? Утолить жажду с другим она тоже не могла. Не только потому что была замужем, но и из-за собственных убеждений. Каким бы невыносимым этот брак ни был для нее, переступать именно эту черту, она бы не стала. Легкие начало обжигать, в голове застучала паника, и Висенья вынырнула из воды, хватая ртом воздух. Тогда что же делать? Как избавится от этого наваждения? Как заставить себя взглянуть на Рикона прежними глазами, вновь увидеть в нем мальчишку? Раздался звук открывающейся двери, по покоям покатился смех Норри и приглушенный голос Рикона. Вернулся он поздно, подметила Висенья, до этого не обращавшая внимание на то, во сколько возвращается ее муж. Норри отсмеялся. Они перекинулись еще парочкой слов, и, вот, Корин, наконец, покинул их спальню. Она услышала шаги — чуть более тяжёлые, чем обычно, прямо за ширмой. В отблесках огня от факелов, камина и свечей она видела силуэт Рикона, замершего прямо напротив ее ванной. Она задержала дыхание. Он, кажется, колебался. Потом шаги удалились в спальню. Висенья выдохнула, гораздо громче, чем ожидала. Она слышала, как он скидывает сапоги, тяжёлый ремень с мечом упал на пол с глухим стуком. Висенья вышла, обернувшись в просторный шелковый халат, и босыми ногами пошла в спальню. Рикон стоял у камина, смотрел на огонь, держа в руке недопитый кубок. Он снял камзол, остался в простой сорочке, расстёгнутой на груди. Вино и усталость сделали его черты мягче, но не сняли с них отпечаток той же твёрдой решимости, что была видна днём. Он обернулся, увидел её. Его взгляд, чуть затуманенный, скользнул по её фигуре в халате, по влажным прядям серебряных волос на плечах. В воздухе между ними снова натянулась струна — та самая, что дрожала днём во дворе. — Поздравляю с победой, — сказала она, и её голос прозвучал чуть хриплее, чем она хотела. — Вы оказались сильнее дорнийской игрушки. — Вам понравилось? — он произнес это с интересом, но в нем больше не слышно было выливающегося за края желания угодить, понравиться. — Всем понравилось ваше шоу. — Он хороший фехтовальщик, — отозвался Рикон, отпивая из кубка. — Но его меч был создан для красоты, а не для боя. Как и многое здесь. В его голосе не было злобы. Была усталая констатация факта. Он смотрел на неё, и в его серых глазах читалось то же напряжение, что сводило её живот в узлы. — Почему северяне так не любят красоту? — она сделала шаг ближе, позволяя халату чуть распахнуться на груди. Никто не запрещал немного поиграться. Маленькой щепотки флирта, соблазнение, возможно, остудят ее пыл. — Любят, но красота у нас другая, — ответил он, не отводя взгляда. — Суровая. Настоящая. Её не нужно выставлять напоказ. Он поставил кубок. Сделал шаг к ней. Воздух сгустился. Висенья почувствовала, как учащается её пульс. Он был близко. Пах вином, дымом, им. Её тело кричало в ответ. — А южная красота, — рука ее медленно убрала взмокшие волосы с плеча, откидывая их за спину и открывая взор на выпирающие ключицы и бледную, нежную кожу шеи. — Вам не по нраву? Рикон сглотнул, делая еще шаг. Давай, молилась Висенья. Сделай первый шаг, дай мне возможность спастись. Дай шанс отказать. Но он остановился. Его руки остались по швам. Он отступил, собрав всю волю, чтобы не сделать того, что так явно просилось наружу. — Я устал, — сказал он, и это прозвучало как отговорка, как просьба о пощаде. Он не хотел быть тем, кто вынудит её. В такие игры он не играет. И эта его сдержанность, эта проклятая северная честь в момент, когда она сама едва стояла от желания, взбесила её ещё больше. Это она должна была оттолкнуть его, отказать ему, а не он ей. Уязвленная гордость затмила ее здравый смысл, за который Висенья держалась изо всех сил. — Как мило, — язвительно протянула она, её губы растянулись в насмешливую улыбку. — Видно, сил и суровости в северных мужчинах гораздо меньше, чем вы говорите, раз боитесь девушки в одном халате. Она перешагнула за грань. Контроль Рикона лопнул. Он рванулся вперёд. Одна его рука вцепилась ей в волосы на затылке, другая обхватила талию, прижав к себе так, что она почувствовала всю твёрдость его тела. И его губы врезались в её губы — жестко, резко, без тени нежности. Он целовал ее так, словно ставил на ней метку. Она чувствовала его ярость, боль и желание. Он сминал губы, врезался ей в зубы, кусал до крови, а руки его сминали ее талию, бока почти до синяков. Обескураженная Висенья оттолкнула его, инстинкт сработал быстрее головы. И со всей силы, которая у не была, влепила ему пощечину. Голова Рикона дернулась и замерла, как замерла и она. В воцарившейся тишине слышны были только их тяжелые дыхания да бьющий по ушам стук собственного сердца. На щеке Рикона начала проступать краснота, в глазах его бушевала буря. Раньше он смиренно принимал ее удары, будто считал их заслуженными — он и считал. Сейчас же чувство несправедливости и злости кипели в нем сильнее, и нельзя было сказать, что в нем осталось здравого рассудка. Впрочем, как и в Висенье. Не желая причинять ни ей, ни себе вреда, Рикон обошел ее и направился к выходу, когда его остановил крик: — И ты так просто уйдешь? — Мне лучше уйти, — не оборачиваясь, процедил он сквозь зубы. — Не хочу делать вам больно. Она громко усмехнулась. — Не много ли ты на себя берешь? Что ты можешь мне сделать? Он готов был развернуться и уйти. Навсегда, если понадобится. Но после этих слов в нем горело только одно желание. Развернуться и доказать, что в нем плещется столько же силы и ненависти, сколько в его драгоценной жене. Висенья смотрела на него. Ладонь горела от собственного удара, губы пылали от его поцелуя. В ушах стоял звон. И в этой тишине, в этом пространстве между ударом и уходом, всё внутри неё перевернулось. Она поняла, что сделала все только хуже. Рикон готов был уйти, зная, что секс с ним — это последнее, чего она хотела (до недавнего времени). Он повел себя как мужчина, а она покрыла его грязью. Рикон же еле держался. Он переставил одну ногу, потом вторую. Решимость отомстить жене сгорала с каждым его шагом к двери, и, когда он взялся за ручку, и вовсе исчезла. Однако его вновь остановили уже не словами, а прикосновением. Висенья сама шагнула к нему. Решительно. Без мыслей о том, что будет после этого. Для нее было важно только настоящее. Что-то подсказывало ей, что, если она позволит Рикону уйти сейчас, в их отношениях все поменяется в самую худшую сторону. Она положила ладонь ему на плечо и встала между ним и дверью. Проведя ладонью по его плечу, поднимаясь к шее и щекам, Висенья поднялась на цыпочки и сама поцеловала мужа. Она целовала его, стирая след своей ладони с его щеки, растворяя его шок в своей настойчивости, отвечая на его грубость своей собственной, новой, рождённой не из гнева, а из желания. Она слышала его сдавленный стон, чувствовала, как его руки снова сомкнулись на её талии, но теперь уже не как капкан, а как опора. Точка невозврата была не в его поцелуе. Она была в её ответе. И теперь пути назад не было. Рикон мигом ответил на ее поцелуй, прижал ее к двери и распахнул злосчастный халат, открывая себе взор на все, что было скрыто под ним. Пока он покрывал поцелуями ее шею, Висенья выстраивала в голове крепость из оправданий. Это лишь на одну ночь. Мысль стучала в такт бешеному сердцу. Просто поддалась. Слишком долго не было. Эти поцелуи ничего не доказывают. Её руки, обвитые вокруг его шеи, сжались сильнее, впиваясь ногтями в кожу у его затылка. Не любит. Это правда. В ее сердце нет места для Рикона Старка. Она сама почти поверила в это, пока он, сорвав с неё халат, оторвал ее от двери и прижал к первому, что нашел на своем пути, — к холодной полированной поверхности массивного стола. Дерево было гладким и твёрдым под её кожей. Рикон оторвался от её губ, его дыхание было горячим и прерывистым. В его глазах, ещё секунду назад полных гнева, теперь горел голод. Не робкий, не благоговейный. Хищнический. Он смотрел на нее, подобно охотнику, что смотрел на свою дичь, наконец, поддавшуюся ему. Однако Рикон боялся. Боялся, что этот миг, этот шанс, вырванный у неё силой и её внезапной слабостью, ускользнёт. Что утром она проснётся ледяной королевой, и всё вернется на круги своя. И потому он был намерен взять всё. Максимум удовольствия. Максимум власти над ней в эти минуты. Выжать из этой ошибки, из этой вспышки, всё до капли. Нежности не было и в помине. Его руки на её бёдрах были не ласковыми, а жесткими, грубыми, вдавливающими её в дерево. Его поцелуи, переместившиеся на её шею, грудь, теперь переплетались с укусами. Он кусал, заставляя её вскрикивать, но не от боли, а от шока и нарастающего, неконтролируемого возбуждения. Они так и не дошли до кровати. Он разорвал тонкие шёлковые штанцы своего брэ, и она почувствовала его — твёрдого, готового. Висенья сама развела ноги, заставив Рикона коротко ухмыльнуться. Он провел мокрой ладонью по ее промежности и придвинул жену к краю стола. Рикон вошел в нее резко, глубоко. Висенья вскрикнула, её тело выгнулось от неожиданности и боли, смешанной с всепоглощающим чувством заполненности. Его движения с самого начала стали быстрыми, сильными, немного грубыми. Он не прислушивался к ее желаниям, он диктовал ей свой ритм, заставляя ее подстраиваться под него. Каждый толчок вбивал её в стол, заставляя дребезжать хрустальные графины и серебряные чернильницы. И Висенье это нравилось. В этой грубости не было унижения. Она чувствовала только желание, захлестывающее с головой, отключающее рассудок и отдающее власть над телом другому. Рикону и его желаниям, его силе. А он был совершенно не против, он брал, а она позволяла. Более того — её тело отвечало с такой же дикой, неподдельной силой. Её ноги обвили его бёдра, пятки впились в него, заставляя двигаться глубже, резче. Её собственные стоны терялись в его тяжёлом дыхании. Она кусала его плечо, чтобы заглушить крик, когда волна удовольствия начинала нарастать где-то в глубине, подгоняемая этим неумолимым, почти яростным ритмом. Он смотрел на неё, его лицо было напряжённым, сосредоточенным. Он ловил каждое изменение в её лице, каждый стон, как драгоценность, которую нужно было собрать и присвоить. Вряд ли в том, что происходило сейчас между ними, была любовь или хотя бы нежность. Никаких намёков на чувства. В них царили похоть и страсть, которые они старательно игнорировали все это время. Когда раздался глухой, сдавленный крик, задушенный в его поцелуе, когда он почувствовал, как судорожное сжалось её тело вокруг него, Рикон понял: Висенья кончила. Он последовал за ней почти сразу, с низким, гортанным стоном, впиваясь пальцами в её бёдра, оставляя синяки, которые обязательно завтра проступят. Он остался внутри, опершись на руки, его грудь тяжело вздымалась. Они смотрели друг на друга в полумраке, освещённые только дрожащим пламенем камина. На столе валялись опрокинутый подсвечник, а на полу упавший кувшин. Голубой халат Висеньи оставался лежать лужицей у двери, а вещи Рикона у его ног. Они не сказали друг другу ничего, никаких нежных слов, какими, наверняка, обмениваются супруги после секса. Не было и объятий. Только тяжёлое дыхание и осознание того, что линия, которую они только что перешли, стирала все прежние правила. Она уверяла себя, что это на одну ночь. Он боялся, что так и будет. Но в пылу этой грубой, откровенной страсти оба понимали — ничего уже не будет прежним. Даже если завтра они наденут маски, под столом из красного дерева навсегда останется память о том, как эти маски сорвались.