Глава 22. Час перед рассветом

«Самый темный час —

перед рассветом».

Колыбельная, сделанная из явора, была выкрашена в такой же черный цвет, что и пучок волос на крохотной головке нового принца. Малыш сладко спал, слегка причмокивая своими большими губами и изредка недовольно задирая нос. Висенья наблюдала за его сном, словно завороженная. — Можешь взять его на руки, — Бейла сидела на кровати, заботливо укрытая одеялом, держа в руках бокал с подслащенным теплым вином. Выглядела она чудесно, здоровье так и пылало в ней неугасимым огнем, а глаза светились от счастья. Вторые роды ее прошли легко и быстро, что радовало Висенью и Рейну, не отходившую от сестры и племянника ни на шаг. — Не хочу будить его, — отрицательно покачала головой Висенья. — Он соня, — заявила Бейла довольно. — Близнецы так долго и много не спали, как он. Молюсь, чтобы так было подольше. Рейна коротко рассмеялась. — Лейнор тоже не давал ни минуты покоя в младенчестве. — Это не изменилось, — протянула Висенья. Когда она подлетала к острову пару часов назад, она собственными глазами лицезрела, как старший из ее племянников чуть не пошел ко дну вместе со своей маленькой лодкой. Благо, отец его вместе с дядями стояли на берегу, и вовремя успели придти к мальчику на помощь. — Боюсь, и не изменится, — призналась Рейна. — Как твои дела, Визи? Как Север? — Стоит на месте, — кивнула Висенья задумчиво. Напоминание о севере навеяли мысли о Риконе. В душе тлело волнение. Было не впервые, когда он уходил куда-то, где мог встретить смерть. Но она впервые волновалась за него. Чем дальше Мераксес уносила ее от Винтерфелла, тем сильнее и громче становилось чувство тревоги, чувство чего-то неотвратимо-ужасного. Она не заметила, как близняшки молчаливо переглянулись, не осмеливаясь каждая задать тот самый вопрос, что мучает кузину. — Ничего нового, с чем бы ты хотела поделиться с нами? — осторожно спросила Бейла. Висенья, наконец, подняла взгляд с сопящего племянника и встретилась с двумя парами глаз, таких похожих в оттенках и чувствах, что отражались в них. Принцесса грустно улыбнулась. — Не стоит сдерживать себя в прямом вопросе, кузина. Нет, я еще не беременна. Бейла неловко отвела взгляд в сторону Рейны. — Все еще будет, милая, — уверенно заявила младшая из сестер. Она подошла к Висенье и приобняла ее за талию, кладя голову ей на плечо — Веларион давно переросла старших кузин в росте. — Скоро мы к тебе наведаемся, чтобы отпраздновать рождение твоего ребенка. Висенья ответила на объятие кузины с таким же теплом, с каким пылало в ней отчаяние. — Очень скоро, — сказала она, пытаясь придать голосу больше твердости. Может, увидев ее решительность, боги отступят в своем наказании и даруют ей ребенка. На всю комнату резким звоном раздался плач, и три девушки обернулись к колыбели. Висенья подошла первая и взяла принца на руки. Крупные капли слез стремительно стекали по пухлым щекам младенца, а рот приоткрывался в громком заявлении о его неудовольствии, медленно затихающем в такт укачивающим объятиям тети. Качая малыша, Висенья вдруг, словно наяву, представила, как держит на руках своего мальчика. С темным пушком волос, слегка завивающимся на концах, как у Рикона. С глазами серыми, в темноте кажущимися почти черными, а под светом солнца отдающими голубизной. С розоватыми щеками и прямым, как скала, носом. Вся печаль и тревога, ранее сжимавшие ее сердце в своих тисках, испарились. Держа на руках племянника, такого теплого, маленького и смотрящего на нее со взрослым пониманием, Висенья четко увидела свое будущее. У нее будет ребенок. Она родит Рикону мальчика, а потом дочь и еще сына. Быть может, она решится на еще пару детей, ей всегда хотелось детей не меньше пяти, как у матери. Да, у нее будут дети. И как она могла подумать, что не способна произвести на свет ребенка? — Да? Ты со мной согласен? — прошептала она племяннику нежно. Тот в ответ моргнул, и Висенья посчитала это согласием.

***

Джейс и Бейла, уставшие от двора и этикета, чужих голосов и вынужденных улыбок, на рождение младшего сына улетели на Драконий Камень, позвав с собой всех своих родных. Приплыли из Дрифтмарка Люк с Рейной и их сыновьями, прилетели из Белой Гавани Джоффри с Арригель и Валейной, прибыли вместе с королем и королевой из столицы леди Лейна с сыном Леймоном, прилетела и принцесса Висенья из Винтерфелла. Драконьи дети собрались вместе под одним сводом впервые за долгие годы и наслаждались днями, так напоминающие об их детстве. Целую неделю Висенья просыпалась и бежала на завтрак, что подавали в Малой Зале. И каждый раз прибегала она последняя: привычка, укоренившаяся в ней с самого детства. После следовала тренировка мальчишек, давно уже ставших мужчинами, во внутреннем дворе. Теперь эти же мальчишки учили своих сыновей держать мечи, а Джоффри учил Валейну, как раньше отец Висеньи учил ее. Украв пару пирожных с кухни, Висенья разделяла позднее утро с кузинами и невесткой, рассказывавшими ей последние сплетни за чашкой одного из тех сладких чаев, что привезла в дар леди Рогаре давно. Каждый день они обновляли гардероб одной из них. Первой была Бейла. Висенья помнила, как в ее детстве кузина предпочитала носить такие же штаны, как и мальчики, и бегала с арбалетом, перекинутым через плечо. Сейчас же, будучи королевой, она задавала моду во всем государстве и предпочитала ныне платья, не такие туго натянутые, как во времена их матерей, а уже посвободнее и с меньшим количеством драгоценных камней на ткани. Следом шла Рейна. Та предпочитала ткани полегче и поярче. В отличие от Бейлы, любившей алые и коричневые оттенки, Рейна носила чаще платья василькового и розового цветов, отдавая дань чести дому своего мужа и окрасу своей драконицы. А в аксессуарах склонялась чаще к миниатюрным тиарам или ожерельям, которые носила на голове, что подчеркивало ее уникальный вкус и изящество. Третьей была Арригель. С ней дело обстояло чуть посложнее, поскольку Мандерли обожала зеленые оттенки, которые трем валирийкам напоминал не самых любимых родственников. Однако же, как мудро заметила Бейла, если бы цвет навсегда принадлежал лишь одной стороне, люди давно бы перестали носить что-то цветное вовсе. Так что девушки заказали много платьев в самых разных оттенках зеленого. Правда, с драгоценностями дело обстояло чуть хуже, поскольку Арригель не любила аксессуары вовсе. Единственное, что она носила всегда, — было кольцо, подаренное ей Джоффри на свадьбу. Висенье пришлось долго уговаривать невестку хотя бы примерить очаровательное ожерелье из чистого золота с тремя маленькими округлыми камнями. Самой последней на пятый день обновили гардероб Висенье. Жила она отныне на севере, потому в ее ящиках оказалось очень много теплых вещей. Меха самых разных цветов и размеров, теплые мантии с большими капюшонами, чтобы прятать от леденящего ветра и снега ее бледное лицо и белоснежные волосы. Кожаные сапоги, отороченные шерстью, идеально подходящие для снежных дней на Севере, по словам Арригель. Для всего этого богатства, что нажилась Висенья, Люку пришлось выделить целый корабль, ибо на спине Мераксес это добро просто не поместится. По вечерам братья и сестры вместе с детьми собирались у камина после долгого купания в теплых водах моря. Как самый опытный рассказчик, Джоффри вступал на свою смену. Он рассказывал будоражащие сердца истории, страшилки, что заставляли детей кричать, и любовные истории, от которых даже Бейла однажды прослезилась. Висенья наслаждалась этой неделей всей своей душой. Она вновь ощущала утраченное со временем чувство детства. А уж когда тетя Лейна начинала рассказывать истории из своего детства о проказах, что она творила на пару с родителями Висеньи, сердце принцессы наполнялось сундуками гораздо большими, что загрузили на ее корабль. Она проводила время со всеми своими братьями, кузинами и кузеном, невесткой, тетей и племянниками. Не считая разве что Визериса. Его она откровенно избегала. Поначалу это было ненамеренно, просто что-то всегда удерживало ее вдали от него, а потом ей вдруг стало неловко находиться рядом с братом, и Висенья стала избегать его намеренно, лишь наблюдая за ним со стороны. Визерис все еще оставался королевским гвардейцем и, в отличие от короля, на время снявшего с себя корону, он отложить свои меч и щит никак не мог. Даже в кругу семьи он всегда оставался настороженным, далеко от старшего брата не отходил и, хоть и снял доспехи, всегда носил под одеждой кольчугу, а на поясе меч. И Висенье пришлось бы вырвать себе глаза и назваться слепой, чтобы не признать, как хорошо выглядел ее младший брат в подобном одеянии, и, в целом, как он за эти два года похорошел. В первый раз поймав себя на этой мысли, Висенья мысленно отчитала себя. Не пристало ей думать в подобном ключе о мужчине, не являющемся ее мужем. Пока не поняла, что даже считая Визериса привлекательным, она все еще находила Рикона более… вызывающим в ней чувство голода и жара. Эта то мысль заставила ее сиять два дня подряд. Осознание, что другие мужчины потеряли ее интерес, успокоило Висенью. Наверняка, это один из знаков того, что она действительно любит Рикона. И все же это не останавливало ее поглядывать на Визериса, мысленно сравнивая его с Риконом. Когда брат упражнялся во дворе с Джоффри, она могла думать лишь о том, что Рикон ответил бы на тот или иной выпад совершенно по-другому. Когда Визерис говорил, Висенья с удивлением и небольшим раздражением подмечала, как он растягивает слоги, чего не делал Рикон, говоря коротко и быстро. Когда Визерис проходил мимо нее, она глядела ему вслед и думала о том, как походка брата вызывала в ней смех, а не благоговение, как раньше. И как походка Рикона ощущалась для нее более мужественной и сильной. К пятому дню Висенья поняла: Визерис и Рикон представляли собой олицетворение юга и севера для нее. Раньше юг казался ей более милым, уютным, радостным, а север отстраненным, злым, угрюмым. Сейчас же юг представлялся ей знойным летом, сжигающим осушенные жаром поля. Тогда как север — леденящей стены бурей, но с ярко горящим внутри огнем, что согревал всю ее душу и сердце. И, сидя перед открытым настежь балконом, в полной тишине, прерывающимся лишь далеким ревом драконов, Висенья четко осознавала свою тоску по мужу. С последней их встречи прошел месяц. Целый месяц она не чувствовала на себе его рук, не слышала его голоса, не видела его лица, не вдыхала его аромат после ночи горячей любви. Захотелось сию же минуту сесть на Мераксес и погнать ее на Север, где в заснеженных горах она точно найдет Рикона и кинется ему в объятия. Будет шептать, как скучала по нему, словно влюбленная идиотка, пока он будет прижимать ее к себе длинными руками и поглаживать по спине и талии большими, горячими ладонями. Раздался стук. Висенья вздрогнула. Резкий звук вырвал ее из тиск мечтаний. Стук раздался снова, а за ним голос: — Это я, Визерис. Висенья поднялась с софы и подошла к двери. Что-то шептало ей: «Не открывай», но она уверенно распахнула дверь и увидела перед собой мнущегося у порога младшего брата. — Визерис, — кивнула она ему. — Чем обязана такому позднему визиту? — визит, и правда, был очень поздним. Солнце уж давно зашло за горизонт, а на небе уверенно властвовала луна со своими воинами-звездами. — Все эти дни ты избегала меня, вот я и пришел, удостовериться, что между нами все хорошо. Впустишь? — он приподнял бутылку в руках и очаровательно улыбнулся. — Конечно, — сказала она после недолгого раздумья. Что может случится, если она пригласит его и выпьет бокал-два вина? Визерис уверенно влетел в ее покои, откупорил бутылку и разлил в два бокала, что стояли на столе, словно только его и ожидая. Висенья не притрагивалась к ним с самого своего приезда. — Итак, какое чувство в твоем «необъятном» сердце заставляет тебя избегать меня? — с легкой полуулыбкой, протягивая ей бокал, спросил Визерис. — Для твоего же счастья опущу твою ремарку о моем «необъятном» сердце, — недовольно кинула она ему аккуратно и все же взяла в руки бокал. — И повторю еще раз: я не избегала тебя. Просто… так получилось. — Мхм, — он пригубил немного, глядя на нее из-под своих длинных ресниц. Висенье на миг показалось, что глаза брата вспыхнули огнем, но то был лишь отблеск от танцующих перед костром чертей в его глазах. — Я скучал по тебе, сестра. Висенья коротко, неверяще покачала головой и мягко улыбнулась брату. Подошла к нему, так что ее левое плечо едва касалось его левого плеча, и, глядя снизу вверх, прошептала: — Будь хорошим мальчиком, братец. Не обманывай меня. Визерис усмехнулся. Висенья обошла его и села вновь на свое место на софу перед балконом. С моря задувал сквозняк. Легкий ветер игрался с ее опадающими на лицо прядями — волосы лежали распущенными на плечах, слегка заметными волнами опадая по спине. Халат из тонкой серебряной ткани с затянутым на талии поясом не защищал принцессу от прохладного воздуха, но текущая по жилам горячая валирийская кровь, смешанная с драконьей, не давала ей замерзнуть. Брат присел рядом, повернувшись к ней всем телом. Бокал он держал небрежно, так что Висенье казалось, что вот-вот он прольет вино на софу или на ковер, но в тот вечер не пролилось ни единой капли. — Почему же это я обманываю? Разве брат не может соскучиться по сестре? — Мне казалось, мы оставили эти братско-сестринские отношения в прошлом. Визерис нахмурился, поначалу не поняв, о чем она говорит, а, поняв, рассмеялся. — Ты все о том же. Неужели ты правда думала, что у нас что-то может получиться? — Не говорю, что я была умна. Очевидно, слишком наивна, но это не отменяет того факта, что поступил ты, братец, не очень красиво. — И ты все еще обижаешься? — удивлялся Визерис. — Ты признался, что не испытываешь ко мне ничего, кроме плотского желания, не уважаешь меня как сестру — иначе, очевидно, не стал бы отвечать на мои знаки любви, а, когда все раскрылось, бросил меня одну на растерзание братьям. — Будто они тебе что-то сделали, — фыркнул он, залпом опустошая бокал и резко поднимаясь, чтобы вновь налить себе вина. Висенья глядела ему вслед, выпивая свой бокал тоже. Визерис подошел с кубком в руках и, молча, хотя она не просила, наполнил ее бокал вновь. — Это неважно, Визерис, — спокойно продолжила Висенья. — Важно лишь то, что в момент кризиса ты оставил меня одну, бросил меня. Разве так поступает настоящий мужчина? — А твой северянин настоящий мужчина? — ухмыльнулся он. — Рикон ни за что бы не сделал того, что сделал ты. — С каких пор ты его защищаешь? Влюбилась? Висенья глубоко вздохнула и сделала большой глоток вина. Разговаривать с братом было все равно что разговаривать со стеной. — Может оставим эту тему? — взмолилась она. — Я не хочу ссориться с тобой. Особенно, сейчас. Осталось всего два дня, и эти два дня я хочу провести также тихо, мирно и счастливо, как прошли предыдущие дни. — Ты сама подняла эту тему… — Пожалуйста, Визерис. — Понял, понял, — закивал он активно. — Больше ни слова о прошлом и твоем северянине. Висенья закатила глаза. Отставив свой бокал в сторону, она подтянула ноги и села лицом к брату. — Расскажи лучше о себе, — сказала она, отринув подальше раздражение и недовольство. Ей хотелось иметь такие же, как в детстве, теплые отношения с Визерисом, которые сама же и разрушила своей влюбленностью. — Как твоя служба? Джейс не сильно тебя гоняет? Как твои братья по оружию? Визерис, сидя, уперев локти в колени, глядел на нее с легкой улыбкой. Когда она уже решила, что брат, видно, не хочет с ней поговорить по-братски, он выпрямился, вздохнул и тоже сел к ней лицом. — Все отлично. Все, как я и мечтал. Мои доспехи сияют на солнце, ко мне обращаются не иначе, как сир Визерис… — И от одного твоего взгляда девушки теряют сознание. — Разумеется, — довольно кинул он, заставив Висенью рассмеяться. — А Джейс… мамина корона сидит на нем как влитая. — Задница его не сильно болит сидеть на этом ужасном творении искусства? — С каждым месяцем все сильнее жалуется после слушаний, — рассмеялся Визерис. Ночь тянулась медленно и сладко, подобно золотистому меду. Висенья смеялась, Визерис смеялся с ней вместе. Разговор терял остроту, становился все мягче, интимнее. Они вспоминали детство, проказы, как она подставляли старших братьев перед отцом и как прятались после за спиной матери. Вспоминали родителей, намеренно избегая слов об их слишком раннем уходе. Вино лилось так легко, что Висенья и не заметила, как они опустошили целую бутыль. Просто вдруг стало так легко и мягко. В какой-то момент она поймала себя на том, что тело сильно расслабилось. Веки едва удерживали глаза открытыми, трепеща под наплывом сонного желания. Ладонь больше не удерживала бокал, поглаживая длинные локоны. Голова то и дело норовила упасть на плечи. А мысли потеряли целостность, растеклись по голове, словно смола. Висенья откинула на спинку софы. Растрепавшийся халат слегка приоткрыл ее бюст. Тонкие ключицы под бледной кожей, покрывающейся мурашками. Она видела — ощущала на себе, его взгляд. Как Визерис смотрел на нее уже уж точно не как брат должен смотреть на сестру. Убегая от беды, она поднялась, чтобы улечься спать, и пробормотала: — Хочу спать, пора спать. Она пошатнулась и чуть не упала, но Визерис успел подхватить ее. Он сам едва стоял на ногах. Он выпил едва ли не больше ее и понимал едва ли не меньше, чем она. И, все-таки, у него хватило самообладания и координации довести ее до кровати и уложить на перину. Предательский халат распахнулся еще сильнее, окончательно открыв доступ к груди, спрятанной под тонкой тканью ночной сорочки, отороченной кружевом на линии груди. Визерис прикрыл глаза, стараясь не смотреть на выпирающие соски сестры, и слушал ее сонный, тихий голос. — Хочешь расскажу секрет? — приподнявшись на локте, прошептала Висенья, внезапно глядя на него ясным взглядом. — Ага, — только и хватило ему сил ответить. Визерис присел на край кровати, непозволительно близко к ней. Висенья приблизила к нему свое лицо и сказала: — Кажется, я люблю его. — Кого? — словно завороженный ее губами, такими притягательными и налившимися кровью от вина, прошептал Визерис. — Рикона, — словно само собой разумеющееся, ответила Висенья. Разум ее помутился, тело отчаянно цеплялось за последний остатки воли, но на задворках сознания Висенья понимала, что окончательно теряет контроль над собственным телом. Откуда-то отдавало жаром, и хотелось скинуть с себя всю одежду, окунуться в прохладный, свежевыпавший снег. Но нигде поблизости снега не было. Только огонь. Визерис молчал. В его груди стремительно росла глуха, тяжелая зависть. Ранее он отчего-то не воспринимал женитьбу сестры всерьез. Наверное, дело было в том, что и она то особо всерьез не воспринимала союз со Старком. Столько лет она бежала от него, сверкая пятками, а тут вдруг признала в пьяном бреду, что любит его. Он внезапно понял, что сильно завидует, ревнует. Завидует этому Старку, который, оказывается, отнял у него внимание и любовь Висеньи, всегда бывших в руках Визериса. Ревнует сестру к этому ироду, который из себя представляет лишь грязь под ее очаровательными ступнями и совершенно не подходящего ей в мужья. В ушах раздался голос сестры, слова, что она прошептала ему годы назад. «Мы можем пожениться по валирийским обычаям», говорила она. «Я еще могу стать твоей женой», шептала она. Теперь все было поздно. Даже если Визерис и испытывал к ней что-то наподобие любви, что испытывает мужчина к женщине, то шанс свой он давно потерял. Однако осознание того пришло к нему только сейчас. — Визерис, — она откинулась на спинку кровати и посмотрела на него сквозь пелену дымки опьянения в своих фиалковых глаза. — А ты когда-нибудь любил… Любил ли ты, брат? Глядя на брата, резко погрустневшего, ей стало так жалко его. Захотелось прижать к себе, обнять, поцеловать в обе щеки и заверить, что все еще впереди. И это было бы верхом ее жестокости. Брат был королевским гвардейцем, давно отдавшим свое сердце и волю королю. Визерис ее заминку воспринял как знак. Она хотела сказать «меня», так? Она хотела спросить «А ты когда-нибудь любил меня?». И он бы ответил уверенно: да. Будь он чуть менее пьян, понял бы, в какие дебри завел его алкоголь, но все уже давно было предрешено богами. — Останься, — вдруг прошептала надрывно Висенья, протягивая к нему руки. Она обняла его за плечи, зарывая в шею. — Прошу, не уходи. Я так скучала. Неужели слова о любви были ложью, наваждением пьяного бреда? Визерис обнял ее в ответ, зарываясь носом в ее волосы, так сладко пахнущие цитрусом. Не знал он, что в глазах сестры был уже не собой, а другим мужчиной. Тоска по Рикону вылилась в какое-то странное помутнение. Перед глазами вдруг оказался он, а не Визерис. Висенья видела его черные волосы, смотрела в его серые глаза и обнимала Рикона, совершенно не понимая, что принимает брата за своего мужа. Но Рикон вдруг отринул ее, разомкнул объятия и произнес совершенно чужим голосом: — Ты пьяна. Ложись спать. — Нет, не хочу спать. Я хочу тебя, — она извивалась на постели, сопротивляясь его рукам, так настойчиво накрывающих ее одеялом. Откуда-то появились силы, она откинула его руки, одеяло и села на колени, притягивая за воротник к себе. — Пожалуйста, не оставляй меня одну. Визерис сглотнул. Настойчивость сестры совершенно не помогала. Он был пьян почти также сильно, как она. Но остатки рассудка, отчаянно ускользающие сквозь пальцы, боролись из последних капель. Вместе с одеялом Висенья случайно схватила и пояс халата, распахнув его нечаянно. Взгляд его скользнул вниз по ее лицу — раскрасневшемуся, расслабленному, такому беззащитному. Потом ниже — по ее шее, по выпирающим ключицам. Глаза никак не могли отвезти взгляд от ее груди, поднимающейся и опускающейся в такт дыханию. Визерис медленно, очень медленно, боясь не сдержаться, склонился к ее лицу, максимально близко, чтобы, быть может, она сейчас увидела, кто перед ней. Его лицо было лишь в дюйме от ее. Дыхание обжигало губы. Висенья лежала под ним, замерев, в желании приоткрыв губы. — Ты ведь понимаешь, что будет, если я останусь, — выдохнул он, едва коснувшись ее губ своими. Висенья кивнула, отчего расстояние между ними на миг сократилось, что позволило их губам коснуться. Визерис отстранился, и она захныкала, выгнувшись в спине к нему на встречу. И как тут он мог удержаться? Он примкнул к ее губам. Поцелуй отдавал горечью и сладостью вина одновременно. Он не отпускал ее рук, прижатых к кровати. Сминал ее губы в грубом поцелуе, сходя с ума от нежности ее уст и сладости ее стонов. Визерис опустился губами к шее, покрывая бледную кожу поцелуями, прочерчивая дорогу от нижней челюсти до самых ключиц. И, когда он отпустил ее руки, позволив им обвиться вокруг его шеи, обнимая, Визерис услышал, как она простонала: — Рикон. Он не отпрянул. Замер, закрыв глаза. Где-то в груди кто-то полоснул по сердцу, а в голову ударила волна ярости. Она должна была произнести его имя. Его, Визериса. Откуда и когда между ними взялся этот дикарь-северянин? Визерис поцеловал ее вновь. На этот раз нежно, почти по-любовному. Закрыв глаза, он позволил ей думать, что она лежит под своим мужем-дикарем. Принял то, что желала она не его, а того, кто сейчас находился в сотни милях отсюда, совершенно не подозревая, что творится в постели его жены. Совершенно не подозревая, что творится в постели его жены… Визериса пронзило осознание. Старк был далеко отсюда, и он уж точно не узнает, что произошло этой ночью между его женой и ее братом. Если, разумеется, Висенья не расскажет ему. Но, Визерис отчего-то был уверен, что не расскажет. Кто ж осмелится признаться мужу, что изменила ему с родным братом? Он на короткий миг остановился, посмотрел сестре в затуманенные глаза и поняв, что та все еще принимает его за Старка, горько усмехнулся. Чтож, он упустил свой шанс сделать ее полностью своей, это правда, но он уж точно не станется теряться шанс на владение ею этой ночью. Оставив на ее лбу почти братский поцелуй, Визерис резко перевернул, уложив на живот, и содрал с нее халат. Приподнял ее задницу, сорочку и резко вошел в нее, заставив слабо вздрогнуть. Висенья что-то простонала в подушку, но он не разобрал что. Наверняка, его имя, подумал он со злостью и начал вбиваться в нее резкими, грубыми движениями. Визерис совершенно перестал думать. Алкоголь окончательно взял над ним верх, отключив разум. В нем осталось только злость и ярость вперемежку с ревностью. Он трахал свою сестру, а перед глазами видел лишь, как ее трахает в своей постели на севере Старк, и заводился от этого еще сильнее. Пальцы его впивались в нежную кожу сестры, неизменно оставляя следы — очевидно посинеющие покраснения. Хватал ее за волосы, притягивая к себе, вырывая из уст стоны то ли боли, то ли удовольствия. Присасывался к коже на шее, на спине, с удовольствием представляя, как на этих местах утром будут сиять засосы. Отметины. Его отметины. Пусть этот дикарь наслаждается, называя ее своей женой. Этой ночью она принадлежит только ему. Висенья продержалась недолго. Кажется, она даже не успела получить оргазм, как вырубилась. Визерису понадобилось еще пару рывков, прежде чем обильно кончить в ее лоно. Горячая белая сперма стекала по ее ляжкам на постель, а он глядел на это с больным удовлетворением, словно знак его победы. Выйдя из нее, он оставил на ее ягодице нежный поцелуй и заботливо укрыл одеялом. — Прости, — прошептал он в тишину, глядя как вздымается и опадает спина сестры. — За то, что не сдержался. За то, что не сказал правду. За то, что, проснувшись, ты, наверняка, меня возненавидишь. Он не решился остаться до утра, до которого оставалось ничтожно мало времени. Тихо приведя себя в порядок, приведя в порядок ее, Визерис вышел из спальни. В коридоре спиной к двери в спальню сестры он стоял еще долгое время, осознавая, что наделал. Он чувствовал, как внутри зарождается новое чувство. Или как умирает все остальное. Он знал, что переступил необратимую черту. Знал, что отношения с Висеньей больше никогда уже не будут как прежде, что эта ночь — до всего, что он сделал с ней, было последним, что они разделили как брат и сестра. Визерис знал, что, проснувшись, она обернется ему врагом. Он не мог ее за это осуждать. Может быть, все повернулось бы по-другому, не назови она его имя? Но она назвала. Прошептала имя этого Старка. И он взорвался. И теперь произошедшее будет жечь их обоих, пока не сожжет в один день дотла.

***

Проснувшись поутру, первое, что почувствовала Висенья, была головная боль. Голова просто раскалывалась, утопая в драконьем огне и принося с собой тошноту. Сухие губы с неприятным ощущением раскрылись, и изо рта хлынула резкая вонь, от которой рвота подтянулась к самому горлу. Висенья проглотила горечь. Глаза ее еще были прикрыты, а уши уже улавливали звук всего остального мира. Где-то в небе кричали чайки, внизу скалы тихо омывались морем, а где-то под стенами замка рычали драконы. Ее накрывало тяжело одеяло, и она недовольно откинула его, тут же почувствовав, как по телу прошелся прохладный ветер. Удивившись тому, как свободно и четко ощущался сквозняк на теле, Висенья приоткрыла глаза и увидела совершенно голое свое тело. Она поморщилась и попыталась приподняться, как почувствовала кое-что странное. Ощущение чего-то липкого, застывшего, прилипшего к ее коже между ляшками. Висенья замерла. В голову ворвались воспоминания прошедшей ночи. Рикон здесь. Приплыл из Севера, и они… Она даже улыбнулась, вспомнив его теплые ладони на себе, его горячее дыхание на губах… Но он не мог быть здесь. Он на Севере, за многие лиги отсюда. И его точно не было прошедшей ночью в ее постели. Она медленно, очень медленно села на постели. На талии виднелись небольшие, уже проступающие синячки — следы от, очевидно, пальцев рук. Между ног застывшая чья-то сперма. Поясница ныла неприятной ломотой, а от одного прикосновения к волосам голова трещала по швам. Халата на ней не было — он валялся серебряной лужицей у двери на темном камне. Сорочка была неприлично задрана до талии, а на столике перед софой стояло два бокала. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле вместе с подкатившей к краю рвотой. Висенья провела едва-едва пальцами у себя между ног и ощутила еще немного липкое нечто с резким, тошнотворным запахом. Ее вырвало прямо ей на колени. Вино, выпитое ночью, с горечью вытекло из ее рта, пачкая ее колени и постель. Из глаз вырвались слезы, и она плакала, пока ее вырывало прямо на собственную постель. Пока она сгибалась в сухом, неприятном спазме, держась за живот, в голове билась в панике только одна мысль: «Я не могла. Не могла, не могла. Я бы помнила, я бы ни за что…». Воспоминания нахлынули рваными, болезненными отрывками. Вино — слишком много вина, смех, луна за окном, ощущение легкости и Визерис. Визерис… Она сама потянулась к нему, сама обняла, сама попросила остаться. Она… Нет. Она помнила лицо. Рикон. Его широкие плечи, его теплые большие ладони. Его серые глаза, в ночи казавшимися черными. Его низкий, тянущийся голос. Нет. Висенья мотнула головой, в ужасе осознавая. Это был не Рикон. Визерис. Острая режущая боль пронзила грудь, меж ребрами. Яд осознания разлилась по телу, сосредоточившись во рту, и ее снова чуть не вырвало. Висенья сидела в собственной рвоте, глядя на грязь в постели, ощущая себя грязью. Слезы душили, но она заставляла себя держаться. Не имела она права плакать, после всего что сама натворила за эту ночь. Совершенно она не думала, что была в стельку пьяна, не осознавала, кто перед ней, приняла брата за мужа и отдалась ему, как последняя шлюха, еще и умоляя его взять ее. Не думала о том, что и Визерис играл в случившемся немалую роль, что он мог остановиться, сказать ей: «Я не твой муж, сестра. Успокойся», и оставить ее одну. Я сама притянула его. Сама обняла его. Это были ее руки, ее губы, ее тело, что тянулось к брату. Висенья вспоминала, как изгибалась под ним, как отвечала на поцелуи, как стонала — пусть и имя было не то. Ее тело откликнулось. Ее тело предало Рикона раньше, чем разум ее смог остановить. Глотая слезы — чего уж плакать, когда уже все сделано, она поднялась с постели. Ноги дрожали, по ним стекала дурно пахнущая рвота. Боль отдавалась в пояснице и между ног, голова кружилась. Висенья прошла к тазику с водой, оставшейся со вчерашнего вечера, и, несмотря на холодную воду, умылась, смыла с себя следы брата и своей слабости. Умыла лицо, беспощадно опухшее, и более-менее прояснила разум. В дверь постучались. Она подскочила на месте, судорожно поправляя подол сорочки. — Ваше Высочество, вы проснулись? — то был голос служанки. Мелинда, кажется. Совсем девчонка, лет шестнадцать, но весьма трудолюбивая. Висенья даже подумывала взять ее с собой в Винтерфелл. — Да, — хриплым голосом отозвалась принцесса и повторила еще раз, чуть громче. — Да. И только после осознала, что наделала. Дверь уже щелкнула, ручка опустилась, и она успела только рвануть к кровати и накрыть место своей слабости одеялом, как Мелинда вошла в комнату с кувшином воды и полотенцем в руках. Очевидно, увиденное ею было не очень живописно, так как девчушка замерла на пороге, широко раскрыв свои карие глаза. Висенья держалась из последних сил, опираясь на край кровати и нервно улыбаясь ей. — Доброе утро, Мелинда, — прошептала она. Мелинда не ответила. Ловко закрыв за собой дверь, она поставила кувшин на полку у двери и резво подлетела к ней, беря за руку, до того как колени Висеньи согнулись, и она не упала на пол. — Боги, принцесса, что с вами? Вы заболели? — защебетала служанка взволнованно. Висенья покачала головой. — Помоги умыться и переодеться, — только и прошептала она. Теплая вода окончательно смыла и твердые руки Мелинды окончательно смыли следы прошедшей ночи. Висенья была ловко переодета молчаливой, но явно все понимающей служанкой, в чистое белье и платье. Волосы ее аккуратно и осторожно — каждое прикосновение к волосам отдавалось болью на голове, заплетены в простую косу. После этого Мелинда принесла ей завтрак и принялась за постель. Она ничего не спрашивала, как и следовало хорошей служанке. Но Висенье так и казалось, что она осуждает ее. Потому она не выдержала и выпалила: — Мелинда, это не то, о чем ты подумала. — Я ни о чем не подумала, Ваше Высочество. Вам, очевидно, поутру стало плохо. Может быть, это знак о вашем бремени? — с надеждой вдруг спросила она. Висенью словно уложили на лопатки. Боги, она ведь может забеременеть! Что же тогда будет? Она не может принести под подолом бастарда Рикону. Ладонь сама опустилась на живот. — Что же я наделала, — прошептала она. — Что-то хотите, Ваше Высочество? Висенья посмотрела на Мелинду. Глядя в ее карие большие глаза, ограненные длинными черными ресницами, принцесса поняла. Она знает, она все прекрасно понимает, и ее слова о бремени лишь попытка уколоть. — Не смей меня осуждать. — Я не осуждаю. — Я все вижу по твоим глазам. Мелинда опустила взгляд, смиренно сомкнув ладони перед собой в замке. — Если ты расскажешь кому-то — хоть кому,. — Ваша тайна умрет вместе со мной, — она присела в легком поклоне. Висенья смотрела на нее, не отрываясь. Паника в виде горящего заживо человека бегала внутри ее головы, стуча в гонг и крича: «Мы тонем! Мы тонем!». Она все расскажет. Пойдет к Бейле и всё расскажет. А Бейла расскажет Джейсу, а, если знает Джейс, то знают и Люк с Джоффри, а значит знают и Рейна, и Арригель. Неизменно всё расползется по стране, не с уст ее родных, а хотя бы с уст этой девушки перед Висеньей. Так всё дойдет и до Рикона, и он все узнает. Как она тогда сможет смотреть ему в глаза? Как сможет стоять рядом с ним, не сгорая со стыда, не ощущая внутреннюю беспомощность, от ситуации, в которую сама же себя загнала? Нет, она умеет притворяться. С ее стороны будет мудрым решением умолчать обо всем. Главное, чтобы о случившемся знало, как можно меньше людей. А это значит… — Ты поедешь со мной. В Винтерфелл, — заявила твердо Висенья. Круглые глазки Мелинды расширились еще больше, но, когда Висенья думала уже, что девчушка начнет отпираться, та лишь покорно кивнула. — У тебя нет здесь семьи? — Младший брат умер два месяца назад, больше у меня никого нет. — Хорошо, — Висенья покачала головой. — Я имею ввиду, не хорошо, а плохо. То есть, я хотела сказать, что… Не важно. Собирайся, мы полетим вечером. — П-полетим?