Глава 24. Дракон на цепях

«Побег от проблемы — не решение ее,

а лишь показатель трусости».

      За окном воцарилась луна. Висенья сидела на перине, прижавшись лопатками к спинке кровати. Ноги укрывало теплое одеяло. В камине горел яркий огонь. Все окна были затворены. В груди принцессы царил холод, который она пыталась растопить снаружи. Не жар огня нужен был ей, не тяжелые одеяла. Рикон, вот, кто способен был разогнать снежную бурю в ее душе. Но его рядом с ней не было.       Они не виделись с самого утра. После их разговора Висенья не осмелилась выйти из спальни, а Рикон больше к ней не приходил.       — Мелинда, — позвала она служанку. Дверь открылась в следующую же секунду.       — Ваше Высочество?       — Где мой муж?       — В соседней спальне, Ваше Высочество.       Откинув одеяло, она поднялась с кровати. Накинула на плечи халат и вышла из спальни. Мелинда молча указала, в какой именно спальне устроился Рикон. Висенья двинулась к двери, но замерла, положив ладонь на ручку.       Он, наверняка, не хочет ее видеть. Мечтает о ее исчезновении. Прийти к нему — все равно, что сунуть голову в пасть волку.       За дверью послышался звон, за ним звук разбившегося стекла и последующий за ним грохот, будто что-то большое и тяжелое упало на пол.       — Рикон? — осторожно произнесла Висенья, коротко постучав. — Можно я войду?       — Уходи, — раздалось в ответ глухо.       Она была бы не Висеньей Веларион, если бы послушалась его и ушла. Аккуратно повернув ручку, она открыла дверь и вплыла в комнату. Здесь царил полумрак. На столе догорала последняя свеча. Огонь в камине тлел.       Рикона она заметила на сразу. Тот сидел на полу в луже, очевидного, крепкого вина, откинувшись спиной на край софы перед камином. Вокруг него, словно лучи солнца, рассыпались осколки разбитого кувшина. Рикон не поднял головы, когда она вошла.       — Я же сказал, уходи, — только буркнул он. Этого было мало, чтобы прогнать ее.       Она подошла ближе, стараясь не наступать на осколки. Висенья опустилась на колени рядом с Риконом и протянула к нему руку, и он отшатнулся от нее. Ладонь ее повисла в воздухе. Сердце пронзил кинжал.       — Собираешься просидеть здесь всю ночь? — шепотом кинула она, не глядя ему в лицо.       Одежда та же, что и утром. Потрепанная, грязная с дороги. Пуговицы у горла куда-то запропастились. От Рикона несло вином. К горлу подступила тошнота — периодически тошнота все еще преследует ее.       Она опустила взгляд ниже и увидела кровь. Ладонь его правая была вся в крови. Она сочилась меж его пальцами, каплями опадая на пол, смешиваясь с вином. Висенья подняла его ладонь. Рикон поморщился и вырвал ее из ее рук.       — Ты порезался, — громче воскликнула она взволнованно.       — Не твое дело, — рука его нырнула в подмышку. Голос был хриплым, словно он кричал — или плакал, и сорвал его.       — Дай перевяжу, — она протянула руку, коснулась его локтя. — Кровь ведь так и будет капать. Рикон.       — Оставь меня, пожалуйста, — он оттолкнул. Не сильно, но достаточно, чтобы она не смогла удержать равновесие и упала на пятую точку. Ладони уперлись в пол, прямо на осколки, но Висенья и не вскрикнула, подавила в себе боль.       Он не поднимал на нее глаз, топя взгляд в собственных ногах. В полумраке ей не было видно, как по щеке его стекала слеза.       — Я не уйду, — твердо промолвила она, протянув ему здоровую руку. — Можешь брыкаться, можешь отталкивать. Но пока я не вижу, что твоя ладонь замотана, никуда отсюда не двинусь.       Осторожно она коснулась его плеча, двинулась по локтю к запястью и вынудила его вытащить из подмышки ладонь и раскрыть ее. Он не дергался и не сопротивлялся, хотя некое напряжение в его движениях она все же чувствовала.       Висенья разжала его пальцы. Ладонь была изрезана — острые осколки впились в кожу. Глубокие порезы, не опасные для жизни, но грязные. Она разорвала подол своей сорочки на длинную тонкую нить и начала перевязывать со всей нежностью, на которую была способна, стараясь не причинить еще и физической боли. Когда он шипел, она дула ему на раны и останавливалась, давая время.       Ее пальцы дрожали, когда завязывали узел. Рикон смотрел на её руки, которые бережно касались его израненной кожи, и в груди у него разрасталась глухая, тягучая боль. Он должен был оттолкнуть её. Должен был встать, уйти, закрыться в другой комнате, в другой башне, в другом крыле замка — где угодно, лишь бы не чувствовать её запах, не видеть её волос, не ощущать тепла её тела, которое было так близко.       Но он не мог. Он не мог отвести взгляд с ее склоненной головы, длинных белоснежных волос, прятавших от него прекрасные фиалковые глаза. И хорошо, ибо, если она посмотрит еще хоть раз так умоляюще, как в миг перед тем, как он закрыл за собой дверь, он не выдержит и простит ей все.       Наплюет на свою гордость, на запятнанную честь и раскроет для нее свои объятия, упадет к ее ногам и будет целовать землю, по которой она ступала. Такого он не мог допустить, не после того, что она сделала.       — Не забудь с утра попросить мейстера поменять повязку. Боюсь, моя самодеятельность долго не протянет, — медленно произнесла она мягким голосом и уже хотела встать, как он схватил ее за ладонь.       — Ты тоже порезалась, — он развернул ее ладонь, на которую оперлась, когда он толкнул ее. Тонкие ручейки крови стекали с бледной кожи ему на штаны.       Висенья попыталась вырвать ладонь, но Рикон даже в пьяном состоянии был сильнее ее. Он притянул ее ладонь к глазам и, неожиданно для нее, прижался губами к ранам. Она замерла. Рикон покрывал ладонь легкими поцелуями. Губы его пачкались в ее крови. Это была самая ужасная картина, которую видела Висенья, и самая завораживающая. Боль давно ушла на второй план, все, что она отныне ощущала, — были его поцелуи, касания его языка, слизывающего кровь.       Когда он поднял голову, она увидела, какими красными стали его губы, как по подбородку стекали капли крови. Ее крови.       Висенья протянула руку и коснулась подушечками пальцев его губ. Погладила нижнюю губу, размазывая кровь. Она не отводила взгляда с алых линий, пока он не сводил взгляда с ее глаз. Они были красными, опухшими. Она плакала? Оплакивала их хрупкий мир?       Потянувшись, он поцеловал ее. Ворвался в рот языком, сплетаясь с ее. Схватил за горло и целовал жадно, с желанием, томившемся все эти месяцы их разлуки. Так он должен был целовать ее еще утром, уложить ее на мягкую кровать, а не повалить на холодный пол. Снять с нее платье, а не разорвать одним движением тоненькую сорочку.       Она обняла его за шею, позволяя делать все, что ему заблагорассудится. Для Висеньи забрезжила надежда. Может быть, Рикон простит ее? Пусть отыграется на ней, пусть сделает ей больно в отместку, но простит. Ведь так?       От звука разорванной ткани она замерла. Сердце сжалось в страхе, перед взором, словно наяву, встал Визерис. Его яростное лицо и жесткая хватка на ее бедрах. Висенья сжала вместе ноги и зажмурила глаза.       Это Рикон. Сейчас она лежала под Риконом. Она трезва. Это Рикон.       Он впивался в кожу у нее на шее, кусая, заставляя дрожать от своих резких, грубых движений. Висенья схватила его за волосы и потянула к себе, целуя. Она раскрыла глаза и воочию увидела лицо Рикона. Только тогда смогла она выдохнуть.       Однако Рикон замер. Уткнулся ей в шею, тяжело дыша. Его сердце колотилось где-то у ее груди. Она обняла его, прижала к себе, закрывая глаза и молясь.       Только не отпускай, только не отпускай.       — Рикон, — прошептала она. — Я здесь, я с тобой. Я вся твоя, Рикон.       Он не двигался. Просто стоял на четвереньках, уткнувшись в ее шею, и молчал.       — Я хочу тебя, — наконец, выдохнул он. В голосе его была такая мука, что у нее разрывалось сердце. — Безумно хочу, но не могу, — он поднял голову. В глазах его царила печаль.       По коже Висеньи вниз скатилась одинокая слеза. Она кивнула почти незаметно. Руки ее лежали у него на плечах, таких теплых и уже родных, и дрожали. Она вцепилась в ткань его рубахи.       Словно это могло удержать его.       — Не уходи, — еле двигая губами, прошептала она.       Глаза его смотрели куда-то вниз между их телами. Он не мог смотреть на нее, не видя того, о чем Висенья старательно пыталась забыть. Чужие руки на ее теле. Чужие губы. Чужое лицо, которое она приняла за его.       Рикон скатился с нее, лег рядом и закрыл лицо руками. Висенья лежала, глядя в потолок, стараясь не разрыдаться и чувствуя, как слезы текут по вискам и затекают в уши.       Они лежали на холодном полу. Плечи их почти касались друг друга, но Висенья ощущала между ними огромную зияющую пропасть.       Рикон молчал. Висенье нечего было сказать, а, даже если и было бы, это не исправило бы ситуацию. Очевидно, на сегодня слов им обоим хватит.       Спустя долгое время она поднялась. На ноги вставать не хотелось, но она заставила себя. Поправила халат, запахнула на груди и посмотрел на мужа, все также лежавшего на своем месте.       — Рикон.       Он не убрал рук от лица.       — Рикон, вставай. Ты же не собираешься спать на полу?       Он не отвечал. Только руки его упали с глухим стуком на пол. Глаза его глядели в потолок.       Висенья тяжело вздохнула и посмотрела на кровать в нескольких шагах от себя. Откинув одеяло, она вернулась к мужу. Взяв его за руки — благо, он не сопротивлялся, она с трудом помогла ему подняться. Рикон был тяжелым, почти неподъемным, словно ленивая туша Мераксес, но она справилась. Этой ночью силы брались в ней откуда-то из другого мира.       Доведя его до постели, она уложила его, безвольного и слабого. Висенья впервые видела его таким, и это пугало ее больше любых криков.       Как только он лег, глаза его закрылись. Вытащив из-под кровати горшок, Висенья поставила его рядом с кроватью, аккурат под его головой. Дыхание Рикона быстро выровнялось. Забытье было для него сейчас спасением от кошмара, развернувшегося наяву.       Висенья стояла у кровати, глядя на его лицо. Как много раз она вспоминала это лицо перед сном, как часто и сильно в ней пробуждалось желание оказаться рядом и окатить этот лик поцелуями. Она наклонилась и поцеловала его в губы. Почти невесомо, легонько, подобно несмелому ветру, случайно залетевшему в комнату.       — Я люблю тебя, — прошептала она в темноту, коснувшись ладонью его щеки.       Глубоко вдохнув, Висенья набралась сил и покинула спальню, закрыв за собой дверь. Она сделала это, призналась ему. Те три слова должны были принести ей счастье, но в груди было только пустота. И чья то была вина?       Оказавшись в своей спальне — чутье подсказывало ей, что это отныне только ее спальня, Висенья юрко влетела под одеяло и закрылась им почти полностью, оставляя только голову. Взгляд был обращен в окно, на луну, ныне ночью вновь свидетельствовавшую ее падение.       Рикон должен был лежать рядом с ней в их кровати, а не в соседней. И только Висенья была виновна в том, что разделила их. Она положила ладонь на живот. Был он еще плосок, но давно уже не пуст. Ребенок. Ее дитя, не Рикона.       Висенья была виновна не только в том, что разбила сердце мужу, но и в том, что сознательно обрекает собственное чадо на жизнь, в которой тот никогда не обретет отцовской любви. На жизнь, в которой ему не будет места ни среди Старков, ни среди Веларионов. На жизнь, где ему никто не рад.       И все из-за собственной трусости и эгоизма. Да, поистине Висенья оказалось жестока.

***

      Месяцы текли, как серая, бесконечная река. Винтерфелл жил своей жизнью — вассальные лорды приезжали с докладами, слуги сновали по коридорам, в кузне стучали молоты, на псарне лаяли собаки. И только в покоях леди Винтерфелла время будто остановилось.       Висенья редко стала выходить из спальни. Запираясь за тяжелой дубовой дверью, она сидела у окна, глядя то на голубое, то на серое небо, и позволяла слухам разлетаться по всему северу. Когда после возвращения Рикона, она стала реже появляться на людях, слуги начали шептаться. Давненько они не видели свою леди, и все чаще к ней стала заходить одна только Мелинда, служанка, привезенная с Драконьего Камня.       Сначала все подумали о какой-нибудь страшной болезни, что, несомненно, убивает Висенью и уродует, и потому та не выходит из спальни. Когда шепотки эти стали слишком громкими и дошли до ушей лорда Старка, тот сам опроверг их и во всеуслышание объявил, что жена его в ожидании.       Радость от скорого появления на свет наследника молодого лорда длилась недолго. После объявления о ее беременности, Висенья лишь раз показалась во дворе замка, и то выглядела неважно. Болезненно бледная, иссохшая, уставшая, исхудавшая и так отчаянно цеплявшаяся за свой маленький живот. После этого слуги зашептались еще громче: беременность проходит тяжело, а визиты мейстера в покои леди участились. Если Висенья когда-то полагала, что северяне народ жестокий и холодный, равнодушный ко всему живому и хорошему, то в эти месяцы она поняла сполна, что жестоко ошибалась в собственных людях.       Слухи о тяжелой беременности и возможном выкидыше принесли ей к двери многих знахарок, опытных повитух и даже колдунов, чье присутствие мейстером не одобрялось, но не запрещалось. Люди также посылали ей подарки самой разной ценности: кто на что горазд.       Висенья была весьма тронута заботой, но дух это ей не сильно поднимало. Провалившаяся в собственные тягостные мысли, она пыталась вынырнуть из этого болота. Иногда она брала в руки книгу, но не могла читать — смотрела только на строчки, не понимая смысла написанного, пока глаза не начинали слезиться. Иногда пыталась вышивать, но игла выпадала из онемевших пальцев, и она оставляла эту затею, сворачивалась в кресле калачиком и смотрела на огонь.       Ей постоянно было холодно. Несмотря на царящее за окном лето, она куталась в теплые шали и накидки, приказывала топить камин жарче и пила горячий чай, обжигая губы. Мейстер Гаред приходил чуть ли не каждый день, проведывая ее — проверял ее здоровье, состояние ребенка, который рос внутри, и каждый раз качал головой, видя, как она тает.       — Она замерзает изнутри, — докладывал он лорду Рикону, когда тот спрашивал (а он спрашивал, хоть и не осмеливался самому проведать жену). — Сердце ее нуждается в тепле, и тепло то не взять от огня в камине.       Рикон слушал молча, кивал, но к покоям жены ближе, чем на шаг не подходил. Благо, об их раздельной жизни мало, кто говорил, а, если и говорил, ничего особенного в том не находили, ссылаясь на хрупкое ныне состояние леди.       Рикон изменился тоже. Лед, охвативший сердца мужа и жены, не высасывал из него остатки жизни, а срывал с цепи все его плохие стороны, что он ранее в себе прятал. От страстного, дерзкого, игривого юного лорда Рикона не осталось и следа. Вместо него пришел грубый, жесткий, замкнутый и еще более молчаливый молодой Рикон Старк, все больше напоминавший своего деда.       Проводил дни Рикон в седле, объезжая земли, решая споры вассальных лордов. Возвращался он поздно, уставший настолько, что падал на кровать, не раздеваясь, и вырубался, пока солнце вновь не озаряло его лицо, напоминая о новом, все таком же безрадостном дне.       После той ночи с Висеньей он не говорил, не видел ее даже. Спали они в соседних, разных спальнях. Рикон старался избегать ее, и она немало ему помогала, не выходя из своих покоев. Поначалу он думал, что ее одолевает стыд, и она просто избегает его. Когда Висенья не вышла по истечению целого месяца, тогда то струны в его душе завибрировали, разнося по крови густой сок волнения. И он обратился за ответами к единственному человеку, кто точно знал состояние его жены.       Она болеет? Нет. С ребенком что-то не то, будь он неладен? Нет. Отчего же тогда Висенья даже к зверю своему не выходит, томящемуся под стенами замка. Ответ мейстера не понравился лорду.       Что значит, замерзает? Эту ледяную бурю она вызвала сама, и теперь смеет мерзнуть?       Наверное, ему следовало возрадоваться. Висенья ведь расплачивается за собственную ошибку, ужасную и непростительную. Так, отчего же тогда в сердце неспокойно? Отчего же сон не идет, и мечется он по спальне, словно дикий зверь, загнанный в клетку?       Раздраженно пнув стул, рядом стоявший, Рикон выскочил из покоев и через несколько шагов оказался перед дверью жены. Взгляд его уперся о темное дерево двери. В мыслях было только: «Уходи! Беги отсюда!», но рука упрямо потянулась к ручке.       В спальне было темно, огня в камине, считай, больше не было, только редкие поленья догорали. На кровати лежало маленькое облако из одеял, из-под которых виднелись белоснежные пряди. Рикон глубоко вдохнул и едва не упал на колени, когда в нос ударил такой любимый запах.       Он подошел к кровати. Висенья спала, свернувшись в комок, и сквозь сон вздрагивала и стонала, как раненая птица. Протянув руку, Рикон нежно убрал прядь, упавшую на лицо. Даже во тьме ночи он мог видеть, как сильно исхудала она. Мейстер Гаред упоминал, что она едва притрагивается к еде. Предав его, Висенья решила окончательно уничтожить его, заморив себя до смерти голодом?       На лбу ее сияла испарина. Ей было жарко, но она так сильно куталась в одеяла, словно зима пришла в ее покои.       Отвернувшись от нее, он сел перед камином и начал разводить огонь. Ушел Рикон только поутру, едва за окном забрезжил рассвет. Всю ночь он просидел перед камином, поддерживая в нем огонь. Висенья время от времени что-то стонала, но больше в ее сторону он не смотрел.       О его визитах она, разумеется, не догадывалась. Она знала, что делает Рикон, вплоть до того, чем он завтракал или завтракал ли вовсе. Мелинда отныне была ее глазами и ушами в Винтерфелле. Заперев себя в четырех стенах, Висенья оставила после себя маленькую, проворную служанку, чье миловидное лицо и мягкий тембр притягивали людей, докладывавших ей все о молодом лорде. И о его ночных визитах Висенья узнала от Мелинды.       Она не поверила сначала. Подумала, может, Мелинда ошиблась, что той привиделось, или самой Висенье послышалось. Служанке пришлось повторить четырежды, чтобы до госпожи ее дошло. Окончательно Висенья поверила, лишь когда собственными глазами увидела его.       Он сидел в кресле перед камином, положив правую руку на подлокотник, а левой держа кочергу. Отринув сон, Висенья вскрикнула. От испуга, неожиданности, от всего сразу. Рикон даже не обернулся, не пошевелил и пальцем. Сидел там, как прекрасное, грозное изваяние.       Висенья не произнесла ни слова. Она открывала рот, но ни одно слово не подходило, ни в одном слове не было никакого смысла. Потому она просто улеглась обратно на подушки и смотрела на него долго, вглядываясь в его профиль, освещенный огнем. Выглядел Рикон усталым — плечи опущены, под глазами тени. Он зевнул раза два точно, но не уходил. Боролся со сном, явно его настигающим, и поддерживал огонь в камине.       Стоило, наверное, что-то сказать. «Иди спать»? Он упрям, как баран, и не станет ее слушать. «Спасибо»? За что? За то, что пришел? За то, что не может оставить ее, даже когда хочет?       Подтянув одеяло к горлу, она уткнулась лицом в подушку и замерла, прислушиваясь к его дыханию, к потрескиванию дров, к шороху его одежды, когда он менял позу. И заснула под эти звуки. Зная, что он рядом, — пусть даже не на кровати, не обнимает ее, спалось Висенье гораздо легче, и кошмары отступали.       И с той ночи она всегда его ждала. Просыпалась каждую ночь, надеясь вновь увидеть Рикона. Хотя бы так. Хотя бы со стороны, со спины. Пусть не смотрит на нее, пусть не говорит ничего, только пусть будет рядом.       После того, как она его поймала, ему понадобилась неделя, чтобы осмелиться вновь войти в ту спальню. И, разумеется, она ждала. Проснулась, едва он успел усесться в свое кресло.       Если сесть на дракона у нее хватало смелости, то заговорить с собственным мужем Висенье не хватало ни смелости, ни дерзости, ни сил. Рикон тоже ничего не говорил. Между ними висела тяжелая, тягучая тишина, в которой просвечивалось что-то еще, не дававшее им разорвать нить, которая все еще связывала их.       Спалось в его присутствии ей легче. Холод, терзавший ее днем, отступал, когда в комнате зажигался его огонь. Она не знала, зачем он приходил. В глубине души она смела надеяться, что, быть может, не всё она сумела уничтожить в его сердце. Однако надежда эта быстро сменилась паранойей.       Разумеется, Рикон приходит. Висенья до того себя изводит, что вместо набора веса, сумела потерять его. Портнихи наоборот ушивали ее платья. Глядишь, скоро растворится в воздухе. А Рикону это не нужно. Ему нужна живая жена. Никто не захочет иметь дело с королем, которого точно заинтересует, почему его младшая сестра, ни разу в жизни не жаловавшаяся на здоровье, внезапно умерла.

***

      Паранойя разрослась, словно сорник в саду, пуская корни в каждую мысль Висеньи. Она больше не ждала Рикона с надеждой и желанием, больше прислушивалась к шагам за дверью, не смела смыкать глаз в его присутствии и больше задавалась вопросом: зачем он делает? Потому что еще что-то чувствует к ней? Потому что боится гнева за короля за неподобающее обращение с его сестрой? Или он поддерживает иллюзию хороших отношений, боясь, что молва о принесенном под подолом бастарде жены разлетится по всему государству? Или — эта мысль больше всего пугала Висенью, потому что хочет удостовериться, что она достаточно страдает, что она привязана к своему чаду, чтобы, когда он родится, убить его, выставив все несчастным случаем?       Она невольно охнула и тут же прижала ладони к устам. Рикон, стоявший на корточках перед огнем, слегка повернул голову за спину, но ничего не произнес и продолжил свою работу.       В его действиях она больше не видела заботы. Он превратился в жестокого тюремщика.       — Ты хочешь убить его? — спросила она, не выдержав. Мысль билась в голове, не давая нормально дышать.       Рикон удивленно повернулся к ней.       — Кого?       — Моего ребенка. Ты хочешь его убить, — ладони легли на большой уже живот, притянули одеяло и закрыли его, словно ткань как-то могла защитить невинное дитя.       Брови Рикона сошлись на переносице.       — Иногда я совершенно не понимаю того, что ты говоришь, — покачал он головой и вновь отвернулся к камину.       Тишина вновь воцарилась в спальне. Слова его отрезвили ее на мгновение. Туман, наполнивший ее сознание, будто развеялся, позволив ей наполниться другими мыслями. Висенья вдруг поняла, что давно не разговаривала с людьми. Мелинда понимала ее желания без слов, мейстер Гаред постоянно что-то щебетал себе под нос, но она не затрудняла себя ответами. Наверное, произнесенные ею слова, были первыми за долгие месяцы.       — Зачем ты здесь? — устало выдохнула она.       — Затем, что ты мерзнешь, — после долгой паузы, когда она уже решила, что ответа не дождется, произнес Рикон.       — Тебе есть до этого дело?       — Ты все еще моя жена, Висенья. Случившееся не расторгает данных мною клятв оберегать тебя.       Она вдохнула воздуха, чтобы дать ответ, но замерла. На языке вертелись только язвительные реплики.       — Ты ненавидишь меня.       Он покачал головой.       — Ты ненавидишь меня, — с нажимом повторила Висенья.       — Что ты хочешь услышать? — тихо со вздохом спросил он.       Языки пламени в камине на миг ослабли, погрузив их в мимолетную тьму, но огонь разгорелся вновь и сильнее. Висенья надеялась еще в сердце, что, подобно этому огню, погасшая любовь мужа вновь вспыхнет с новой силой.       — Нет? — еле слышно с малой надеждой выдохнула она и опустила взгляд на свои руки, пальцы, теребившие белоснежную постель.       В уголках глаз собрались слезы, Висенья сглотнула, удерживая их на месте. Чувства ее качались, подобно неспокойным волнам в шторм: то опадали, погружаясь во тьму, то возвышались, устремляясь вверх к скрытому за облаками солнцу. В голове царил такой хаос, что ее удивляла собственная усидчивость. Как она только оставалась в себе?       Резко в ее щеки впились пальцы и дернули вверх, заставив поднять голову. Над ней нависал Рикон. В глазах его любви больше она не видела. Ни тени, ни единой капли. Только отвращение, ненависть. Висенья захлебнулась в пучине этих едких чувств.       — Что творится в твоих мыслях, я не пойму никогда, — говорил он тяжело, словно молот по холодному металлу. — Но вбей в свою красивую головку, что ни тебя, ни твоего ребенка, я не трону.       Пальцы его сжались сильнее, он наклонился и чуть ли не шептал их ей в губы. Висенья затаила дыхание. Он впервые за последние пять месяцев так близко был к ней.       На миг она подумала, что он ее ударит, ждала этого, желала. Всяко лучше, чем тихое принятие и удушливое игнорирование. Вместо хлесткого удара по лицу она получила поцелуй. На ее губы накинулись с жестокостью и страстью. Сквозь слезы она ответила ему, в глубине души радуясь, что хотя бы плотское влечение Рикон все еще испытывает к ней.       Ладони схватились за ворот его кафтана, притягивая ближе. Однако он не дал ей углубить поцелуй. Напоследок укусив ее, он отстранился также внезапно, как и прильнул.       — Ты моя жена, принцесса, — ухмыльнулся он, глядя ей в глаза так, как смотрят только на друга, вонзившего нож в спину. — Я никогда не смогу ненавидеть тебя.       И оставил ее. Огонь в камине так и горел до утра, а Висенья сидела на подушках, глядя как зардеется рассвет, и думала, как же вернуть расположение мужа. Впервые в ней проснулась уверенность, что все еще можно исправить.