...--

6 февраля 1999 Она пишет каждый день. И почти все её попытки отправляются в мусорную корзину. После того, как Гермиона получила его письмо, ей начало казаться, будто всё, что она писала ему до этого, — глупое пустословие. Совершенно иррациональное навязчивое чувство, словно её многочисленные послания не стоили ничего, в то время как его было бесценным. Гермиона гадала, сколько писем он ей написал, прежде чем лишь одно дошло до адресата? Как давно он вывел эту строчку — одну-единственную, но такую бесконечно важную? Сколько раз ему отказывали, сминали и разрывали конверты, швыряя под ноги, или же отмахивались, не поднимая взгляд… Её сердце болело. Гермиона понимала, что это письмо внушило ей намного больше надежды, чем она могла себе позволить. Будто он стал ближе, осязаемее, и это обманчивое ощущение вытягивало из неё всю энергию. Гермиона посещала почтовую службу три раза в неделю и отправляла около трёх десятков писем. 1 марта 1999 — Я жалею, что отправилась в Хогвартс в этом году. Гермиона в недоумении уставилась на Джинни и несколько раз моргнула. — В каком смысле? Она пожала плечами и угрюмо уставилась на свои ботинки, ковыряя носком деревянный настил террасы. Рон решил собрать всех на свой день рождения в коттедже Ракушка, что оказалось весьма скверной идеей: ливень стоял стеной с самого утра, порывы штормового ветра практически сбивали с ног. — Мне кажется, я совершила ошибку, когда уехала, оставив всё, как есть. Мы должны были поговорить сразу, разобраться… А теперь прошло слишком много времени. И мне кажется, он от меня отстранился. Или… мы оба. Гермиона вздохнула и оглянулась на окно, выходящее из гостиной. В коттедже всегда было сыро, правда, когда собиралась большая компания, воздух нагревался, и становилось уютно. Намного уютнее, чем здесь. Но, как только Джинни отправилась на террасу, Гермиона сразу поспешила за ней — она с самого начала заметила: что-то было не так. — Ты сделала выбор в пользу образования, что правильно. И я считаю, Гарри тоже не помешало бы закончить Хогвартс, прежде чем отправляться служить в аврорат. В конце концов, его там ждали. Гарри мог передумать в любую секунду, он обладает всеми возможными привилегиями. — Просто… — Джинни шумно выдохнула, взъерошила волосы у корней и перекинула их набок. — Я ждала его почти год, понимаешь? Всё гадала, как он, жив ли, в плену или ранен. И когда мы наконец встретились, я была так счастлива. Особенно, после того, как Гарри снова выстоял против Авады. Мне казалось, это неоспоримый знак, что я ждала, верила и молилась не зря. Что нам буквально предписано судьбой быть вместе. — Молилась? — переспросила Гермиона. — Да никому конкретному, — небрежно отмахнулась Джинни. — Просто просила сохранить ему жизнь. От отчаяния, наверное. Ты ведь просишь о помощи, когда опускаются руки, верно? Во всех остальных случаях ты справляешься с трудностями сам. Гермиона задумалась. Она молилась всего раз в жизни — когда Беллатриса пытала её у него на глазах. Гермиона молила о смерти не из-за повсеместной боли, хуже которой она никогда ничего не испытывала, а потому, что не могла вынести его опустошённого взгляда. Это было в стократ больнее любого Круциатуса. — Я уверена, Гарри ужасно переживает. Я видела, как он смотрит на тебя. Он тоскует по тебе, Джинни. — Тогда почему просто не поговорит со мной? — уязвлённо выпалила она. — Мы общаемся, будто старые знакомые. Мы даже не были ни разу наедине с тех пор, как поругались в августе. — Ты чувствуешь себя виноватой? — спросила Гермиона, глядя на размытый дождём горизонт. Прошло значительно больше времени, чем могло бы потребоваться на ответ, и Гермиона расценила это как «да». — Он тоже, — она повернулась к Джинни. — Перестаньте защищаться. Вы больше не на войне. Не будьте друг другу врагами. — Он считает, мне повезло, что родители забрали меня домой подальше от Кэрроу, и потому я понятия не имею, каково было вам всё это время. — Это распространённое явление. Те, кто видел войну каждый день и большую часть времени находились в режиме выживания, чувствуют, будто остальные им задолжали. Скорее всего, и я бы испытывала нечто подобное… если бы в результате не оказалась по другую сторону. Они погрузились в молчание. Любой разговор неизменно приводил к этой теме. Иногда Гермиона считала, что пора установить определённый лимит общения с одним человеком. Обмен двумя-тремя фразами вряд ли способен привести к катастрофе. — Ты не жалеешь, что не вернулась… — Нет, — резко оборвала её Гермиона неожиданно для самой себя. И пока Джинни не успела оскорбиться её тоном, добавила: — Он там. Если бы я продолжила учиться, то не смогла бы найти себе места. Пока мы находимся в одном мире, мне кажется, будто он рядом. Джинни понимающе кивнула и грустно улыбнулась. — Мне тебя не хватает. Всех вас, но тебя — особенно. 17 апреля 1999 Сегодня вечером от него пришло письмо. Второе драгоценное сокровище, которое Гермиона невесомо удерживала в дрожащих руках, боясь узнать, что её ждёт внутри конверта. Первое пришло в точно таком же. С такой же печатью. Значит, поводов для тревоги быть не должно, но от подбирающегося к горлу волнения настолько сильно кружилась голова, что впору было потерять сознание прямо здесь, на крыльце. Когда Гермиона вскрыла конверт, её сердце мгновенно затопило облегчение. Его почерк. Даже в спешке он всегда писал красиво, будто тщательно вырисовывал каждую букву. Конспекты же Гермионы оставляли желать лучшего. Иногда вдали от чужих глаз она переписывала их, ведь не могла позволить себе поделиться таким кляксным убожеством, если к ней обратится кто-то из однокурсников. Но в следующее мгновение, когда глаза Гермионы пробежали по вновь единственной строчке, её горло словно сдавило тисками, и жгучая горечь распространилась по груди, поражая всё, к чему прикасалась.

«Здесь так холодно. Иногда мне снится, как ты греешь мои руки».

Гермиона спешно покинула крыльцо и направилась прямиком в спальню. Схватила рюкзак, суетливо запихнула первую попавшуюся футболку и пижамные штаны. Сегодня она останется у родителей. Этой ночью ей нельзя быть одной. Гермиона приказала себе держаться и не падать духом, металась по дому, складывая в рюкзак всё необходимое. И когда застегнула молнию, обессиленно опустилась на пол, прислонилась спиной к изножью своей нелепой кровати и расплакалась. 12 февраля 1998 Как только она его увидела, то сразу же всё поняла. Они долго молчат. Сегодня на набережной безветренно — довольно редкое явление, — и, когда Гермиона неуверенно предлагает прогуляться, он рассеянно кивает. Серый песок пахнет морской тиной и чем-то известковым. Воздух пропитан солью и ощущается более плотным, как густой холодный пар. Гермиона помнит о своём условии. Именно поэтому он не произносит ни слова. Ей так невыразимо стыдно за то, что она буквально заставила его поклясться, но даже сейчас она понимает, что не смогла бы вынести этого. Пока он не признаётся, всё остаётся по-прежнему. Чёрт возьми, конечно же, нет. — А ты знал, что светлячки обладают способностью к Протеевым чарам? — спрашивает Гермиона, когда тишина между ними становится невыносимой. Он бросает на неё быстрый взгляд и качает головой. — Хотя это скорее метафора… — она откашливается и пытается настроиться на небольшую познавательную лекцию, лишь бы облегчить ощущение тяжести, навалившейся на плечи. — Светлячки общаются с помощью мигания. Что-то вроде азбуки Морзе. Но есть одно необычное явление, причина которого до сих пор неясна: светлячки могут объединиться в пары или в группы и синхронизировать своё мигание. Они как бы подстраиваются под ритм друг друга и таким образом находят общий язык в своих световых вспышках, создавая гармонию. Гермиона не уверена, слушал ли он её всё это время, но решает продолжить: — Если перевести это явление на эмоциональный уровень, синхронизация светлячков может символизировать идеальное взаимопонимание. Они чувствуют друг друга и действуют в унисон, чего нам так часто не хватает. И когда один светлячок подстраивается под другого, он словно говорит ему: «Я вижу тебя, я слышу тебя, я с тобой». Она на мгновение зажмуривается и задаётся вопросом, уместны ли её размышления прямо сейчас. Гермиона набирается смелости взглянуть на него. Его лицо — холодная непроницаемая маска. — Главное условие для синхронизации светлячков — находиться в поле зрения друг друга. Некоторые виды не мигают, а плавно мерцают, чтобы не привлекать внимание хищников, — она замолкает, обдумывая следующую мысль. — Но было бы здорово чувствовать друг друга на недосягаемом расстоянии, правда? Как частицы в квантовой запутанности… — он отстранённо смотрит на неё и останавливается. — В общем, не важно. Его маска трескается, и Гермиона осознаёт, что всё это время он собирался с духом, чтобы сказать ей: — Это был не я. Но я был там и видел… — он осекается, хмурится и опускает исполненный боли взгляд. Гермиона, задержав дыхание, боится пошевелиться. — Они убили двоих у меня на глазах, — сдавленно произносит он. — Остальных пытали Круциатусом, и… Я знал этих людей, Грейнджер. Но не мог сделать ничего, чтобы прекратить их страдания. Он вымученно смотрит на неё, поглощённый виной и стыдом. Словно грешник, не смеющий посягать на милость святого ангела, и от этого сравнения Гермиону охватывает ярость. Она делает уверенный шаг и заключает его лицо в ладони, отчего он невольно вздрагивает, но остаётся на месте. С каждым следующим мгновением настороженность в его глазах постепенно уступает место уязвимости и сожалению. — Что ты почувствовал? — спрашивает Гермиона прежде, чем успевает подумать о том, насколько, должно быть, жестоко и бесцеремонно прозвучал её вопрос. — Холод. Не такой, к которому мы привыкли. Ты когда-нибудь ощущала дыхание смерти, Грейнджер? Она отрицательно качает головой, и её воображение мгновенно рисует душераздирающую картину с безжизненными телами Гарри и Рона, от которой тело прошибает промозглый озноб. — Не важно, что написано в книге, — вполголоса проговаривает она. — Я чувствую твоё непрерывное мерцание, даже когда ты далеко. Пусть и совсем слабое. Он прикрывает глаза, и на его лице отражается незнакомая эмоция, сочетающая в себе горечь и облегчение. — Сейчас сильнее? — хрипло произносит он, прижимаясь щекой к ладони Гермионы, и проводит кончиками замёрзших пальцев по её скуле. Гермиона подаётся вперёд и целует его с такой щемящей отчаянностью, что на глазах выступают слёзы. И он отвечает, вверяя ей свою боль без остатка. — Оно такое же яркое, как и моё, — шепчет она в его губы. — Разве ты не видишь? 21 мая 1999 Тёплый воздух врывался в открытое окно, наполняя класс ароматом роз и магнолий, растущих в школьном дворе. Маленькие люди сегодня были крайне взбудоражены и постоянно перебивали Гермиону, невзирая на многочисленные просьбы так не делать. — А если первого светлячка съест носорог, второй тоже умрёт? — Нет, Майкл. В природе не так много существ, которые могут умереть от тоски… — А если азбука Морзе существует… — Разумеется, существует… — …значит, они могут говорить на английском? Гермиона несколько раз моргнула и поймала себя на совершенно абсурдной мысли о том, что всерьёз задумалась над этим вопросом. — Они могут воспроизводить последовательности из коротких и длинных сигналов, соответствующих буквам и цифрам английского и других алфавитов, но сознательно общаться на человеческом языке светлячки не способны. Судя по отсутствующим взглядам маленьких людей, ответ Гермионы вышел слишком замысловатым и перегрузил неопороченные философско-аналитическим мышлением мозги восьмилеток. — А люди при этом могут понять их, да? — решилась первой нарушить тишину слизеринка Кэтрин. — Если только произойдёт случайное совпадение. Мигание светлячков хаотично. — То есть, мы могли бы выдрессировать группу светлячков и обучить их азбуке Морзе? — глаза Кэтрин исполнились энтузиазма. — И устраивать платные ночные шоу, как в театре? Несколько ребят обернулись, смерив одноклассницу завистливыми взглядами — можно было смело заявить, что девчонка предварительно запатентовала идею, о которой до сегодняшнего дня никто не додумался. — Ты можешь попробовать, — мягко произнесла Гермиона. — И потом обязательно расскажешь нам, что получилось. Это был последний урок на сегодня, и когда оставшегося маленького человека забрал отец, отвесив Гермионе комплимент за красивое платье, она обессиленно прислонилась к подоконнику и уставилась на школьный двор. Сегодня прошёл ровно год с тех пор, как она видела его в последний раз. Гермиона помнила этот обречённый взгляд, слова обещания, которые она не расслышала из-за оглушительного гомона репортёров, присяжных и просто зевак, но прочитала по губам и бесконечно сокрушалась из-за того, что не смогла сказать ничего в ответ. Чтобы он тоже узнал, что она обещает. Гермиона гадала, думает ли он о ней сейчас? Помнит ли о том, что ровно год назад их безжалостно разлучили, не дав шанса проститься? Или, возможно, в царстве холода время течёт по-другому, не подчиняясь земным законам, и заточённые пленники давно перестали вести счёт дням. Но мерцание всё ещё отдавалось едва уловимой пульсацией в груди. Гермиона чувствовала. Лишь оно и сохраняло её рассудок ясным. 5 июня 1999 Это случилось в день его рождения. Гермиона собиралась провести этот день в компании Гарри и Рона, чтобы свести к минимуму тягостные мысли и воспоминания, и уже намеревалась воспользоваться камином, как вдруг раздался звонок в дверь. Наверное, Фрэнк вернулся. Гермиона схватила с крючка ключи, которые отдал ей сосед для того, чтобы она позаботилась о его комнатных растениях, пока они с женой в отпуске. Разумеется, Гермиона ни разу ими не воспользовалась — она предпочитала применять магию везде, где это возможно, если поблизости не находились магглы. Так становилось легче дышать, и напряжение от накопившейся магической энергии хоть немного спадало. Когда Гермиона распахнула дверь, её предварительно натянутая дружелюбная улыбка мгновенно померкла. На крыльце стоял человек в военной форме. Парень лет двадцати, может, меньше; коротко стриженные русые волосы, зелёные глаза. На месте правой руки — пустой рукав, заправленный в карман камуфляжных брюк. На груди располагалась фамильная нашивка «Б. Ньюман». — Гермиона Грейнджер? — осведомился он, так и не дождавшись приветствия. Она кивнула — сейчас это большее, на что она была способна. — Меня зовут Бенджамин, — он потянулся единственной рукой к нагрудному карману летнего кителя, казавшегося слишком тёплым для полуденного зноя, и что-то извлёк из него. — Это вам. Бенджамин протянул Гермионе конверт. Она продолжала молча смотреть, пребывая в оцепенении. Лишь когда до её слуха донеслось неловкое покашливание, Гермиона моргнула и, оторвав взгляд от конверта, посмотрела в лицо солдату. — Что это? — хрипло выдавила она. Бенджамин улыбнулся. — Не бойтесь. Возьмите. Что-то в его выражении лица и тоне вызывало доверие, и Гермиона приняла письмо, хоть её руки и била крупная дрожь. Конверт был полностью чист — ни печати, ни адреса, ни марок. И ещё — он был не запечатан. Засунув руку внутрь, Гермиона почувствовала что-то плотное, но первым делом извлекла клочок бумаги, на котором были написаны какие-то данные. Она вопросительно посмотрела на Бенджамина в ожидании пояснений. — Это адрес штаб-квартиры и название подразделения в Сьерра-Леоне, — кивнул он на трепещущий в руке Гермионы листок. — Теперь вы будете знать, куда отправлять письма. Гермионе показалось, что она ослышалась. Она понимала слова, разбирала написанное на бумаге, но не была в состоянии осмыслить, что происходит. Целый год она была вынуждена отправлять десятки писем каждый месяц и лишь надеяться, что хотя бы одно из них дойдёт до получателя, а теперь… Она впервые почувствовала себя самым богатым человеком на планете. Даже миллионный выигрыш в лотерею не мог идти ни в какое сравнение с тем, чем обладала Гермиона прямо сейчас. — Но… как? — пролепетала она, и улыбка Бенджамина сделалась шире. — Я думала… думала, это запрещено. Я так долго просила об адресе, получала столько отказов в почтовых службах… — Ну, что сказать, — пожал он плечами. — Вам повезло. Его перевели в штаб связистом. Меня списали из-за травмы и отправили обратно в Лондон, а ваш молодой человек оказался очень настойчив. «Ваш». Мой. Глаза предательски запекло. Бенджамин приподнял подбородок, будто заглядывая в конверт, и снова кивнул: — Там ещё кое-что. Опомнившись, Гермиона торопливо извлекла вторую часть послания и замерла. Сердце совершило кульбит, с силой ударилось о грудную клетку и провалилось куда-то в желудок, отчего по всему телу поползли мурашки. Гермиона держала в руках фотографию. Очевидно, что снимок случайный. Запечатлённый на нём волшебник, о чём не знал никто, кроме неё, сидел поперёк армейской кровати в казарме, облокотившись на стену, скрестив руки на груди, и расслабленно ухмылялся, словно заметил фотографа в последний момент. Из-под коротких рукавов обтягивающей футболки цвета хаки, заправленной в камуфляжные брюки, проступал мышечный рельеф, которого не было раньше — Гермиона бы запомнила. В остальном он почти не изменился. Бледная кожа ожидаемо приобрела золотистый оттенок под палящим солнцем, из-за чего на контрасте белые волосы выглядели намного ярче. Господи… Какой же необыкновенно красивый. Гермиона словила себя на мысли, что в её воспоминаниях он был и близко не так хорош — просто потому, что образ его был слишком размыт. И, несмотря на то, что на душе стало безумно горько от того, что она постепенно начала забывать его, Гермиона заливисто рассмеялась. Истерически. От счастья. А когда развернула карточку, прочитав короткое послание, написанное его рукой, удушливый смех постепенно превратился в сдавленные рыдания, безумная улыбка намертво приклеилась к лицу:

«Не дождёшься».

И маленькое. Чёртово. Сердечко. В самом низу. — Это я пририсовал, — довольно сообщил Бенджамин. — Правда, он чуть не убил меня за это. От истерического припадка у Гермионы запершило в горле. Она то ли закашлялась, то ли снова засмеялась, и была даже не способна оценить, насколько нелепо выглядела. Как сумасшедшая. — Извините, — скомкано пробормотала Гермиона, постепенно приходя в себя. — Я просто… просто… — О, поверьте. Это было очень мило. Вы даже не представляете, что иногда творится с нами — там. Особенно, в самом начале. Гермиона наконец оторвала взгляд от фотографии и посмотрела на Бенджамина. Она пыталась распознать в нём травмированного, сломленного человека, убийцу. Но видела перед собой обыкновенного парня с добродушной улыбкой. — Кстати, — он странно дёрнулся, будто что-то вырвало его из воспоминаний, — забавно вы его называете. Увидел на конверте. Он так и не сказал, почему. Это что-то вроде фетиша или…? — Что? — растерянно моргнула Гермиона. Бенджамин замялся, его щёки окрасились лёгким румянцем. Он махнул рукой и покачал головой. — Забудьте. Это было глупо. Просто… давно не общался с девушками, вот. И, кстати, немудрено, почему он так яростно борется за вас. Вы очень симпатичная. — Спасибо… — Но ему не говорите. А то он и вторую руку мне оторвёт. Чтоб не повадно было. Смысл вульгарной армейской шутки был очевиден, и Гермиона фыркнула, закатив глаза. Славный парень, ещё недавно был совсем ребёнком. Как он оказался в этом аду? Что сподвигло его добровольно рисковать жизнью? Ради чего? — Могу я спросить… Бенджамин, — Гермиона запнулась, размышляя, простит ли он её любопытство. — Почему ты отправился на чужую войну? Защищать чужую страну? Ты мог закончить колледж, ходить на вечеринки, играть в футбол… Извини, если вопрос неуместный. Но, думаю, тебе известно, что не все добровольцы оказались в армии по собственному желанию. Бенджамин слегка помрачнел — всего лишь слегка — и пожал плечами: — В восемнадцать я собирался покончить с собой. Родители-пьяницы погибли, когда я был ещё ребёнком. Меня растила бабушка. Когда мне исполнилось семнадцать, она умерла. Оценки в школе оставляли желать лучшего, колледж мне не светил. Девушка бросила и ушла к моему другу. И я пришёл к решению, что, если хочу умереть не от собственной руки, но при этом умереть не напрасно, то выход только один. Гермиона поджала губы и опустила взгляд. Трудно себе представить более трагичную историю. Бенджамин — истинный гриффиндорец. — Мне жаль, — вполголоса проговорила она. — Тебя не должна была постичь такая судьба. И никого никогда не должна была. Он снова пожал плечами и усмехнулся. — Некоторые вещи уже не починить. Я понял, что неисправен, ещё тогда, когда предки променяли меня на бутылку. А сейчас меня беспокоит только одна проблема: как почесать руку, — он издал короткий смешок. — И ведь самое паршивое, что чешутся обе. Гермиона не выдержала и стыдливо захихикала. К чему чёрный юмор, если судьба Бенджамина Ньюмана — сплошная чёртова шутка? — Ты очень хороший человек, Бенджамин, — ласково произнесла Гермиона. — И я уверена, что у тебя обязательно всё наладится. Подумать только, ты теперь ветеран войны. Что-то в его выражении лица изменилось, и Гермиона догадалась: всё это время он защищался. Прятался за улыбками, шутками, смешками. Он прочистил горло, снова дружелюбно усмехнулся и указал пальцем на конверт. — Напишите ему. Пока вы знаете, где он. Потому что, если его переведут снова, боюсь, не будет никакой гарантии, что вам сообщат об этом. — Конечно. — Ему могут не позволить вести переписки. Могут снова направить на фронт. Всё зависит от командиров, локаций, конфиденциальности военных операций. Поэтому, если какое-то время не будет вестей, не тревожьтесь понапрасну, хорошо? Гермиона кивнула, торжественно обещая не сплоховать. И, когда Бенджамин, отдав по привычке честь, спустился с крыльца, Гермиона внезапно спохватилась: — Одну минутку, постойте! Она забежала в дом, схватила первые попавшиеся ручку и бумагу и на ходу нацарапала номер. — Вот, держите, — Гермиона протянула листок, и Бенджамин уставился на неё в недоумении. — Мой телефон. Если вам что-то понадобится — что угодно, — пожалуйста, не стесняйтесь попросить о помощи. Бенджамин почти недоверчиво принял листок из её рук, и его губы дрогнули в печальной, но такой искренней улыбке, что вновь захотелось расплакаться. И в этот момент Гермиона с горечью осознала, как же ничтожно мало в этом мире доброты. 17 октября 1999 На протяжении четырёх месяцев Гермиона словно парила над землёй, и ей казалось, будто достаточно всего лишь хорошенько оттолкнуться для того, чтобы взмыть в небо, — настолько непередаваемо счастливой она была. Они переписывались каждые две недели, и эти эмоции так сильно напоминали о тех, что Гермиона испытывала в школьные годы. Когда чувства только зарождались и поначалу пугали, медленно развивались, из бурного разрушительного хаоса выстроились в идеальную гармонию, а затем эволюционировали до настоящей эйфории. Переписываясь, они общались обо всём на свете. Вернее, Гермиона была чрезмерно многословна, поскольку ощутила прилив энергии и свободу действий. Он же отвечал лаконично, хотя между строк можно было уловить некий завуалированный смысл. При тщательной проверке переписок для соблюдения военной цензуры перечень дозволенных тем был весьма скудным, если говорить о вещах, которые действительно имели значение и всерьёз волновали. Всё изменилось после очередного письма Гермионы, в котором она рассказывала о маленьких людях и предложении слизеринки Кэтрин обучить светлячков азбуке Морзе. Но перед тем, как отправить письмо, Гермиона забежала к родителям, и не зря: папа как раз забрал из полиграфии снимки, сделанные во время совместного отпуска на Сицилии, среди которых нашлась парочка удачных кадров. Недолго думая, Гермиона вложила в конверт фотографию, где она изображена на фоне морского утёса, одетая в летнее бледно-жёлтое платье. Отправлять это письмо было волнительно. Больше, чем волнительно, — Гермиона даже не смогла заставить себя проглотить ложку супа на ужин. Они не виделись полтора года и встретятся ещё очень нескоро, но отчего-то возникало такое яркое ощущение долгожданной встречи. Ведь теперь не только Гермиона сможет смотреть на фотографию любимого человека — они оба смогут. Одновременно. Кто угодно скажет, что это ерунда, не значащая ничего: технический прогресс шагнул вперёд достаточно далеко для того, чтобы находить подобные глупости чем-то мистическим или чудесным. Просто на этой планете слишком маленький процент людей пребывает в совершенно иной реальности, в которой сама возможность воспользоваться крайне неэффективным и ненадёжным способом почувствовать другого человека приравнивается к чуду. Ответное письмо Гермиона распечатывала в предвкушении. Как он отреагировал? Не разочаровался ли он, увидев её? Вдруг в его фантазиях и воспоминаниях она была намного привлекательнее, чем на фото? Или же… Однако письмо повергло Гермиону в недоумение. Вместо ответа — или, точнее, сотни придуманных ею вариантов — она увидела:

«. ... .-.. .. -... -.-- - -.-- --.. -. .- .-.. .- --..-- -.- .- -.- ... .. .-.. -..- -. --- .-.- .... --- ---. ..- - . -... .-.- .-.-.-

-. .- -.. . ..-- ... -..- --..-- - -.-- -. . .-. .- ... ... - .-. --- .. ---- -..- ... .-.- --..-- . ... .-.. .. .-.- .--. .-. .. --.. -. .- ..-- ... -..- --..-- ---. - --- -.. .-. --- ---. ..- -.- .- ...- -.. ..- ..-- -. --- ---. -..- --..-- .--. .-. . -.. ... - .- .-- .-.. .-.- .-.- - . -... .-.- .-- ..-.. - --- -- .--. .-.. .- - -..- . .-.-.-»

Это было так в его духе, чёрт бы его побрал. Поскольку до закрытия всех государственных учреждений оставалось не более сорока минут, Гермиона неслась сломя голову через весь Лондон, практически ввалилась в первую попавшуюся по пути библиотеку и с чудовищной одышкой пыталась втолковать библиотекарю, что ей срочно, жизненно необходим учебник радиотелеграфии. Разумеется, как только добыча попала в нетерпеливые руки Гермионы, она отыскала нужный параграф с заветной таблицей символов и принялась за расшифровку прямо за стойкой библиотекаря, которая несколько раз велела «мисс» убраться, потому что они закрываются. Но мисс не внимала ни единому слову. Она была слишком занята тем, чтобы не воспламениться на месте и тем самым не поджечь библиотеку, ибо закодированное послание гласило:

«Если бы ты знала, как сильно я хочу тебя.

Надеюсь, ты не расстроишься, если я признаюсь, что дрочу каждую ночь, представляя тебя в этом платье».

С этого момента их переписка приняла совсем иной поворот. По всей видимости, эта информация никак не противоречила нормам цензуры, в противном случае её бы не пропустили ни в каком виде, даже если бы она была изложена на клингонском. К слову, если бы такое письмо попало в руки папы Гермионы, он бы запросто его расшифровал — в девяносто втором Уильям как истинный фанат франшизы даже присутствовал на открытии Института клингонского языка в Пенсильвании. Очевидно, морзянка служила своего рода листом смоковницы: догадаться, что находилось под ним, было несложно, однако отсутствие буквальности и прямолинейности значительно снижало уровень неловкости перед беспощадными цензорами, изучающими всю исходящую почту вдоль и поперёк. А возможно, дело было в самой Гермионе. Вести переписку на расстоянии не так-то просто в подобных условиях, и межконтинентальная пересылка — меньшая из проблем. А если вы бережёте каждое письмо от любимого человека, словно самое большое сокровище, пусть лучше оно сохранится в виде загадочного шифра из точек и тире, нежели: «Я кончил три раза, представляя тебя обнажённой, и ещё один — утром, когда отправился в душ». Отныне азбука Морзе стала основным способом их общения. Гермиона ощущала себя до крайности нелепо, когда вскрывала очередное письмо и, едва завидев комбинации из точек и тире, испытывала необъяснимое возбуждение. Просто неистовое чувство азарта до трясущихся поджилок. Это было пошло и неприлично, но определённо захватывающе. Временами Гермиона ужасалась от стыдливой мысли: а что, если бы об этом случайно узнали маленькие люди или, например, мистер и миссис Уизли? Да кто угодно, в чьём восприятии Гермиона представляется воспитанной девушкой с высокими моральными ценностями. А затем она получала новое зашифрованное послание, и все размышления о неприемлемом поведении откладывались в долгий ящик до тех пор, пока Гермиона не отправит свой не менее пикантный ответ, изводя себя в ожидании. Пребывая в этой непринуждённой подростковой игре, Гермиона позволила себе забыться и наслаждалась долгожданным периодом спокойствия. Иногда было так легко поверить, что это навсегда. Потеряв бдительность, она совершила ошибку. Но узнала об этом лишь спустя полтора месяца после своего последнего отправленного письма. Теперь она уже вряд ли узнает, в какой момент всё оборвалось. Поначалу Гермиона думала, что переступила некую черту. То, на что она решилась, было слишком смело и даже немного безрассудно, но в тот миг казалось самым уместным и правильным. Она хотела дать ему знать о своих чувствах. Хотела ещё очень давно — задолго до конца войны, суда и прочих событий, которые всё больше и больше отдаляли Гермиону от воплощения задуманного. Она много размышляла о том, насколько самонадеянно уповать на некий удачный случай, когда последний шанс может ускользнуть в любую секунду, однако и на этот раз поступила точно так же. Возможно, последний момент промедления настал, когда Гермиона отвлеклась от письма, чтобы подойти к телефону. Возможно, тогда, когда мама пригласила на обед, а Гермиона освободилась слишком поздно, и почтовые отделения уже были закрыты. Возможно, тогда, когда она перечитывала снова и снова шифр «.-.- .-.. ..-- -... .-.. ..-- - . -... .-.-», значение которого знала только она, и терзалась сомнениями, стоит ли отправлять его человеку, который тоже поймёт. Возможно, возможно, возможно…