....-

13 ноября 1999 Несмолкаемое бормотание телевизора сутки напролёт. Бездушные голоса корреспондентов, буднично вещающих о невосполнимых потерях в разных точках мира, отравленных войной. Ночи, проведённые в полудрёме, кошмары, озноб от усталости и голода. Тёмные впадины под глазами. Пересохшие и потрескавшиеся губы. Защёлка почтового ящика пришла в негодность. Папа наладил её, не задавая лишних вопросов. От его обеспокоенного взгляда во время прощания на душе стало так скверно. Прописные буквы, выскальзывающие из-под стержня шариковой ручки, плясали под закрытыми веками до самого утра, пока воспалённый поверхностный сон не прервался звонком будильника.

«…дай мне знать, что с тобой всё хорошо…»

«…дай мне знать, что с тобой всё хорошо…»

«…дай мне знать, что с тобой всё хорошо…»

«…дай мне знать, что с тобой всё хорошо…»

«…дай мне знать, что с тобой всё хорошо…»

20 декабря 1999 Подготовка к Рождеству шла полным ходом, и на этот раз Гермиона не оставила себе ни единого шанса для отвлечения на собственную жизнь, целиком посвятив время школе и ученикам. Для начала требовалось провести и проверить итоговые тесты, затем составить план «тайного Санты» и связаться с каждым из родителей, чтобы выяснить, какой подарок хочет их ребёнок, распределить подарки между маленькими людьми и постараться разбить их по парам таким образом, чтобы никто из представителей воюющих кланов не пострадал. Но и на этом Гермиона решила не останавливаться, предложив другим учителям объединиться для организации пижамной вечеринки в спортзале. Поскольку именно Гермиона выступила инициатором данного мероприятия, ей пришлось взять на себя практически всё, начиная с приглашения аниматоров, визажистов-гримёров, кондитеров для мастер-класса по росписи имбирных пряников и заканчивая рождественскими декорациями, для которых также понадобилось разыскать свободную бригаду в эти насыщенные предпраздничные дни, что оказалось довольно непростой задачей. Гермиона почти не спала, едва вспоминала о еде, лишь когда от головокружения темнело в глазах, не могла усидеть на месте ни минуты и умышленно лишала себя права на передышку, иначе… Нет. Я в порядке. Просто немного устала. В конце концов всё прошло замечательно: маленькие люди были довольны, родители — благодарны, учителя же покрылись преждевременной сединой и смогли вздохнуть спокойно лишь тогда, когда свет в спортзале погас, а спальные мешки перестали шевелиться подобно разноцветным личинкам. — Здесь двадцать процентов эгг-нога, остальные восемьдесят — бренди, — протянула ей полный стакан учительница параллельного класса Карен, по темпераменту, голосу и телосложению напоминающая гориллу. — Ты заслужила, девочка. Видит бог, ты эту кашу заварила, сама же и расхлебала. — Спасибо, что согласились. Разве не здорово? Ребятам было так весело. — У ребят есть родители, — скептически заметила Камилла, школьный психолог. — И, кажется, кое-кому уже пора бы узнать, каково это, — она игриво повела бровями, и Гермиона почувствовала, как румянец обдал жаром её лицо. — Кстати, мне всегда было интересно, — встряла Френсис. — Как ты вообще к нам попала? Ты хоть колледж окончила? — Мою кандидатуру одобрили по результатам собеседования, — уклончиво ответила Гермиона. — И я не собираюсь становиться матерью. На неё уставились три вопросительных взгляда. — Мне просто нравится эта работа, — пожала плечами Гермиона. — У меня неплохой класс, родители учеников не доставляют проблем. К тому же, скучать не приходится, всегда есть чем заняться. — Брось, мы все здесь ненавидим то, чем занимаемся, — закатила глаза Карен и отхлебнула внушительный глоток своего отвратительного праздничного коктейля. — На большее просто ума не хватило. Дети — хуже всех, вечно ноющие разбалованные засранцы, уж поверь моему опыту, с годами легче не станет. Но ты-то могла бы пойти дальше, закончить какой-нибудь Оксфорд и лет через пять проводить опыты в секретной лаборатории при правительстве. Признайся: тебя сюда внедрили люди в чёрных костюмах, чтобы скомпрометировать нас за алкогольные шалости? Дамы заливисто рассмеялись. Гермиона лишь скромно улыбнулась. Маленьким людям она определённо симпатизировала намного больше, чем взрослым. — Пока что мне нравится здесь. Возможно, однажды я поменяю род деятельности. Возможно, однажды всё вернётся на круги своя, и я снова стану собой. — И всё же я не понимаю, — покачала головой Камилла. — Если дети вызывают у тебя раздражение, к чему выбирать профессию учителя младших классов? — Они не вызывают у меня раздражения. Я всего лишь сказала, что не собираюсь становиться матерью… потому что не могу. Это правда. Пусть и отчасти. Настырным дамам ни к чему знать всего. — Оу, — неловко выдавила Френсис. — Мои соболезнования. Извини нас, похоже, мы слегка перебрали. — Точно, — пробормотала Карен. — Кстати! — она взмахнула массивным пальцем и прошествовала угловатой неровной походкой к своей сумке. — Я же испекла печенье с предсказаниями. Хотела раздать своим спиногрызам, да как-то замоталась со всей этой суетой. Она приволокла бумажный пакет и высыпала его содержимое прямо на учительский стол. — Гермиона обязательно должна попробовать, — заговорщически подмигнула Камилла, и остальные коллеги загадочно улыбнулись. — Что? — настороженно нахмурилась Гермиона. Френсис приставила ладонь ребром к уголку рта и прошептала: — Печенья Карен — волшебные. Все предсказания сбывались у каждого, кто их получал. Все без исключений. — Все, — подхватила Камилла. — До единого, — вторила ей Карен. Гермиона подавила желание закатить глаза. Ну что за глупости. — Волшебства не существует, — скептически заявила она и с удовольствием наблюдала за пренебрежительными минами своих коллег, которые даже не догадывались, что за её словами скрывался сарказм. — Просто попробуй, — нетерпеливо кивнула Френсис и сунула печенье Гермионе под нос. Магглы со своими суевериями неисправимы. Гермиона вздохнула, разломила печенье пополам и извлекла оттуда микроскопический свиток с, как и ожидалось, банальным обезличенным предсказанием:

«Если верить в чудо, оно обязательно сбудется».

Безусловно, вестись на подобные бредни могли только наивняги или сумасшедшие. Однако прямо сейчас Гермиона не была способна воззвать к голосу разума, ведь вера в чудо — всё, что у неё оставалось. И ей стало лучше. В конце концов, ведь именно это и произошло год назад на Рождество. 25 декабря 1999 В этот раз Гермиона осчастливила обе свои семьи и отпраздновала целых два Рождества: в сочельник с родителями и сегодня в Норе. В последние дни она пребывала в волнительном предвкушении сама не зная чего, но чего-то очень хорошего. Родители заметно повеселели, увидев дочь в приподнятом настроении. На ужине с Уизли Гермиона была самым радостным гостем, ведь для их семьи это Рождество оказалось особенным: во время вручения подарков Гарри опустился на одно колено перед Джинни на глазах у всех и от волнения забыл, что собирался сказать. Но, несмотря на продолжительное гнетущее молчание, Молли мгновенно разрыдалась, мистер Уизли побледнел, а Джинни, не желая и далее мучить своего онемевшего жениха, крикнула заветное «ДА». Кольцо было помещено в подарочную коробочку с красно-зелёным бантом, с которым пришлось провозиться не менее часа, так как Джордж с Роном её заколдовали, пока Гарри не видел. Более неудачного предложения и не представишь, однако все были счастливы. Гермиона радовалась тому, что отношения Гарри и Джинни преодолели тяжёлые последствия войны, и теперь их любовь стала крепкой как никогда. Здорово, наверное, когда никто не препятствует вашему счастью. Вы любите друг друга, все вокруг любят вас — вместе и по отдельности. Весь вечер Гермиону преследовало чувство, будто каждый миг пропитан магией чуда. Любовь витала повсюду, лучезарные улыбки, тёплые объятия, дорогие сердцу слова от дорогих людей — сегодня всё идеально. Оказавшись на своём крыльце, вдыхая холодный, пахнущий снегом воздух, Гермиона буквально дрожала. Головокружительное чувство дежавю растекалось по телу приятной щекоткой. Предвкушая каждую последующую секунду, Гермиона распахнула дверцу почтового ящика. Но тот оказался пуст. 14 февраля 2000 День Валентина — праздник, который им так и не удалось ни разу отметить. И Гермиона радовалась, что в этом году он выпал на воскресенье. Все эти сердца, купидоны и прочие розовые ужасы раздавили бы её окончательно прямо на глазах у маленьких людей. Она начала замечать, что забывает его. Лицо, прикосновения, запах. Разлука со временем стирает детали — не только тонкие, неуловимые, но и самые важные. Гермиона помнила факты. Но даже они казались с каждым месяцем всё искажённее. Иногда она ловила себя на мысли, что фотография, которую она разглядывала часами, касалась, целовала… изображает человека, которого Гермиона больше не знает. Как будто это фото попало к ней по ошибке. И лишь короткое послание с обратной стороны убеждало её, что она не лишилась рассудка. Он обещал. 23 апреля 2000 Гермиона продолжала писать письма. Теперь — значительно реже. Восемь месяцев от него не было никаких вестей. Восемь месяцев пустоты и тишины. И, чем больше увеличивался этот срок, тем сильнее Гермиона боялась проверять почтовый ящик и обнаружить в нём письмо, которое уничтожит её. Было ли ещё слышно мерцание? Или Гермиона выдумала его? Всё чаще ей казалось, что она выдумала вообще всё. Когда твоя боль — запретная тема на протяжении многих месяцев и существует лишь в форме неозвученной мысли, сомнения неизбежны. Возможно, Гермиона в самом деле сходила с ума, ведь даже полученные от него письма были только её секретом. Они слишком личны, не так ли? Хранит ли он её послания? Или их хранить больше некому?

«…надеюсь, тебе тепло…»

«…надеюсь, тебе тепло…»

«…надеюсь, тебе тепло…»

10 мая 2000 Её разбудил телефонный звонок. Гермиона взглянула на часы. Циферблат пересекала вертикальная полоска закатного солнца. По-видимому, телефон звонил уже какое-то время, так как Гермионе казалось, будто она слышала его сквозь сон довольно долго. А может, бессознательное состояние просто исказило восприятие реальности. Вставать с кровати становилось всё труднее. Тело будто тяжелело с каждым днём, несмотря на то, что Гермиона почти не ела. Кофе — единственное, что не давало ей свалиться с ног. И, конечно же, ответственность перед маленькими людьми. — Алло? — Гермиона? — приятный мужской голос казался ей смутно знакомым. — Да. — Это Бен. Бенджамин Ньюман. Мы виделись однажды… «В восемнадцать я хотел покончить с собой… А сейчас меня беспокоит только одна проблема: как почесать руку». — О! — Гермиона откашлялась в попытке вернуть своему голосу прежнюю бодрость. — Привет. Конечно, я помню. Рада тебя слышать. У тебя всё в порядке? — Ну… если честно, бывало и лучше, — он явно чувствовал себя неловко. Впрочем, звонить едва знакомому человеку просто так никто бы не стал. — Что-то случилось? — Я не уверен, сможешь ли ты мне помочь… Я, вроде как, ищу работу. Думал, это окажется просто, но… Из-за инвалидности на меня везде косо смотрят. Не знаю, куда податься, полгода поисков ни к чему не привели. Руками ничего делать не могу, образования нет… Чем дольше он говорил, тем прочнее Гермиону охватывала тоска. Храбрый воин, герой… теперь в таком беспомощном положении, никому не нужный. Вероятно, государственных выплат ему хватало на скромное существование, но, в конце концов, Бенджамин совсем молод. Как, оказывается, просто лишиться базовых привилегий цивилизованного человека, когда твоё тело неполноценно, а дома в ящике для бумаг рядом с просроченными счетами и рекламными буклетами не завалялся диплом об окончании колледжа или университета. — А какие вакансии ты рассматривал? — Да любые, где не требуется образование. Всё, что связано с кассовыми аппаратами — мимо, хотя я уверен, что со временем стал бы справляться не хуже двуруких. Хотел пойти консультантом в магазин, но там необходимо весь день проводить на ногах. Как только я говорю, что у меня было три операции на позвоночник и правую ногу собирали по частям… ну, ты понимаешь. Гермиона закусила губу и медленно выдохнула. Активистский дух, нереализовавшийся в мире магии, снова дал о себе знать приступом праведного гнева. И, возможно, Гермиона могла бы посвятить своё свободное от школы время митингам и демонстрациям, посвящённым борьбе за права людей, но единственное, на что она была способна сейчас… — Это ужасно, Бен. Мне так жаль. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах. На другом конце провода послышался вздох облегчения. — Спасибо. Правда, спасибо. — Пока совсем не за что. — Когда в день моего возвращения ты дала свой номер, я даже не предполагал, что в какой-то момент это окажется моим единственным вариантом, — признался Бен, и Гермиона лишь сейчас уловила в его голосе усталость. — Я буду рада помочь, — заверила она его. — Как ты вообще? — Физически — нормально. Материально — сносно. Ментально… отсутствие второй руки мне только на пользу, — он невесело рассмеялся. Гермиона понятия не имела, что на это ответить. Не рассмеяться же в ответ. — А ты? В порядке? Она билась об заклад, что Бен пожалел о своём проявлении вежливости: звук её голоса с самых первых слов не оставлял сомнений в том, что хороших новостей не было уже очень давно. — Я стараюсь. 28 мая 2000 — …находится в графстве Нортумберленд, — послышались тихо лепечущие голоса, бессвязно, невпопад повторяющие название по слогам. — Очень длинное слово, я знаю, его сложно выговорить, — продолжила Гермиона, слегка повысив тон, чтобы маленькие люди перестали шуметь. — Замок Бамбург — крепость на высоком холме, прямо над бескрайним морем. В старину там жили рыцари и дамы, и он здорово защищал ближайшие поселения от врагов. Но самое интересное, — Гермиона загадочно улыбнулась и остановилась возле доски, — в этом замке обитает привидение. Как только занудный исторический экскурс разбавился яркой мистической деталью, класс мгновенно затаил дыхание. Гермионе стало почти смешно от того, как ребята понаивнее уставились на неё в предвкушении, а ученики, обладающие более скептическим мышлением, изо всех сил пытались скрыть своё любопытство за недоверчивыми взглядами, что получалось весьма неубедительно. — Существует легенда о нортумберлендской принцессе, обитавшей в замке Бамбург, — вполголоса начала Гермиона. — Она была влюблена в рыцаря, однако её отец — король — был против их любви… — Почему? — Потому что принцесса должна выходить замуж за принца, Саманта, — тут же нашлась Гермиона. — И король отправил рыцаря на войну, запретив дочери даже обмениваться с ним письмами. Сам же сообщил ей, что рыцарь влюбился в другую и женится на ней. — Но это была неправда? — Разумеется, неправда. Рыцарь любил принцессу. — Тогда почему просто не вернулся к ней? — в возмущении воскликнула Сара. — Потому что его бы убили, — непринуждённо ответила Гермиона, стараясь как можно меньше акцентировать внимание на последнем слове. — Принцесса очень тосковала по нему. И король приказал своим портнихам сшить для неё белое платье, чтобы порадовать её. Он надеялся, она забудет своего рыцаря. Но, к сожалению, этого не произошло. Принцесса надела своё прекрасное платье и подумала о том, какой чудесной невестой она могла бы стать для своего любимого. Но её бедное сердце настолько исстрадалось от тоски, что однажды ночью она заснула и больше не проснулась. — Умерла? — ошеломлённо прошептал Лео. Гермиона кивнула. На самом деле согласно легенде принцесса выбросилась в окно с самой высокой башни и разбилась насмерть. — С тех пор каждые семь лет в Бамбург возвращается призрак скорбящей девушки в белом платье. Она стоит на краю холма и неподвижно вглядывается в морской горизонт в ожидании корабля, на котором вернётся её возлюбленный рыцарь. — А он тоже умер? — уточнила Джессика — самая младшая ученица в классе. — Об этом история умалчивает. — А её сразу похоронили? — Не знаю, Майкл… — Если бы они подождали немного, может, рыцарь как раз бы вернулся и оживил её поцелуем… — Это же не Спящая красавица, — фыркнула Кэтрин. — Здесь так не работает. — А там почему сработало? — Потому что она укололась проклятым веретеном, тупица!.. — Так, давайте без оскорблений, пожалуйста! — Мисс Грейнджер, а вы когда-нибудь влюблялись? Маленькие люди резко прервали свою оживлённую дискуссию и сосредоточили внимание сначала на Джессике, которая невинно озвучила свой провокационный вопрос, а затем синхронно перевели взгляды на застигнутую врасплох Гермиону. — Конечно, — она дружелюбно улыбнулась, хотя вполне отдавала себе отчёт в том, что улыбка вышла натянутой. — Это ваш муж? — Нет… пока нет, — покачала она головой. — А почему? — Джессика, замолчи, это невежливо, — шикнула Сара, но Гермиона совсем не чувствовала себя задетой. Маленькие люди бесхитростны, у них нет скрытых мотивов. Если с кем-то она и была не против обсудить это, то только с ними. — Потому что так сложилась судьба. — Он умер? — вновь с прежним ошеломлением прошептал Лео. И вот, желание обсуждать эту тему резко прошло. — Нет. Конечно же, нет, — ревностно отрезала Гермиона, чувствуя, как сердечный ритм ускорился. Она не думала об этом. Запрещала себе думать. Чёрт побери. — Он уехал? — тихо пролепетала Саманта. Гермионе понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, и она кивнула. — Да. Ему пришлось уехать. — А почему вы не поехали с ним? Она пожала плечами и опустила взгляд, по привычке вертя в руках указку, как обычно делала с палочкой. — Я не могла. Он должен был уехать один. — Далеко? — На другой континент? Гермиона снова кивнула и поджала губы в грустной улыбке. — А в какой он стране? — Я… я не знаю. Поток вопросов иссяк. Гермиона наконец решилась вновь посмотреть на свой класс. Она ожидала увидеть в глазах маленьких людей неподдельное любопытство, однако их взгляды были исполнены такого чистого, по-детски искреннего сочувствия, что Гермиона растерялась. Перед глазами всё начало расплываться. Не лучшее время да и не лучшее место. — Вы по нему скучаете? — дрожащим голосом спросила Джессика. С губ Гермионы сорвался тихий смешок — паршивая попытка притвориться, что она по-прежнему держится. Всего несколько секунд форы перед катастрофой. — Совсем немножко. Она опустилась в своё кресло и закрыла лицо руками. Она облажалась. Ей не хотелось, чтобы маленькие люди увидели её такой: слабой и жалкой — той самой принцессой из легенды, которая провела в ожидании своего рыцаря всю свою жизнь. В классе не раздавалось ни звука. Разумеется, маленькие люди поняли, что она плачет. Гермионе было так стыдно. Не только за это. Она поняла, что стыдится своих чувств, потому что всё больше сомневалась, не стали ли они беспочвенны. И, если стали, то как давно? Раньше, чем считают её друзья, или, возможно, неделю назад? День? Только что? Его могло не стать только что. Прямо сейчас. Или в момент, когда она закрепляла карту Англии на доске. Или во время утреннего кофе. Или вчера вечером, когда Гарри поцеловал Джинни в щёку, выйдя из камина. Послышался тихий шелест одежды и скрип деревянных парт. Сначала одиночные, затем шум постепенно усилился. И в какой-то момент Гермиона почувствовала как маленькие руки легли на её напряжённые плечи, затем ещё одни и ещё, пока она целиком не утонула в объятиях маленьких людей. Она слышала, как кто-то всхлипывал или тяжело вздыхал, и вдруг поняла, что никакие легенды про несуществующих принцесс не способны проникнуть так глубоко в детскую душу, как настоящая скорбь живого человека. Вот же они — светлячки. Так красиво и славно мерцают. 12 июня 2000 Бранч на террасе в доме родителей был давней традицией, полюбившейся Гермионе с детства. В особенности, с тех пор, как она поступила в Хогвартс, и времяпрепровождение дома сократилось до нескольких недель в год. Ей бы следовало радоваться возможности находиться в кругу семьи так часто, как ей захочется, ведь ещё не так давно каждый день мог оказаться последним для кого-то из них. Гермиона подпирала щёку ладонью и ковыряла вилкой яйцо-пашот, из которого уже полностью вытек желток. Джин и Уильям были теми людьми, что не выносили затяжного молчания и были готовы говорить о чём угодно, лишь бы атмосфера за столом не сгущалась. Разумеется, на периферии Гермиона замечала их беспокойные взгляды, время от времени устремлённые в её сторону. — Она, конечно, не промах. Третий раз за пять лет, — фыркнула Джин. — Здоровье позволяет, финансовое состояние тоже, — с ноткой недовольства ввернул Уильям, хоть и пытался прозвучать как можно дружелюбнее. У него всегда плохо получалось скрывать истинные эмоции. — Мы не в праве её осуждать. — Разумеется, нет. Просто я уже начинаю думать, а не стоит ли нам пересмотреть условия её работы. — Намекаешь на то, чтобы избавиться от неё? Эта фраза вытолкнула Гермиону из топкой пучины гнетущих мыслей. Она подняла голову, согнутая в локте рука так и осталась в вертикальном положении. — О чём это вы? Уильям усмехнулся и легонько толкнул жену локтем в бок: — Смотри, как оживилась. Гермиона вся в тебя, дорогая. Мои любимые кровожадные девочки. Джин закатила глаза и повернулась к Гермионе: — Маргарет снова уходит в декрет. — Опять? Третий раз за пять лет? — Вот именно! Это никуда не годится. Вернее, это не годится для нас. — И вы хотите её уволить? — Ну, пока только думаем об этом, — выдохнул Уильям и потянулся к тарелке с жареными тостами. Всё пытался подхватить их специальными щипцами, но после нескольких неудачных попыток отбросил хирургическое орудие в сторону и взял хлеб руками. — Ещё минимум месяц она будет с нами. Но нужно начинать искать замену уже сейчас. Гермиона просияла. Родители смерили её недоумевающими взглядами. Это именно то, что ей было необходимо услышать сегодня. 9 июля 2000 Ей начало казаться, что она больше ничего не чувствует. Не к нему — вообще. Любимая еда утратила вкус. Случайный ожог от кипящего масла болел не так уж и сильно. Да и в принципе все физические ощущения давно притупились. Гермиона поймала себя на пугающей мысли, что будто не помнит причины своего несчастья. Или, скорее, не помнит, когда в последний раз чувствовала себя счастливой по-настоящему. Измученная душа нередко принимает за счастье кратковременные вспышки радости, но и они в последнее время совсем утратили свою яркость. Фотография, к которой Гермиона боялась лишний раз прикасаться, которую берегла, словно тонкий хрусталь, была давно спрятана в сундук. Смотреть на неё стало невыносимо. Потому что единственное, о чём она могла думать, глядя на неё, — это окровавленное безжизненное тело с застывшим пустым взглядом, брошенное и никому не нужное. Очередное. Как и тысячи других. Она находилась в той самой точке, когда организм нуждался в чём-то, что обеспечит лёгкое и невесомое забытье. Если бы Гермионе не становилось плохо от алкоголя, она бы давно утопила в нём свою скорбь. К сожалению, её личный предел — несколько глотков до первого проявления дурноты. Наркотики были запретной темой всегда, но Гермиона не могла не мечтать о том, как однажды найдёт достаточно мощное зелье, которое избавит её от страданий, не представляя при этом угрозы для жизни. В её голове была масса разнообразных сценариев того, почему от него не было никаких вестей уже десятый месяц. И Гермиона не могла определиться, какой из вариантов хуже: узнать, что его не стало совсем недавно, или же в тот самый день, когда она отправила ему последнее письмо, на которое не получила ответ. Это был даже не страх. Не тревога, не грусть. Что-то тёмное, удушающее, мёртвое. Несмотря на чудесную солнечную погоду, Гермиона так и не нашла в себе силы подняться с кровати. Она наблюдала за тем, как появляются, вытягиваются и исчезают тени колыхающейся на ветру листвы; погружалась в дремоту, снова просыпалась и пыталась вспомнить, было ли её розовое кресло-мешок такого же яркого оттенка до того, как она заснула. Странные милые вещицы, которые Гермиона приобрела, когда заселилась в этот дом, теперь казались ей несуразным хламом. Она сама себе казалась несуразной. Когда совсем стемнело, она всё же заставила себя встать и в полумраке комнаты, слабо освещённой уличным фонарём, подошла к столу. Сев на белый пластиковый стул, Гермиона медленно притянула к себе несколько листов бумаги и ручку, казавшиеся неподъёмными в её ослабевших руках. Она не должна останавливаться. И будет упрямо продолжать соблюдать ритуал, подобно обречённой на смерть маленькой японской девочке, которая верила, что тысяча бумажных журавликов исполнят её заветную мечту, и она обязательно выздоровеет. Разумеется, итог этой истории Гермионе был хорошо известен. Однако неоспоримые факты всегда утрачивали свою силу перед даже самым тусклым огоньком надежды.

«…пожалуйста, не прекращай мерцать…» «…пожалуйста, не прекращай мерцать…»