Часть II Мантии — для рабов

      Уэльс был одиноким и суровым местом.       Мать сильно потеряла в весе, и Аскеладд, заметив ее людей, снаряженных деревянными щитами и копьями, вдруг отчего-то ощутил себя беспомощным и жалким. Лидия едва могла вымолвить слово, так что он говорил за нее. Впрочем, последнее, что он для нее сделает.       — Мама… больна… умереть скоро… увезите ее… домой.        Мужчина в старомодных одеждах назвался легатом. Он внимательно слушал Аскеладда через переводчика с норвежского. Тот поведал и о воинственных данах, и об убийстве отца, и о матери, сведенной с ума сказочной легендой. Мать испустила дух прежде, чем он успел закончить рассказ.       — И что будешь делать теперь, сын Лидии? — спросил легат, после того как они отнесли тело матери на вершину холма, с которого открывался вид на сверкающее море.       Аскеладд окинул великолепие природы взглядом и сжал кулаки.       — Я сохраню имя, которое эти ублюдки дали мне, продолжу жить среди этого народа и добьюсь славы, чтобы заставить их забыть о моем происхождении.       — Королем небось?       Он помотал головой.       — Нет, викингом.              Лидия беспокойно зашевелилась в постели, и Аскеладд поднялся, чтобы успокоить ее. Всего несколько часов назад Олаф, этот грязный дан, глядел на него со смесью шока и страха, пока он все вонзал этот чертов меч ему в горло, дабы отрезать ублюдку голову.       — Хочешь, расскажу тебе сказку про короля из далекой страны? — пробормотала она.       Аскеладд провел рукой по своим, как он считал, отвратительным волосам, доставшимся от отца.       Он кивнул так, будто не слышал эту историю множество раз, сколько помнил себя. Все то время, пока они жили то в конюшне, то в кузнице в объятиях пепла и копоти, а потом в хоромах отца. Он слушал ее едва слышный голос, ведающий о великом человеке, спрятавшемся где-то чтобы зализать раны, но пообещавшему однажды вернуться и создать рай на Земле.       Его сводный брат, ставший козлом отпущения из-за долгов отца, говорил, что его мать была сумасшедшей шлюхой и как последний подонок бил ее именно тогда, когда он едва мог стоять на ногах после тренировки.        Лидия была словно комнатное растение — слишком хрупкая и беспомощная для этого жестокого мира. Тощее тело, шаткая психика; в итоге она предпочла уйти в грезы, вместо того, чтоб отпустить наконец мечты о вымышленном герое и собрать себя заново по кусочкам. Но он понимал её. Ей не повезло родиться, лишь чтобы быть униженной и уничтоженной этими свиньями. Да и доблестному герою Авалона не место в этом мире.       Реальность с её дешевой бравадой и ядовитым наслаждением нужно принять такой, какая она есть и встретиться с ней лицом к лицу. Они живут в мире, который надо захватить, покорить и опустошить. Здесь нет места рабам.       — Моя мать, видимо, приняла Арториуса за христианского бога, — сказал Аскеладд после тренировки. Сегодня он делал меньше лишних движений да и со спарринг-партнером ему повезло — легат владел мечом лучше Олафа. Впрочем, он также был хорош и в изучении языка данов.       Земли затопила осень, расплескав по долине коричневые и желтые пятна. Они сидели среди руин того, что когда-то было замком, в ожидании сумерек.       — Лучше ни на что не надеяться, — резюмировал Аскеладд. — Иначе вы станете ограниченными в своих действиях. Они жестоко с вами расправятся.       — Молодёжь не должна так говорить, — ответил легат. — Где твоя вера в лучшее?       Ветер трепал их плащи; Аскеладд поправил нагрудник, который был последним подарком мамы. Благодаря нему холод переносился легче.       — Она давно обратилась в пепел. Прямо как моё имя.       В тот же день он попрощался и в одиночестве вернулся в Данию.        Родичи отца и слова против не сказали, когда он избавился от всех крыс, чтобы предотвратить распространение слухов. С остальными братьями он также быстро разобрался. Первый напился до беспамятства и свалился в канаву неподалеку от деревни, тем и закончив. Второй тяжело заболел и обезумел, крича, что во всем виноват некий яд, а вовсе не боли в животе. Он был благодарен, когда Аскеладд пронзил его своим мечом, тем самым избавив от страданий. Остальные пали в бою.       Никто не был против, когда он стал главой. Все знали о его доблести, амбициях и хитрости в сражениях. Вскоре он завоевал еще больше городов, его могущество росло с той же скоростью, с какой гас интерес к жизни. Годы шли, волосы редели, борода становилась гуще…       В конце концов он отдал свое место дяде и отправился в открытое море к сражениям и богатству, которое прибрали к рукам длиннорукие лорды.              Честно сказать, такая жизнь казалась бессмысленной. Бесконечные поиски славы, страстей битвы, Вальгаллы и потом смерти. За каким-то чертом он снова вспомнил Арториуса и, желая избавиться от назойливых мыслей о нем, решил переждать ночь за одним из высоких холмов.       — Ты странный, — послышался рядом чей-то голос. Угрюмое лицо, копна черных растрепанных волос — парень был всего на пару лет моложе него. — Всегда один.       — Хм? — надо же, кто-то из его шайки прожил достаточно долго, чтобы заметить. Аскеладд отказался от рога полного вина, который предложил незнакомец. Тот, к слову, был очень крупным для своего возраста. Одна только его мощная рука могла размозжить чей-то череп. — Не выносишь человека, предпочитающего чистить уши от шума, а глаза — от тупых пьяниц?       — Ты всегда был трезвенником, прямо как те чертовы священники, — ответил тот. Окинув рог мимолетным взглядом, он сделал большой глоток. — Ты отличаешься от лидеров, за которыми я раньше шел.        — И за сколькими ты шел?       — Тремя. Все были чересчур самоуверенны. Я убил последнего в битве, — он убрал рог. — Никогда особо не думал о людях, ведших меня в бой, пока тебя вот не встретил. Ты ешь и пьешь совсем немного, на награбленное золото тебе плевать. И глаза у тебя какие-то мертвые.       Этот парень изучил его слишком хорошо. Ладонь Аскеладда легла на рукоять клинка.        — Как звать тебя? — спросил он, отойдя на пару шагов, но так, чтобы суметь достать его первым.       — Бьерн, — ответил тот, доставая из-за пазухи гриб. — Пора бы запомнить имена своих людей.       — Только если впечатлишь меня, — усмехнулся в ответ Аскеладд. Не теряя зря времени, он молниеносно бросил в Бьерна ножны и наставил клинок. Он заставит заткнуться этого громилу-шута.               Бьерн присягнул на полную верность только после третьего спарринга. Да, только спустя пять лет его пребывания в банде, Аскеладд узнал его имя. Он умело использовал более массивное телосложение своего соперника в бою себе на пользу: легко уворачивался от ударов, кружил вокруг него, выводя из себя. В конце концов он нанес ему решающий удар, Бьерн рухнул на колени; кончик меча Аскеладда смотрел ему в шею.              — О чем думаешь, паршивец? — спросил Аскеладд, смотря как Бьерн перетаскивает остатки награбленного добра в общую кучу. Остальные уже вовсю праздновали жарки́м и элем у костра.       — Я не вправе задавать вопросы, но это до сих пор не выходит из головы. Тебе ведь все это нахер не надо, — ответил тот, пропуская блестящие монеты сквозь пальцы. — Ни славная смерть, ни мечты, ни богатство, ни власть над этими людьми тебя не интересует, так зачем все это? Очередной день-ночь, чтоб похандрить в одиночестве?        — Продолжишь следовать за мной, чтоб узнать ответ? — сказал Аскеладд, тоже пересыпая остатки золота в кучу рядом с хижиной, в котором некогда жили они с мамой. Какая ирония, подумал он. Это ведь та самая дыра, в которую бросили их с мамой, казалось, целую жизнь назад.       Вместо ответа Бьерн протянул ему красную мантию, которую снял с последнего убитого ими лорда, и прошел мимо.       — Слышал от служанок, что ночью пойдет снег. Отогрейся, прежде чем снова отправиться в путь, — бросил тот за спину и скрылся с глаз.       Аскеладд так ни разу и не посмотрел на него, лишь набросил на плечи мантию и уставился на беззвездное небо.              — Когда твоя мать погибла? — одной ночью в море спросил Аскеладд. Вскоре они должны будут присоединиться к армии йомсвикингов и через две недели сразиться со знаменитым Торкеллем.       — Мне было девять. Один из моих братьев убил ее, — ответил он, протирая лезвие. — Спутал с лисой по пьяни, порубал вот так на куски, — он изобразил сначала то своего брата, то лису, да с таким серьезным лицом, что Аскеладд усмехнулся. — Мы с моим младшим братом натравили местных на этого ублюдка, так что он сдох тем же образом. Во время разборок погиб и младший, а я не захотел вести в одиночку домашнее хозяйство, поэтому теперь я здесь.       — Ты любил ее?       — Да не особо. Но я скучаю по ее луковому супу. Пытаюсь иногда воссоздать его рецепт сам, но все-таки махать мечом у меня выходит лучше.       — Да, тебе такое занятие не идет.       — Нисколько, — Бьерн бросил взгляд на свой меч. — Но порой я думаю о ней. Бесит, что она не может попасть в Асгард, как и все мы.       Впереди простиралась непроглядная чернота. Аскеладд вспомнил ночи, когда он вместе с матерью, держа ее за руку, точно так же плыл в Уэльс. Темнота всегда сменялась пламенем рассвета.       «Мы повернуты к будущему спиной, подобно тому, как гребут весла», — как-то раз сказала она. — «Мы всегда видим только то, что оставили позади, и не можем видеть, что ждет впереди».       — Мы стареем, Бьерн, — в шутку сказал Аскеладд. — А мечты все те же.       — Если мы не будем за них держаться, то что еще нам остается?              С тех пор прошло почти десять лет, и Аскеладд почти нашел ответ. В ту ночь он не смог заснуть, встревоженный собственными мыслями о том, правильный ли путь выбрал для себя. Верно ли выбрал жизнь, противоположную той, о которой мечтала Лидия, выбрал каждый день бросать вызов этому пропащему миру. Тот человек, тот странный ублюдок — что же такого он знал, видел, что заставило сказать его те слова тогда? Что заставило его отказаться от славной смерти ради тех, ничего не значащих ничтожеств?       Каково это — проснуться однажды, только чтобы последовать за ним, идти совершенно по другому пути в первый раз? Так много чертовых вопросов рождалось из-за его консервативных решений.       Тот человек, Торс, Йомский Тролль, одним своим словом уничтожил все, ради чего Аскеладд жил, чего добивался, и ему чертовски хотелось узнать, почему. Он был великим воином, но что-то в его голосе, словах, в его последних действиях было таким, что заставляло Аскеладда ломать голову о всех последующих десятилетиях, что он прожил… если это можно назвать жизнью, конечно.       Ему снился Арториус, который почему-то вдруг принял лицо Торса. Тот восседал верхом на коне, замахнувшись мечом, а он, Аскеладд, стоял сзади, совсем рядом.       Дверь позади него распахнулась, послышались мягкие шаги. Аскеладд выжидал. Он слышал короткие прерывистые вдохи — дыхание ребенка. Прошлое наконец настигло его, повернуло уродливую самодовольную голову в его сторону. Ребенок, убивший своего отца, получит по заслугам. Он мог видеть отблеск клинка от света факела на стене. Аскеладд ждал.       Но дверь вдруг закрылась, напряжение спало. Аскеладд открыл веки и уставился на стену перед собой. Никакой крови. В этой разграбленной до нитки лачуге был только он, соломенная подстилка да свет от факела. Он выглянул наружу — на улице стоял тот ребенок, подрагивающий под тяжестью меча.       — Я Торфинн, сын Торса, вызываю тебя на дуэль, — запальчиво прокричал мальчишка, видимо, чтоб набраться смелости.       Аскеладд взглянул на Бьерна — тот лишь пожал плечами. Торс оставил после себя мальчика, которым ему никогда не было суждено стать.       — Я принимаю твой вызов, — зевнул Аскеладд, понимая про себя, что во что-то все-таки верит.