Клинок в детской руке

Утро в доме наступало без опоздания. Слуги уже давно проснулись, и завтрак был подан ровно в семь. За длинным дубовым столом сидели Кенго, Натан, Ичиро и Ниэль. Место Сэма оставалось пустым — снова температура, снова слабость. Кенго бросал редкие, но тёплые взгляды на Ниэля, который спокойно, почти механически ел, не поднимая глаз. Он знал, что отец следит за каждым его движением. — Ниэль, — раздался холодный, звенящий голос Натана. — С сегодняшнего дня у тебя добавляется ещё один блок тренировок. Первая будет после обеда. Ниэль не поднял головы. Только слегка кивнул. — Понял, отец, — отозвался он, как всегда спокойно. — Я хочу видеть прогресс, — продолжил Натан, откинувшись на спинку стула и облизнув губу с той самой своей жуткой улыбкой. Ичиро нахмурился, опустив глаза в тарелку. Кенго тихо вздохнул, но промолчал. Его взгляд скользнул по лицу Ниэля — усталому, но всё так же собранному. Он хотел что-то сказать, но не стал. Не сейчас. Не при Нате. Позавтракав, Ниэль аккуратно сдвинул свою тарелку и оставшуюся часть еды с общего блюда собрал в отдельную посуду. Слов не требовалось — все знали, для кого это. Он поднялся из-за стола и молча вышел. На втором этаже, в их комнате, было тихо и тепло. Сэм полулежал в постели, укрывшись почти с головой. Лоб был горячим, а нос снова заложен. — Сэмми, я принёс, — просто сказал Ниэль, присаживаясь рядом. Он поставил еду на тумбочку, а затем осторожно помог брату приподняться. Сэм посмотрел на него сквозь усталость, но всё равно слабо улыбнулся. — Спасибо, Ниэль… ты ведь тоже не ел досыта, да? — Я не голоден. — Ты врёшь. Как всегда. Ниэль ничего не ответил. Он просто поправил одеяло и сел рядом, пока Сэм медленно ел, делая паузы после каждого кусочка. Сэм доедал маленькими кусочками, когда Ниэль наконец заговорил: — После обеда меня не будет. Сэм оторвался от ложки и нахмурился. — Почему? — Отец сказал, у меня будет новая тренировка. Теперь ещё одна, после обеда. — Но… ты же и так целыми днями где-то, — голос Сэма задрожал. — А если мне станет хуже? — Йонас будет рядом. Или папа, если освободится. Я постараюсь вернуться быстрее. — Мне не нужен Йонас… Я хочу, чтобы ты был, — Сэм отвернулся, шмыгнув носом. Ниэль посмотрел на брата с тем самым взрослым, почти ледяным спокойствием, которое в нём жило с самого рождения. Но теперь, в этом взгляде, сквозило что-то большее — усталость. И скрытая, очень тихая вина. — Я должен, Сэм. Это не обсуждается. Сэм ничего не ответил. Просто лег обратно, отвернувшись к стене. Ниэль накрыл его, поправил одеяло, и, прежде чем уйти, тихо сказал: — Я вернусь. Обещаю.

♡ ♡ ♡

Перед обедом были обычные уроки. Ниэль сидел с Ичиро в библиотеке, где старший брат пытался понять математику, но мысли рыжего мальчика блуждали где-то далеко. Цифры путались, а уравнения казались бессмысленными. В голове крутились слова Сэма, его грустный взгляд, горячий лоб и хриплый голос. Когда часы пробили полдень, уроки завершились, и Ниэль быстро отправился переодеваться. Он уже знал: если опоздает — будет наказан.

♡ ♡ ♡

После обеда Ниэль спустился вниз один, Натан срочно куда-то ушёл по работе. Его шаги эхом разносились по узкой лестнице, ведущей в глубины дома. Тусклый свет ламп отбрасывал на стены длинные, искривлённые тени. Воздух был тяжёлым — пропитанным металлом, пылью, и чем-то ещё... чем-то, от чего по спине пробегал холодок. Запах крови. Пол подвала был застелен плотным брезентом, в пятнах — старых и свежих. Стены были ровно обвешаны оружием: от тонких скальпелей и длинных игл до мясницких топоров и гнутых пил. Каждое лезвие сверкало под лампами, как будто только что было наточено. В углу — стол с идеальным порядком: инструменты, бинты, металлические чаши. Ниэль вошёл бесшумно, как его учили. Его взгляд остановился на женщине, стоявшей у стола. — Ты пришёл, — голос Лолы Малкольм был спокойным, почти ласковым, но под этим тоном чувствовалась сталь. Она выглядела странно — слишком аккуратно одетая для таких условий: белая рубашка, тонкие перчатки и волосы собраны в тугой хвост. Лицо — как у фарфоровой куклы. Без возраста. Без жалости. — Сегодня мы начнём с основ, — сказала она, даже не повернувшись. — Ты будешь учиться правильно держать нож. Не для того, чтобы защищаться. А чтобы делать это чисто. Элегантно. Ниэль молча кивнул. — Ты понимаешь, зачем ты здесь? — Да, — тихо отозвался он. — Чтобы стать тем, кого хочет видеть отец. Лола обернулась. Её улыбка была пугающе мягкой. — Хороший мальчик. Надеюсь, ты быстро учишься. Она протянула ему нож с узким, блестящим лезвием. Тот, что резал быстро и почти бесшумно. Он был слишком большой для маленькой руки пятилетнего ребёнка, но Ниэль сжал его крепко. — Теперь… подойди. Урок начинается. Ниэль стоял в подвале, сжав в маленькой руке нож. Он был тяжёлым и холодным, и пальцы дрожали не от страха — от напряжения. Лола Малкольм смотрела на него как скульптор на ком грязи, из которой должна выйти форма. Пока она этого не видела. — Смотри, как ты держишь лезвие, — сквозь зубы прошипела она. — Это не вилка, мальчик. У тебя рука, как у дохлой куклы. Ты хочешь убить — а выглядишь так, будто извиниться собираешься. Она подошла вплотную, рывком схватила его за запястье, силой разворачивая ладонь. Её ногти впились в кожу. — Вот так. Смотри. Чувствуешь вес? Баланс? Если он соскользнёт — ты себе вспорешь внутренности, а не кому-то другому. Хочешь этого? — Нет, — тихо, почти шёпотом. — Тогда не ной. Стань тверже. Ниэль сглотнул. Поправил хват. Попробовал снова. Первый удар — слишком медленный. Второй — слабый. Третий — в неверную точку. Манекен, сделанный из плотной ткани и обтянутого резины, едва дрогнул. *ХЛЁСТ!* Резкий удар деревянной указкой по плечу. Ниэль пошатнулся, но не вскрикнул. — Ты слабый. Ты размазня, — голос Лолы был холоден, как лёд, но в нём сквозило раздражение. — Тебя отец тренирует, чтобы ты стал клинком. А ты — сырая проволока. — Я стараюсь, — ответил Ниэль, зубы стиснуты. — Этого мало. *Стараться* — это для больных и сломанных. Ты не имеешь права на *стараться*. Только на *делать*. Или ты просто бесполезный кусок мяса, и твой брат больше пригодится отцу, чем ты. Он вздрогнул. Лицо стало мраморным. Ни одной эмоции. Ни одной слезы. Только кивок. — Десять ударов. Каждый в цель. Если хоть один будет неточным — начнёшь сначала. Пока не сделаешь безошибочно. Понял? — Да. Он бил. И с каждым разом — резче. Жёстче. Он вкладывал в удары не злость — он не умел злиться. Только задачу. Он был не мальчиком. Он был приказом. Когда Ниэль нанёс последний, десятый удар, и ткань манекена разошлась ровно по центру живота, в подвале раздался знакомый, лениво тягучий голос: — Ну что, Лола, он хоть на что-то похож, или всё ещё кусок сырого фарша? Ниэль резко обернулся. У стены стоял Натан — в идеально сидящем костюме, с пренебрежительной полуулыбкой. В уголке губ — циничное веселье. В его взгляде не было ни гордости, ни тепла. Только оценка. Как будто он смотрел не на сына, а на вещь, в которую вложил деньги и время. — Похож, — отозвалась Лола без тени уважения, — если сильно прищуриться. Натан подошёл ближе. Медленно, не спеша. Его ботинки глухо стучали по брезенту, местами влажному от тренировок. — Он медленный, — он посмотрел на Ниэля сверху вниз. — Удары точные, но без характера. Как будто режет торт, а не человека. — Это его первая тренировка, — напомнила Лола сухо. — И, между прочим, не самая провальная. Натан усмехнулся и остановился в шаге от сына. Его лицо замерло, изучая Ниэля. — Смотри на меня. Ниэль поднял взгляд. Голубые глаза встретились с чужими, такими же, но холодными. В зеркале отражалось то, чем он должен стать. — Тебе надо быть лучше, Ниэль, — голос Натана стал ниже, почти бархатным. — Быстрее, жёстче, умнее. Я не собираюсь растить жалкое подобие. Мне нужен клинок. Понимаешь? — Да, отец. — Тогда не подведи меня. В следующий раз я сам тебя проверю. И если ты промахнёшься... — он наклонился ближе, и в его улыбке появилась нечто звериное, — я покажу тебе, что такое настоящая боль. Он развернулся и пошёл к выходу. — Продолжай, Лола, — бросил он через плечо. — У тебя сегодня неплохой материал. Пока. Дверь захлопнулась. Ниэль выдохнул только тогда, когда его шаги растворились наверху. Он не плакал. Он не дрожал. Только нож в руке сжал крепче. Слишком крепко. Лола смотрела на него в тишине. — Пойдёшь далеко. Или сгоришь на полпути. Но гореть ты будешь красиво, — произнесла она, почти с уважением. — Свободен.

♡ ♡ ♡

Сэм лежал на кровати, подложив под голову сложенное вдвое одеяло. В комнате было тихо, только из приоткрытого окна тянуло тёплым вечерним воздухом. На тумбочке стояла пустая чашка — Йонас недавно занёс обед и настоял, чтобы Сэм хоть что-то съел. Он уже начал клевать носом, как вдруг дверь мягко приоткрылась, и в комнату вошёл Натаниэль. Молча. Спокойно. Как будто ничего не произошло. Только вот шаги у него были чуть тяжелее обычного, и плечи — чуть ниже. Сэм сразу проснулся, подняв голову. — Нилли! Ниэль кивнул, устало улыбнувшись брату. Закрыл за собой дверь и снял обувь, медленно, будто каждая мелочь требовала сосредоточенности. — Ты долго… — начал Сэм, затем осёкся. — Ты сильно устал? — Нормально. Он прошёл к кровати и сел на своё место, скинув рубашку. Под светом лампы стали видны тонкие, свежие ссадины на руках, и небольшой порез на ключице, уже успевший затянуться. Сэм осторожно дотронулся до брата. — Это… из-за ножа? Ниэль кивнул. — Ошибся в стойке. Лола злилась. Сэм нахмурился. — А отец?.. — Приходил в конце. Смотрел, — он замолчал на секунду. — Сказал, что я должен быть быстрее. И если не справлюсь — он покажет мне “настоящую боль”. Комната погрузилась в тишину. Сэм шмыгнул носом и прижался ближе. — Я не хочу, чтобы он тебя трогал… — Ничего. Я справлюсь, — почти шёпотом ответил Натаниэль. Они легли вместе, как всегда, Сэм уткнулся лбом в плечо брата, а Ниэль смотрел в потолок, долго, не моргая. — Главное, что ты тут, — тихо сказал Сэм. — Всё остальное… неважно. Ниэль ничего не ответил. Но обнял Сэма одной рукой — крепко, как мог. Уже после ужина, в комнате царила полумгла, только ночник у кровати мягко светился жёлтым, отбрасывая тени на стены. Близнецы лежали рядом на одной кровати — Сэм уже почти задремал, тихо посапывая, уткнувшись лбом в плечо брата. Ниэль не спал. Он просто смотрел в потолок, сосредоточенно, будто пытался сосчитать невидимые трещины в штукатурке. Тихий стук. Очень осторожный, как будто кто-то боялся разбудить больного. Ниэль сразу поднял голову. Сэм сонно пошевелился, но не проснулся. Дверь открылась, и в проёме появился Кенго. На нём всё ещё был костюм, только пиджак он снял, засучив рукава белой рубашки. Лицо было уставшим, но тёплым. Его взгляд сразу упал на детей. — Вы не спите? — негромко спросил он, подходя ближе. — Почти, — отозвался Ниэль. Голос был ровный, но в нём проскользнула едва заметная мягкость, когда он смотрел на папу. Кенго присел на край кровати, рядом с ногами сыновей, и положил ладонь на голову Сэма, аккуратно отодвинув выбившуюся прядь волос. — Он спит крепче, когда ты рядом, — сказал он, не глядя на Ниэля, но было ясно, что это адресовано именно ему. — Даже когда вы были совсем крохами. — Я всегда с ним, — тихо. Кенго кивнул. Потом задержался взглядом на руках старшего — взглядом внимательным, цепким. Он заметил тонкие ссадины, потёртость кожи. — Ты не порезался глубже? — негромко. — Нет. Только царапины. Кенго провёл ладонью по его голове — жест короткий, почти случайный. Но в нём была вся забота, которую Ниэль получал только от него. — Я не должен был позволить отцу так с тобой поступить в первый же день, — сказал он тише, почти с горечью. — Прости меня. Ниэль нахмурился, но не отстранился. — Это не ты должен извиняться. Они на мгновение встретились глазами. И в этот момент ни один из них не был ребёнком или взрослым — просто два человека, которые не могут защитить друг друга так, как им хотелось бы. — Завтра ты отдыхаешь, — спокойно, но твёрдо произнёс Кенго. — Пусть отец хоть что говорит. Я позабочусь об этом. Ниэль хотел возразить — но не стал. Только чуть сильнее прижал к себе Сэма. — Хорошо, папа. Кенго встал, убрал одеяло на место, поправил подушку, будто не мог просто так уйти. И наконец сказал: — Спите. Я рядом, если что. Он вышел так же тихо, как и вошёл, прикрыв за собой дверь. В комнате снова стало спокойно. Ниэль закрыл глаза. И впервые за весь день ему стало немного теплее.

♡ ♡ ♡

Когда Кенго открыл дверь в их спальню, комната уже тонула в мягком полумраке. Горела только настольная лампа у кровати, отбрасывая тёплый свет на стены. Тень от фигуры на кровати легла на стену длинным силуэтом — Натан уже ждал, развалившись на подушках с книгой в руке. Услышав шаги, он поднял взгляд. И, к удивлению Кенго, на губах Натана появилась лёгкая, почти игривая улыбка. — Наконец-то, — протянул он. Голос был мягкий, мурлыкающий. — Я уж думал, ты снова завис с Йонасом. Кенго чуть улыбнулся, закрывая за собой дверь. — Дети заснули. Ниэль сильно устал… но держится. Как всегда. Натан усмехнулся, отложил книгу в сторону и протянул руку. — Хватит о детях. Иди сюда. Этот голос… Кенго знал его. Не опасный, не ледяной. Сейчас Натан был в том редком состоянии — спокойном, почти нежном. В такие моменты он казался другим человеком. Кенго подошёл ближе, сел на край кровати. А Натан притянул его к себе, прижав к груди, зарывшись носом в его волосы. — Пахнешь ромашкой, — пробормотал он. — От Сэма? — Да. У него опять был жар. Я делал отвар. Натан ничего не ответил, только сильнее прижал его к себе, прижимаясь щекой к его виску. — Ты слишком добрый, Кен… — выдохнул он. — Иногда это раздражает. А иногда… бесконечно приятно. Кенго чуть замер, зная, как быстро это настроение может смениться. Но пока оно держалось — он просто позволил себе обнять Натана в ответ. Аккуратно, с осторожностью, как будто прикасался к чему-то хрупкому. — Я люблю тебя, — почти беззвучно прошептал он. — Я знаю, — ответил Натан, и его пальцы скользнули под рубашку Кенго, тёплые и властные. — Поэтому ты и терпишь всё это. Он усмехнулся, не злобно — искренне, даже с тенью тоски. — Ты ведь знаешь, что я тоже тебя люблю? Кенго не ответил. Но он остался — прижавшись ближе, уткнувшись в его шею, позволяя себе верить этим словам. Хоть на одну ночь. Кенго лежал на боку, его голова покоилась у Натана на груди. Тот гладил его по спине, медленно, чуть лениво, как будто бы это было чем-то совершенно естественным. Его пальцы несли тепло, и в этой простоте был покой — тот, что Кенго мог позволить себе только в такие редкие ночи. — Помнишь, как мы встретились? — вдруг спросил Натан, голос был низкий, почти шепот. Кенго приподнял голову, удивлённо взглянув на него. — Ты серьёзно сейчас? — Ага. Удивительно, но помню. Кенго мягко улыбнулся, опускаясь обратно на грудь любимого. — Ты тогда с таким лицом на меня смотрел… как будто выбирал, сожрать или пожалеть. — Я всегда выбираю оба, — хмыкнул Натан. — Но тебя я почему-то не захотел ломать. — Пока, — спокойно уточнил Кенго, прижимаясь щекой к коже. Натан усмехнулся, но не ответил. Он знал, что Кенго прав. Он мог быть ласковым, страстным — но это была та самая грань, которую он едва удерживал. — Ты… правда меня любишь? — тихо спросил Кенго, почти не дыша, будто боялся, что вопрос разрушит всё. — Да, — отозвался Натан быстро, без пауз. — По-своему. Не так, как ты, Кен. Я не умею по-другому. Он наклонился, поцеловал Кенго в висок — удивительно бережно. — Но ты — мой. Навсегда. Это достаточно? Кенго закрыл глаза. — Это… всё, что у меня есть. Они замолчали, и в этой тишине Кенго слушал, как бьётся сердце Натана. Мягко, ровно. Оно казалось надёжным — и таким опасным. Но в эту ночь, он позволил себе забыть о страхе. — Когда-нибудь ты сможешь быть таким… всегда? — прошептал он. Натан не ответил сразу. Только сильнее обнял его, закинув ногу на бедро Кенго. — Не знаю. Но сегодня — я твой. И ты не уйдёшь. Понял? Кенго кивнул, зарываясь лицом в его плечо. — Не уйду. Тепло от тела Натана обволакивало, словно тёплое покрывало. Он лежал на спине, одна рука под головой, другая — на талии Кенго, крепко, будто не хотел отпускать даже во сне. Его пальцы рисовали круги на коже, лениво, без спешки. Кенго скользнул выше, прижимаясь губами к его ключице, мягко. Натан вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Наоборот — пальцы скользнули в его волосы. — Ты не устаёшь быть таким? — пробормотал он, глядя в потолок. — Нежным. Мягким. Даже после всего этого дня. Кенго прижался щекой к его груди. — Я не умею по-другому. Только с тобой могу быть… собой. Натан наклонился, прижав губы к его лбу. Потом — к виску. Медленно, без спешки спускаясь ниже, будто изучая каждый миллиметр. — И только со мной ты иногда боишься, — прошептал он, почти с усмешкой. — Иногда, — честно ответил Кенго. — Но даже тогда… я тебя люблю. Натан приподнялся на локте, смотря в его глаза. Несколько секунд — как вечность. Затем он опустил голову и поцеловал его в губы. Долго, мягко, не требовательно — так, как делал это очень редко. Не как собственник. Как человек. Кенго выдохнул в поцелуй, ладони легли ему на грудь. Они будто разговаривали молча — касаниями, дыханием, взглядами. Мир за пределами комнаты исчез. Остались только они. — Ты чувствуешь, что живёшь? — спросил Кенго, когда их лбы соединились. Натан провёл большим пальцем по его скуле. — Только когда ты рядом. Только в такие ночи. Он склонился вновь, целуя его медленно — в губы, в шею, в плечо. Целуя, будто это была молитва. И Кенго отвечал, сдерживая слёзы, не от боли — от того, как сильно он хотел, чтобы это *длилось*. Натан целовал его медленно, сдержанно, но в этом был голод — тихий, напряжённый. Голод по телу, по близости, по тому редкому ощущению, когда никто не требует, никто не дерётся за контроль. Кенго знал этот взгляд — когда глаза Натана темнели, а пальцы становились чуть крепче, будто он боялся, что всё это исчезнет. Что Кенго исчезнет. — Слишком долго ждал, — прошептал Натан, срываясь с его губ на кожу шеи. — Слишком долго держал себя в руках. Он прижался крепче, ладони легли под рубашку Кенго, медленно раздвигая ткань. Каждый жест был осознанным, контролируемым — как у охотника, который знает свою цель наизусть. Но в нём не было боли. Только страсть и что-то почти нежное, спрятанное под слоями ярости, что он носил днём. Кенго не сопротивлялся. Он прижимался ближе, позволяя себя коснуться, обнажить, ощутить каждое движение, каждый вдох. Натан легонько укусил его за ключицу, провёл языком по чувствительной коже, а затем — по шее, ниже, туда, где кожа тонкая и теплая. Его рука скользнула вдоль талии, вниз, находя любимые линии тела. — Ты мой, — прошептал он в кожу Кенго, тяжело дыша. — Всегда был. — И всегда буду, — выдохнул тот, запрокинув голову, позволяя Натану делать с ним всё, что тот хотел. Тела сплелись в едином ритме — жадно, медленно, с паузами на поцелуи, на выдохи, на взгляд. В этом не было спешки — только необходимость быть рядом, чувствовать, что они живы. Когда всё закончилось, Кенго лежал, прижавшись щекой к плечу Натана. Его волосы были влажными, дыхание — ещё не выровнялось. А Натан… смотрел в потолок, как будто пытался что-то осознать, прочувствовать до конца. — Такие ночи… — пробормотал он. — Заставляют меня бояться, что я всё сломаю. Кенго положил ладонь на его грудь. — Если и сломаешь — я останусь. Чтобы собрать тебя по кусочкам. Натан усмехнулся, потянулся и поцеловал его в висок. — Глупый. — Влюблённый, — тихо, с усталой улыбкой сказал Кенго. Они остались лежать так, в полумраке, под одеялом, где дыхание становилось всё спокойнее, а тишина — крепче. До тех пор, пока не придёт утро. И с ним — новая грань Натана.